Жемчужина у моря. Часть вторая. Из Одессы с любовью

Кривцов покачал головой и категорично сказал:

– Раз состоянию Иоффе ничего не угрожает, мы забираем его прямо сейчас. Вы сделали все, что могли, и Родина вам благодарна. Дальше – наша юрисдикция.

– Да что вы такое говорите? – возмутился Филипп Филиппович. – Я же вам объясняю, это уникальный случай! Быть может, улучшение состояния – временный эффект, и…

– Всего доброго, доктор, – Нечаев похлопал Шиганова по плечу, после чего вытащил из кармана рацию. – Машину, двух человек и носилки на третий этаж «Склифа». Чем быстрее, тем лучше.

Доктор хотел было вновь возразить, но понял, что это бесполезно.

– Хотя бы не говорите ему лишнего, – обреченно пробормотал Филипп Филиппович. – Ни про то, где он находится, ни про то, сколько времени прошло. В лучшем случае вы введете его в состояние шока. В худшем – сведете с ума.

– Мы сами разберемся, – невозмутимо ответил Кривцов. – И повторяю еще раз: забудьте все, что видели. Не забудете сами – мы с удовольствием вам поможем.

***

Следующие два-три часа прошли для Иоффе в полнейшем непонимании. Вскоре после того, как он, к собственному ужасу, обнаружил, что потерял левый глаз и оповестил об этом весь третий этаж института Склифосовского, в палату вбежали еще двое милиционеров и под чутким надзором Кривцова и Нечаева переложили Моше на носилки. И, хотя Япончик все еще ничего не понимал и с трудом владел собой, он до последнего старался оказать достойное сопротивление, сначала перечисляя, что он думает про матерей всех присутствующих, а затем тщетно пытаясь побить носильщиков единственной рабочей рукой.

Когда Кривцов и Нечаев поняли, что в столь возбужденном состоянии Моше наверняка привлечет к ним излишнее внимание, они подозвали к себе какого-то санитара, что-то ему шепнули, и через пару минут он вернулся со шприцем, наполненным неизвестной субстанцией. Бесцеремонно оттолкнув всеми силами пытавшегося помешать ему Филиппа Филипповича, Нечаев пропустил санитара к носилкам. Тот распорядился перевернуть Моше на живот, после чего вколол ему содержимое шприца. Через мгновение Иоффе вновь потерял сознание.

***

Очнулся Моше привязанным к деревянному стулу в сыром подвальном помещении, освещаемом одной лишь тускло помаргивавшей лампочкой, так и норовившей оторваться от тонкого провода на потолке. Кроме него в комнате располагался лишь небольшой деревянный стол с пепельницей посередине и еще два стула напротив. Напрягшись изо всех сил, Иоффе смог пошевелить головой и огляделся: окон здесь не было, а кроме описанной ранее фурнитуры помещение могло похвастаться лишь голыми каменными стенами. Выход из подвала находился слева от Моше: узкая лестница без перил кончалась громоздкой стальной дверью, за которой прямо сейчас велась оживленная дискуссия, причем на повышенных тонах. Япончик, хоть и с трудом, но смог расслышать обрывки фраз:

– Что… мне предлагаешь? С ним? Это неоправданные… Да он нас… при первой возможности!

– Дима, твою… Не понимаешь! Он … вариант! Пока… на крючке, … все, что захотим!

Тут дверь распахнулась от тяжелого удара ботинка. За ней оказались те двое, что приходили к Иоффе в больнице. Тот, что был постарше, первым зашел в подвал и, повернувшись к Младшему, раздраженно бросил:

– Будь по-твоему… Но помяни мое слово – уже скоро ты пожалеешь о своей бредовой затее!

Было видно, что Младшего обрадовали слова Старшего, хоть он и не подал виду. Двое в милицейской форме, спустившись по лестнице, прошли ко столу и сели напротив Иоффе. Старший тут же закурил, достав из пиджака две пачки «Парламента» и бросив их на стол. Младший тем временем повернулся к Япончику и заговорил, должно быть, самым что ни на есть галантным и вежливым образом:

– Моше Ааронович, доброго вам дня. Поздравляю, кстати, с выздоровлением. Отлично выглядите.

– Ага, – пробормотал Иоффе. – Пизда вместо глаза, а на лице будто слон прыгал. Просто прекрасно выгляжу. Не могли бы вы в Голливуд позвонить? Скажите, что нашелся тот, кто всем Марлонам Брандо просраться даст!

– Очень рад, что вы не теряете чувство юмора, – вполне искренне усмехнулся Младший. – Чтобы наша беседа проходила более продуктивно и честно, позвольте представиться. Меня можете называть капитан Кривцов, а рядом сидит майор Нечаев. И вообще, если есть какие-то пожелания, – не стесняйтесь. Мы – гуманная контора, и стараемся никого не обидеть.

– Гуманизмом так и прет, – саркастично протянул Япончик. – Мало того, что вытащили из больницы и привели в какие-то застенки, так еще и привязали. Нет, вы подумайте! Того, кто еще пару часов назад под себя гадил – наручниками к стулу!

– Оставлять вас в больнице было бы небезопасно, – мрачно произнес Нечаев. – Что же насчет наручников – так это вы себя вините, товарищ Иоффе. Слишком уж рано вы восстановили свои жизненные силы. Мы про ваше коварство наслышаны – вдруг захотите сбежать от своих спасителей?

«Дима…», – попытался было успокоить распалившегося майора Кривцов.

– Че «Дима»? Я уже сорок лет как Дима! Ты вообще представляешь, сколько на этого бандерлога было казенных средств потрачено? Вить, Ленина в мавзолее содержать дешевле! Мы его, получается, с места катастрофы вывезли, в лучшую больницу страны транспортировали, два года над ним кружились главные светила медицины, а он еще и недоволен?!

– Как это… вывезли? Куда? – осторожно спросил Иоффе.

– В Москве ты, Япончик! Был в Институте Склифосовского, а сейчас в отделении милиции номер сорок!

– А вы, – Моше обвел взглядом Кривцова с Нечаевым, – советские милиционеры?

– Не совсем, – поторопился ответить капитан, боясь, что его чересчур нервный коллега в очередной раз сорвется на Иоффе. – Мы – разведчики. Так сказать, серые кардиналы. Защищаем Родину без ее ведома.

– Так вы от Вадима? – понимающе кивнул Япончик. – Если нужны документы – я понятия не имею, что с ними произошло. Думаю, что сгорели в пожаре.

– Этот ублюдок предал нас и действует в собственных интересах! – вдруг рявкнул Нечаев. – Мы уже несколько лет гоняемся за ним! И документы не сгорели, Вадим умыкнул их у тебя из-под носа!

– Мы еще не знаем наверняка, – поспешно добавил Кривцов, – но эта версия рассматривается. Поверьте, найдя медальон, Вадим станет слишком опасен.

– Чем же? – хохотнул Моше. – Доведет до инфаркта всех скупщиков краденого, когда покажет им настолько дорогую побрякушку?

– Информация о медальоне – военная тайна, и тебя мы в нее посвящать не намерены, – ответил Нечаев. – Однако ни Вадима, ни медальон без твоей помощи – по крайней мере так думает капитан Кривцов, найти не получится. Поэтому мы предлагаем вам сотрудничество…

– С чекистами? Увольте! – картинно закатил единственный глаз Иоффе. – Да я с нашей милицией – и то работать отказался! А с подпольными крысами…

– Прямо-таки не работал? – невесть откуда в руках Нечаева оказалась толстая папка. – А что насчет Сары Остаповны Ваксман, вашей гражданской супруги? Или вы решили, что мы такие же узколобые, как одесская милиция? Как думаете, что будет, если это папка ляжет на другой стол – стол людей чином пониже, но исполнительных? Сколько светит вашей женушке?

– Товарищ майор, ну какое еще «сколько»? – коротко улыбнулся Кривцов. – Высшая мера наказания – расстрел. Еще и братца ее привлечем. На него, конечно, почти нет улик – но мы же найдем, если захотим, правда? А дочку – что уж поделать? В детдом!

– Когда вы любезничали, вы больше мне нравились, товарищ капитан, – мрачно ответил Иоффе.

– Кончились любезности, когда понял, что с вами по-другому никак, – невозмутимо ответил Кривцов. – К слову, вашего Борю, который затерялся после путешествия в Берлин, мы нашли. Вот копия одного документа, ознакомьтесь, – капитан вынул из кармана сложенный напополам лист, развернул его и разложил перед Моше. – В нем подтверждение того, что за Ваксманом-Младшим, ныне Гречко, установлена слежка, и скоро он отправится в Москву на допрос, где мы окончательно развяжем ему язык. Борис расскажет нам все необходимое для того, чтобы в виновности каждого из членов вашей веселой семейки не возникло сомнений даже у самого ярого скептика.

– Кого вы собрались допрашивать? Борю? – Япончик расхохотался. – Да он не знает ни хрена! А если и знает, то все равно ничего не скажет!

– Вот и проверим, товарищ Иоффе, – не поддался на провокацию Нечаев. – А вы, пока он едет, сидите и думайте над нашим предложением. Все, что мы просим – информация и ваши… специфические способности к ведению подпольной деятельности и знания о криминальном мире. Как бы я не противился предложению капитана Кривцова взять вас на работу, он прав – не запачкавшись, Вадима и медальон не достанешь. А мы пачкаться не можем – по чину не положено.

– Не будем отвлекать вас от раздумий, – Кривцов кивком показал, что разговор окончен, после чего встал из-за стола вслед за майором Нечаевым. – Приходите в себя, Миша. Все-таки два года прошло.

– Чего?! Сколько? Подождите… вы шутите? Нет, нет! Пожалуйста, скажите, что вы шутите! А ну стоять, сукины дети! Немедленно…

Иоффе уже никто не слышал. Дверь за разведчиками закрылась, оставив Моше в одиночестве.

***

– Не слишком жестко ты с ним? – обеспокоенно спросил Нечаев, когда дверь допросной закрылась. – Доктор же говорил…

– Плевать я хотел на инструкции, – жестко ответил Кривцов. – Клин клином вышибают. Поскорее приведем его в чувства – поскорее сможем сотрудничать.

– Думаешь, что он согласится? Эх, Витя, все-таки не нравится мне твоя затея. Ладно информацию выбить, но… заставить работать на нас? Он же криминальный элемент, причем крайне нестабильный!

– Совершенно верно, – кивнул Кривцов. – Но сейчас Иоффе – загнанная в угол крыса. У нас есть все рычаги давления на него. Он будет на нас работать, или в одночасье потеряет все, чем так дорожит. По крайней мере он так думает.

– А если догадается, что все это – большая афера? У нас ведь почти ничего нет на его жену и ее брата!

– Сейчас допросим Гречко, и у него не останется сомнений в том, что семейка Ваксманов у нас на крючке, – уверенно ответил Кривцов. – Главное – не дать ему узнать, что сейчас происходит с Пионерами и его супругой.

Пролог. История третья

Одесские старожилы с грустной улыбкой на лице вспоминали, что никогда не видели такого большого скопления людей, как пятнадцатого сентября восемьдесят девятого года на Таировском кладбище. Проститься с главным бандитом Одессы, Робин Гудом для горожан и головной болью для милиции, пришли, должно быть, все: толпы людей заполонили не только кладбище, но и весь Киевский район. Тем не менее, никого из Пионеров на похоронах не было: лишь только узнав о трагической гибели Япончика в авиакатастрофе от неизвестного «доброжелателя», подкинувшего записку с координатами места крушения самолета к дверям отделения милиции номер двенадцать, Сергей Тарасович Корнейко принял решение о начале пусть и довольно безрассудной, но все же сработавшей операции. В ближайшие два часа совместные силы всех одесских органов внутренних дел, а также проявившие инициативу ветераны службы и подкрепление из других областей одновременно ворвались во все заведения Пионеров. Была задержана и направлена в следственный изолятор почти вся «рабочая сила» банды покойного Япончика, а также несколько его приближенных. Те же, кто успел скрыться с места преступления, отсиживались на конспиративных квартирах или спешно покидали город, а особенно влиятельные – страну. Ранее Корнейко не мог осуществить подобное – ему был отдан прямой приказ сначала провести показательный суд над главарем банды. Теперь же, когда Пионеры были обезглавлены, ничто не связывало руки Сергею Тарасовичу.

Вскоре из небольшого прощального зала вышли работники кладбища с пустым гробом и торопливо понесли его вдоль длинных рядов могильных плит. Процессию сопровождали полные отчаяния вздохи, причитания и плач тех горожан, что каким-то неведомым образом прорвались к самому центру. Холодными взглядами провожали Иоффе в последний путь его бывшие подельники – Назар Сушко, глава Суворовских, Арташес Меликян, представлявший армянскую диаспору и взявший под контроль Донскую группировку Петр Ефимов по кличке Витязь, суровый мужчина сорока лет, не так давно вернувшийся из Афганистана. Вблизи авторитетов так же невозмутимо стояли их приближенные, лишь изредка неодобрительно косясь на окруживших процессию со всех сторон милиционеров. Тем не менее, бандиты сотрудников органов не боялись – с ними либо уже были заключены определенные взаимовыгодные договоренности, либо у стражей порядка не было на них весомых улик. Правило «сначала главарь – потом банда» распространялось не только на Пионеров, а главари, что очевидно, руки почти никогда не пачкали.

Напротив цвета криминального мира Одессы, возле самого входа в прощальный зал стояли двое: Начальник центрального отделения милиции Корнейко и младший лейтенант Паршин. Последний блестяще проявил себя в операции по задержанию Пионеров, заместив на посту руководителя своего непосредственного начальника, Сару Остаповну Ваксман, бесследно исчезнувшую незадолго до смерти Иоффе. Сергей Тарасович, как и областное руководство, прочил Паршину большое будущее и скорое поощрение в виде нового звания и новой должности.

– Знаешь, Саш, – протянул, закуривая, Корнейко, задумчиво глядя вслед все дальше уходившей вглубь кладбища процессии, – вот вроде и добились мы своего, а все равно на душе неспокойно…

– В чем дело, Сергей Тарасович? – недоуменно спросил Паршин. – Все прошло куда лучше, чем мы ожидали. Пионеров взяли почти без боя. Их «верхушка» пусть большей частью и избежала правосудия, но, даже если оно их в ближайшее время не настигнет, снова они нескоро из своих нор высунутся, если высунутся вообще. Что же до Иоффе… даже лучше, что он сдох, как собака. С живым бы мы еще долго мучились.

– Не знаю, Саш, – пожал плечами Сергей Тарасович, – так-то ты все складно говоришь, вот только Япончик же и хорошего немало сделал. Вон, смотри, как люди его провожают. Я последний раз такое в пятьдесят третьем видел, когда Сталина хоронили.

– Люди никогда себе кумиров выбирать не умели, – возразил Паршин. – Только за то Иоффе и любили, что он с нами воевал.

– Понимаю, – вздохнув, обреченно кивнул Корнейко, – и все же хотелось с ним как-то… по-человечески. К тому же, он остальных бандитов в узде держал. У него, в отличие от этих, – Сергей Тарасович небрежно махнул рукой в сторону собравшихся напротив авторитетов, – хоть какие-то принципы были. Уважал ли я их? Нет! Вот только те, что остались – совсем отмороженные. Представь, что сейчас начнется: передел, войны за то, кто станет главным… Одно радует – пенсия скоро. Уйду на заслуженный отдых – и разгребайте, как хотите. Кого только в преемники ставить – ума не приложу. Черт побери, куда же в такое-то время наша Сарочка подевалась? Она бы сейчас…

– К слову, Сергей Тарасович, – Паршин пугливо оглянулся по сторонам и некоторое время молчал, переминаясь с ноги на ногу, – я раньше не мог сказать, но сейчас…

– А сейчас с прощальной речью к одесситам обратится вдова покойного! – вдруг гаркнул в рупор неизвестно откуда взявшийся лучший ведущий Одессы Беня Спасский.

«Погоди, какая еще…», – оторопело пробормотал Корнейко.

– Это я вам и хотел сказать, – так же ошарашенно ответил Паршин.

Трое работников кладбища выволокли в центр микрофон и динамик. Вслед за ними на площадь вышла ослепительной красоты девушка. Вместо привычной милицейской формы сегодня она была одета в длинное черное платье, а ее обычно убранные в пучок волосы развевались по плечам.

«Это же…», – были единственные слова начальника отдела Корнейко. Сдавленно охнув, он едва не осел на пол, с трудом облокотившись на стоявший позади служебный автомобиль. Его подчиненные пусть и находились рядом, но ничего не смогли сделать – они и сами с трудом держались на ногах.

Подойдя к микрофону, Сара чуть испуганно оглядела собравшихся. Когда ее глаза встретились с потрясенным взглядом Сергея Тарасовича, она вдруг смутилась и виновато опустила голову. Тем не менее Ваксман собралась с мыслями и, откашлявшись, заговорила спокойным, хотя и немного дрожащим голосом:

– Здравствуйте, уважаемые одесситы…

– Погоди, да я ж ее знаю! – нисколько не стесняясь, толкнул своего стоявшего рядом подручного член банды Дыма. – Это легавая! Она на суде была, когда Витю на десятку упрятали! Япончик-то, получается, мусорнулся!

– Вы знаете, господа, за годы на службе у меня выработался прекрасный слух, поэтому сразу отвечу на обвинение. Да, я из милиции. Мое имя Сара Ваксман, я возглавляла отдел по борьбе с преступностью, – из голоса Сары исчезли дрожь и сомнение, и с каждым словом он звучал все жестче и холоднее. – Мы с… Мойшей были в неофициальном браке двадцать лет. Вы скажете, что это самый настоящий беспредел, что нам нет никакого оправдания, – Сара горько усмехнулась. – Да, так и есть. Но тем не менее, мы любили друг друга. К сожалению, на этом мои грехи не заканчиваются. Я заметала следы, чтобы отвести взгляд милиции от Пионеров, а Мойша помогал мне вершить правосудие в тех случаях, когда законные методы были бессильны. Кроме того…

– Сергей Тарасович, приказать схватить ее? – обратился к начальнику отдела Паршин.

– Пусть говорит, – слабым голосом ответил Корнейко, все еще полусидя на патрульной машине, одной рукой схватившись за сердце, а другой вытирая пот со лба.

– Четыре дня назад Мойша трагически погиб, – тем временем продолжала Сара. – Его банда в тюрьме, а я подписала себе смертный приговор, придя на похороны. Но только я уже не боюсь, – кулаки Ваксман сжались, а голос вновь дрогнул. – Я не боюсь тюрьмы. Те, кто работал со мной, знают, что я честно выполняла свою работу и делала все для сохранения порядка в нашем городе. Если меня захотят судить – пусть судят, лишь бы все было по закону. А Мойшу пусть судят люди – те самые, что совсем недавно вышли к крыльцу отделения милиции на его защиту. Те, кто обратился к нему за помощью, и он сделал все, что было в его силах. Не боюсь я и пули от его бывших коллег, которые даже сейчас едва держатся от того, чтобы начать мародерствовать и присваивать себе предприятия Мойши. Знайте, товарищи бандиты: вы падальщики, что без страха в глазах способны лишь обгладывать трупы. Вот только и те, и другие, желающие со мной расправиться, знайте – живой я не дамся.

Вдруг на поясе Паршина звонко запищала рация.

– Лучше прими сигнал, Саш, – обратилась к лейтенанту Ваксман. – Поверь, оно того стоит.

Паршин дрожащими руками схватился за рацию и нажал кнопку приема. Несмотря на то, что динамик у прибора был довольно слабый, вопль дежурившего тогда в отделении капитана Мурашова услышали все:

– Все в отдел! У нас ЧП! Кто-то прошел в изолятор и открыл все камеры! Массовый побег заключенных! Повторяю, массовый побег…

– Вот я и в последний раз нагло воспользовалась своим служебным положением, – рассмеялась Сара. – И, Саш, на будущее запомни: даже если тебе кажется, что победа за тобой, не теряй бдительность. А вы, Сергей Тарасович, найдите мне достойного преемника. Поверьте, не сдюжит с одесской преступностью человек, который распорядился оставить охранять банду головорезов одного непутевого Мурашова. Как думаете, сложно мне было проникнуть в отделение, забрать ключи от камер и передать их одному домушнику с богатым опытом проникновения в чужие дома? Да Мурашов даже не удивился, когда я мимо прошла! А затем, к слову, так же легко впустил в участок моего человека, который, узнав, какой охламон сидит на охране, решил внаглую пройти прямо у него под носом. Но я Колю не осуждаю: может, ему никто не сказал про мое недавнее исчезновение, а может он просто был очень увлечен журналом с судоку… Не знаю. Но знаю одно: Моше Иоффе погиб, но я не дам погибнуть делу всей его жизни. Повторяю: Меня зовут Сара Ваксман, и с этого дня, я – глава Пионеров. Вы спросите: зачем же был нужен весь этот спектакль на похоронах? – Сара улыбнулась. – А нужен он был потому, что я знаю, что Мойше бы он понравился. Мазл Тов!

– Взять ее! – заорал в исступлении Паршин.

В следующую секунду Ваксман потянулась рукой за пояс, вытащила висевшую на поясе гранату и бросила ее на пол. Всю импровизированную сцену через мгновение окутал густой слой серого дыма. Когда он рассеялся, у микрофона уже никого не было.

«Обыскать весь сектор! Нет, стойте! Послать людей к изолятору! Или…», – нервно принялся выкрикивать Паршин.

– Да замолчи ты уже, – прервал его метания Корнейко, наконец пришедший в себя.

Приблизившись к Паршину, он исподлобья взглянул на него, после чего с небывалой для его возраста и комплекции ловкостью размахнулся и двинул лейтенанту кулаком в челюсть. Паршин тут же рухнул на пол и, схватившись за лицо, ошарашенно уставился на начальника:

«Оставить на охране самого важного для нас здания в Одессе одного полудурка… Саре не к лицу ругаться, а я, пожалуй, не стану церемониться. Сказочный ты, Саша, долбоеб, сказочный…», – устало пробормотал Сергей Тарасович, потирая сбитые костяшки на кулаке.

***

– Ну как я? – тяжело дыша, спросила Сара, захлопнув за собой дверь автомобиля, ожидавшего ее в одном из дворов близ Таировского кладбища.

– Превзошла все ожидания, – с улыбкой проговорил Изя, сидевший на водительском сидении. – Этот день они не скоро забудут.

– Сестренка, да вообще! – охотно согласился Борис, расположившийся рядом. – Все как в театре! Неторопливое вступление, постепенное нагнетание и… катарсис! Это был лучший спектакль, что я когда-либо видел, или мое имя не Боря Ваксман!

– Ваксман, ты уже пятнадцать лет как Гречко, – упрекнула брата Сара.

– И что? Разве не имею я право на двойную фамилию? Теперь я снова горжусь, что родился в этой семье!

Сара рассмеялась, после чего обратилась к Изе:

– Мы еще не закончили. Поехали на Одесскабель, и распорядись, чтобы там собрались все Пионеры без исключения.

– Сара, мы это, конечно, уже обсуждали, но все же я спрошу еще раз, – осторожно начал Вельтман. – Ты уверена?

Ваксман кивнула

– Ты ведь понимаешь, что после твоего грандиозного появления с последующим освобождением всех наших ребят, это первое место, куда новоиспеченный глава отдела по борьбе с преступностью отправит всю одесскую милицию?

– Он не посмеет, – холодно ответила Сара. – А если сунется – дадим такой отпор, что Паршин к нам больше и на расстояние пушечного выстрела не подойдет. Хватит прятаться. Пора выходить из тени.

***

Час спустя

В зале для собраний бывшего одесского кабельного завода было буквально яблоку негде упасть: обычно в стенах этого пусть и просторного, но все же относительно скромного по размерам помещения Япончик собирал лишь своих приближенных – тех единственных, что были посвящены в тайну их с Сарой союза. Сегодня же в зале присутствовали все Пионеры – от мелких рэкетиров и рыночников до руководителей предприятий, подконтрольных группировке. За столом, очевидно, сидели последние, а основная масса ютилась за их спинами, чуть ли не стоя друг у друга на головах. Все они оживленно обсуждали события последних дней и пытались выпытать у своих начальников, кто и зачем всех их собрал. Большая часть начальников знала, но они либо отнекивались, либо вовсе молчали.

Наконец дверь распахнулась, и в зал, сопровождаемая десятками удивленных, непонимающих и даже откровенно презрительных взглядов, вошла Сара в компании Изи и Бори. Вельтман вместе с ней невозмутимо проследовал через всю комнату и сел во главе стола, Ваксман же продолжала стоять рядом. Боря, в свою очередь, пугливо оглядывая не самые приятные лица собравшихся, пробрался к стеночке в дальнем углу и прислонился к ней, стараясь не привлекать излишнего внимания.

– Здравствуйте, товарищи Пионеры, – продекламировала поставленным голосом Сара.

– Тамбовский волк тебе товарищ, – просипел Андрей Круглов по кличке Шрам, командир боевиков группировки. – Изя, что эта легавая тут делает? Она ж под Мойшу копала! Да я ее ща…

– Что, еще раз? – состроила выражение искреннего непонимания Сара. – Старушка к старости слаба ушами стала. Ты подойди и скажи в лицо, а то ничего разобрать не могу.

– С удовольствием! – ехидно ухмыльнулся Шрам и широкими шагами направился к Ваксман. Изя уже вскочил со стула, заслоняя собой Сару, но та еле заметным жестом попросила Вельтмана сесть. Когда Шрам подошел к Ваксман вплотную, он откашлялся, картинно плюнул на пол, вытер рот рукавом кожаной куртки и заговорил:

– Ты, гнида мусорская…

Никто из присутствовавших не понял, что произошло дальше, но в следующую секунду Шрам уже лежал на полу, а Ваксман стояла рядом, пригвоздив лучшего боевика банды Пионеров шпилькой каблука к земле и выкручивая его руку. Минутой ранее смелый Круглов жалобно поскуливал, а Сара, выхватив из-за пояса нож, вдруг исступленно вскричала:

– Ну что, добавить тебе новых боевых отметин, а, Шрам? Ты на кого пасть раскрыл, щенок? Может, самое время извиниться перед дамой? Я не слышу!