Возвращение Гетер

Родионов полистал папку — видимо, собираясь с мыслями. Потом закрыл её и повернулся к Елене:

— Елена... простите, не знаю вашего отчества.

— Сергеевна, — подсказала она.

— Елена Сергеевна, — повторил капитан. — У меня к вам тоже несколько вопросов, если позволите.

Голос звучал теперь иначе — мягче, без прежней сухой деловитости. Отчим это заметил и бросил на капитана быстрый, настороженный взор.

— Конечно, — кивнула Елена. — Отвечу, если смогу.

— Вы близки... были близки с матерью?

— Да, — просто ответила она. — Насколько это возможно при её графике работы.

— Она делилась с вами тревогами? Рассказывала о проблемах на работе?

— Нет. Мама была очень закрытым человеком. Никогда не приносила работу домой — ни физически, ни эмоционально.

— А не замечали ли вы в последнее время каких-то... особенных телефонных звонков? Может быть, ваша мама разговаривала тише обычного? Или использовала какие-то условные фразы?

— Нет, — покачала головой Елена. — Ничего подобного.

О записной книжке с инициалами и столбцами цифр она не сказала ни слова. Что-то подсказывало: этот капитан с цепким прищуром ищет именно такую информацию. И передавать её в руки КГБ, возможно, не стоит.

— А не приносила ли Анна Никоновна домой какие-то... необычные вещи? — продолжал Родионов, не отводя глаз от лица Елены. — Может быть, подарки от пациентов? Импортные товары? Книги, записки?

— Нет, — снова покачала головой Елена. — Никаких подарков.

Родионов несколько секунд изучал её лицо. Потом медленно кивнул:

— Понятно. Что ж, думаю, на сегодня достаточно, — он закрыл тетрадь и убрал её в портфель вместе с папкой. — Благодарю за сотрудничество.

Поднялся, одёрнул пиджак и повернулся к Никону Трофимовичу:

— Я могу вернуться с дополнительными вопросами, если возникнет необходимость. Надеюсь, вы отнесётесь с пониманием.

— Конечно, товарищ капитан, — сдержанно отозвался старик. — Мы всегда рады помочь органам.

Родионов остановил взгляд на Елене.

— До свидания, Елена Сергеевна, — сказал он. — Примите мои соболезнования. Ваша мать была... выдающимся специалистом.

Он быстро, почти по-военному развернулся и направился к выходу. Сергей Витальевич поспешил следом — проводить. Шаги стихли в прихожей, потом хлопнула входная дверь.

Елена осталась за столом рядом с дедом. Смотрела на недопитый чай в чашке капитана и думала о том, как странно он на неё глядел. Будто знал её. Будто искал в её лице ответы на вопросы, которые не решился задать вслух.

— Зачем он приходил, дедушка? — вполголоса спросила она.

Никон Трофимович потёр переносицу усталым жестом:

— Не знаю, Леночка. Может, правда стандартная проверка. А может... — он замолчал, не закончив фразу.

— Что?

— Может, есть что-то, чего мы о твоей маме не знали, — негромко закончил он. — Что-то, что теперь интересует органы.

На лестничной площадке пахло полиролью и старым паркетом. Родионов прикрыл за собой дверь квартиры Ставицких и прислонился спиной к стене. Раздражение нарастало — не на кого-то, а на самого себя, на собственную непростительную слабость, на то, как всё его профессиональное самообладание разлетелось, стоило этой девушке войти в комнату.

Достал пачку «Явы» из внутреннего кармана. Пальцы дрогнули — первая спичка погасла, вторая сломалась. Только с третьей получилось прикурить. Затянулся, огляделся.

— Идиот, — процедил он сквозь зубы, выпуская дым. — Профессионал, а уставился на дочь покойной, как мальчишка.

Он пришёл в эту квартиру с чётким заданием, с конкретными вопросами — узнать, не оставила ли Анна Ставицкая записей, выяснить, насколько тесными были контакты с высокопоставленными пациентами. А вместо этого сидел и пялился на девчонку. И ладно бы просто девчонка — так нет! Дочь объекта оперативной разработки! Дочь женщины, которая, если верить аналитическому отделу, могла быть замешана в очень серьёзные дела.

Но глаза... Тёмные, с чуть заметной раскосинкой, с тем же сочетанием настороженности и затаённой печали, что и у матери на фото. И голос — низкий, с хрипотцой, будто она долго молчала перед тем, как заговорить.

Родионов спустился на один пролёт и остановился у окна. Фотографию Анны Ставицкой из личного дела он изучал всего час назад: белый халат застёгнут до последней пуговицы, тёмные волосы собраны так туго, что ни одна прядь не выбивается, глаза смотрят прямо в объектив — без улыбки, без эмоций. Сухие факты в анкете. Год рождения. Место работы. Должность. Муж. Дети. Ни одной живой детали.

И вот её дочь — с тем же овалом лица, с тем же разрезом глаз, но совершенно другая. Когда вошла с подносом, от неё пахло не духами, а хозяйственным мылом и свежезаваренным чаем. Родионов поморщился. «Это работа, — напомнил он себе, затушив сигарету о подоконник и завернув окурок в обрывок газеты. — Просто работа».

Выпрямился, застегнул пиджак на все пуговицы, пригладил волосы и начал спускаться — уже собранный, уже прежний капитан госбезопасности Родионов, который выполнял свой долг — и только. Когда вышел из подъезда, где его ждала служебная чёрная «Волга», от минутной слабости не осталось и следа.

Сумерки опустились на квартиру Ставицких незаметно. За окнами город затягивало сизой дымкой, в комнатах зажгли свет, но тишина стояла непривычная. Каждый погрузился в собственное горе, отгородившись от остальных.

Елена сидела за письменным столом, бездумно листая конспекты по архивоведению. Буквы не складывались в слова, содержание ускользало. Она отложила тетрадь и потянулась к настольной лампе, чтобы прибавить света.

Телефонный звонок из прихожей — резкий, настойчивый — заставил её вздрогнуть. Один, второй, третий. Никто не подходил. Четвёртый. Пятый. Елена встала.

В передней было темно. Только из-под двери кухни пробивалась полоска света — там сидел отчим с газетой. Из комнаты деда не доносилось ни звука. Елена прошла мимо кухни к телефону.

Сняла тяжёлую трубку, прижала к уху.

— Алло?

— Елену Сергеевну можно? — голос был знакомым.

— Это я.

— Капитан Родионов беспокоит.

Пальцы стиснули эбонит. Скрипнула дверь кухни — на пороге появился Сергей Витальевич, вопросительно глядя на неё. Елена отвернулась к стене.

— Извините за поздний звонок, — голос, искажённый телефонной связью, звучал суше и отстранённее, чем днём.

— Ничего, — ответила она, машинально накручивая шнур на палец. — Я всё равно не сплю.

— У меня возникли некоторые... дополнительные вопросы, — в интонации Родионова проступило что-то более живое, — которые я не задал днём. Вы не могли бы уделить мне несколько минут?

Елена чувствовала присутствие отчима, оглянулась — он стоял у кухонной двери, делая вид, что ищет что-то в шкафу. Она снова отвернулась к стене, пытаясь отгородиться хоть как-то.

— Да, конечно, — ответила она, понизив голос.

— Я вспомнил, что не спросил о записных книжках вашей матери, — начал Родионов, и у Елены перехватило дыхание. — В таких случаях обычно остаются какие-то заметки, дневники... Что-нибудь подобное у Анны Никоновны было?

Шнур, накрученный на палец, врезался в кожу, оставляя белый след.

— Нет, ничего такого, — солгала она, сама удивляясь тому, как легко ложь сорвалась с губ. — Мама не вела дневников. Мало писала вообще. Только поздравительные открытки иногда.

Пауза на том конце провода, затем Родионов продолжил — и голос стал чуть напряжённее:

— А может быть, записи профессионального характера? Истории болезней? Списки лекарств? Номера телефонов?

Елена закусила губу. Она точно знала — нельзя говорить о маминой тайне. Нельзя выдавать последний её секрет.

— Нет, — голос звучал почти естественно. — Мама никогда не приносила рабочие документы домой.

— Да, конечно, вы говорили… — согласился Родионов, и Елене послышалось разочарование. — А может быть, вы просто ещё не всё просмотрели? В шкафах, в ящиках стола...

— Я уже всё проверила, — твёрдо сказала Елена. — Мы с дедом готовили документы для нотариуса. Свидетельство о смерти, паспорт, трудовая книжка... Перебрали все вещи. Никаких записей, никаких дневников.

На этот раз молчание в телефоне длилось дольше. Елена закрыла глаза, готовясь к следующему вопросу.

— Понимаю, — наконец произнёс Родионов, и голос снова смягчился. — Простите, что побеспокоил. Ещё раз примите соболезнования.

— Спасибо, — просто ответила Елена.

— До свидания, Елена Сергеевна, — попрощался капитан после короткой паузы — будто хотел сказать что-то ещё, но передумал.

— До свидания, — она положила трубку.

Стояла у телефона, глядя на красный след от провода на пальце. Только что она солгала сотруднику КГБ. Намеренно. Сознательно. Ощущение было странным — будто она перешагнула через что-то, отделявшее прежнюю, правильную жизнь от новой — незнакомой, опасной.

— Кто это был? — окликнул её Сергей Витальевич, так и стоящий у двери кухни.

— Тот капитан, который приходил днём, — Елена обернулась к отчиму, удивляясь спокойствию собственного голоса. — Спрашивал про мамины бумаги.

— И что ты ответила? — в лице Сергея мелькнула тревога.

— Что никаких бумаг нет, — она пожала плечами. — А что я должна была ответить?

Сергей Витальевич кивнул.

— Правильно. Так и надо. Нечего им... — он не закончил. — Пойду чай поставлю. Тебе налить?

— Нет, спасибо. Я спать пойду.

Елена вернулась к себе, плотно закрыв дверь. Прислушалась — шаги отчима удалились на кухню, звякнула посуда, полилась вода. Убедившись, что никто не идёт следом, быстро подняла матрас и достала шёлковый свёрток.

Села на кровать, развернула. Кожаный переплёт маминого блокнота поблёскивал в свете настольной лампы. Золотое тиснение — «А.С.» Елена провела кончиками пальцев по инициалам, ощущая рельеф, и на мгновение почувствовала близость к матери — острую, почти физическую. Вещь, которую мама держала в ладонях, прятала, которой дорожила.

Открыла, снова всматриваясь в записи. Цифры, инициалы, даты, непонятные пометки. Что они означали? Кто эти люди? И почему мама вела такие записи?

Почему капитан КГБ так настойчиво их искал? Что в них такого? И правильно ли она поступила, скрыв находку?

Елена не знала ответов. Но знала одно — эта записная книжка была единственной нитью к маминой тайне. Отдавать её она не собиралась — ни Сергею Витальевичу, ни деду, ни тем более капитану с пристальными серыми глазами, который смотрел на неё так, будто видел не её, а кого-то другого.

Завернула находку обратно в платок, вернула под матрас. Легла, не раздеваясь, поверх покрывала и закрыла глаза. За окном ветер раскачивал голые ветви деревьев, и тени скользили по потолку — беспокойно, бесшумно.

Глава 6. Персонал для избранных

В небольшом кабинете в здании КГБ на площади Дзержинского было сухо и жарко. Хотя зимние морозы миновали, отопление продолжало работать вовсю, и воздух в помещении давно пересох. Степан Родионов дёрнул узел галстука вниз, расстегнул пуговицу на воротнике. Серая папка с грифом «Для служебного пользования» лежала перед ним — вся жизнь и смерть Анны Никоновны Ставицкой, разложенная по цифрам, чекам и денежным переводам.

Степан методично переворачивал страницы, сравнивая официальные документы с результатами негласной проверки. Заработная плата — сто восемьдесят рублей в месяц. Немало для врача, но и не богатство. На такие деньги можно было жить достойно, но без излишеств: квартплата, продукты, одежда, немного откладывать. Стандартная жизнь медицинского работника высшей категории.

Но рядом лежали другие документы. Чеки из «Берёзки» на заграничную косметику — «Диор», «Шанель», «Нина Риччи». Такси — три-четыре раза в неделю, в то время как большинство граждан садились в такси лишь в крайнем случае. Квитанция из ателье индивидуального пошива: комплекты по сто двадцать рублей за штуку. На одну только одежду уходило больше половины официального заработка.

Родионов достал из ящика стола линованную тетрадь и аккуратным, ровным почерком выписал цифры в столбик. Доходы — расходы. Две ровные колонки, между которыми не сходились никакие концы.

— Откуда деньги, товарищ Ставицкая? — пробормотал он, постукивая карандашом по столу. — На что вы жили?

Перед ним лежала ещё одна выписка — из сберегательной кассы. На имя Ставицкой А. Н. был открыт вклад, на который каждые две-три недели поступали суммы от ста до четырёхсот рублей наличными. Без указания источника. Без документальных подтверждений. Просто наличные, принесённые в сберкассу, судя по подписям в квитанциях, самой Анной Никоновной.

Капитан взял последний лист из стопки — показания Антонины Петровны Ковалёвой, соседки с нижнего этажа. «Анна Никоновна всегда хорошо одевалась, — сообщала соседка. — По-заграничному. Духи от неё такие шли, что, как пройдёт, в подъезде ещё час потом пахло. А шуба у неё была — настоящий песец. Такую в наших магазинах не купишь, разве что из-под полы у спекулянтов, но это ж сколько стоит! Моему мужу, полковнику в отставке, и то не по карману такая».

Карандаш в ладони Степана двигался быстрее, выстукивая нервную дробь. Дело было открыто по факту подозрительных смертей врачей 4-го управления Минздрава — молодых, здоровых женщин, у которых внезапно останавливалось сердце. Поначалу всё укладывалось в привычную рамку: спекуляция, незаконные доходы, возможно, хищение медикаментов. Обычное уголовное дело с чётко прописанными статьями. Но чем глубже он копал, тем меньше факты складывались в простую схему.

Следователь встал, прошёлся по тесному кабинету, разминая затёкшие плечи. На стене висел портрет Дзержинского — строгий профиль, холодный взор. Каждый раз, останавливаясь перед этим портретом, Степан испытывал восхищение и смутную тревогу. Основатель ЧК не знал компромиссов. А ему, Родионову, предстояло найти компромисс между верностью долгу и человеческой порядочностью.

Он вернулся к столу, собрал бумаги в папку и захлопнул её. Нужны были не документы, а живые свидетели — люди, знавшие Анну Ставицкую не по финансовым отчётам, а по реальной жизни. И он точно знал, куда направится утром.

Больница 4-го управления Минздрава встретила Родионова сверкающим вестибюлем и больничным запахом — хлорка, лекарства и та особенная стерильность, какая бывает только в медицинских учреждениях высшего класса. Здесь лечились члены правительства, генералы, дипломаты высшего ранга, деятели культуры, входившие в номенклатурную обойму. Здесь же когда-то работала Анна Ставицкая — врач-терапевт высшей категории, допущенный к высокопоставленным пациентам.

Степан предъявил удостоверение дежурной медсестре, и та сразу напряглась — в лице появились испуг и настороженность.

— Мне нужно побеседовать с коллегами Анны Никоновны Ставицкой, — сказал он, убирая красную книжечку во внутренний карман пиджака. — По поводу её гибели.

— Я... Я должна доложить главврачу, — промямлила медсестра, нервно теребя уголок накрахмаленного халата.

— Докладывайте, — спокойно кивнул Родионов. — Я подожду.

Пока женщина торопливо набирала номер внутреннего телефона, Степан осматривал вестибюль. Кафельный пол отполирован до блеска, кожаные кресла вместо обычных больничных скамеек, на стенах — картины советских художников, изображающие счастливую жизнь народа. Всё чрезмерно лощёное, чрезмерно благополучное, чрезмерно ненастоящее.

Вскоре к нему спустился заместитель главного врача — сухощавый мужчина средних лет с профессорской бородкой и цепким, оценивающим прищуром из-под густых бровей.

— Вишневский Аркадий Семёнович, — представился он, протянув ладонь. — Чем могу помочь органам государственной безопасности?

Родионов пожал протянутую руку — пожатие крепкое, но формальное, отработанное.

— Мне нужна информация о вашем бывшем сотруднике, Ставицкой Анне Никоновне, — сказал Степан, внимательно наблюдая за реакцией собеседника.

Вишневский на мгновение напрягся, но быстро справился с собой.

— Печальный случай. Потеря для нашего коллектива. Анна Никоновна была отличным специалистом. Увы, сердце... с этим не шутят.

— Но она была медиком, — заметил капитан. — Разве не должна была заметить симптомы?

Вишневский сделал неопределённый жест рукой:

— Сапожник без сапог, знаете ли. Врачи часто пренебрегают собственным здоровьем. Да и потом, инфаркт может случиться внезапно, без предварительных признаков. Особенно при таком напряжённом графике.

— Вот об этом графике я и хотел поговорить, — Степан достал из кармана блокнот. — Мне нужны сведения о её рабочем расписании за последние полгода. Особенно график ночных дежурств.

Глаза Вишневского забегали — он явно искал способ уклониться.

— Ну... это всё в отделе кадров. Я распоряжусь, чтобы вам предоставили документы. Но должен предупредить, у нас специфическая система дежурств, связанная с режимом работы учреждения.

— Я понимаю, — кивнул следователь. — А пока хотел бы поговорить с кем-нибудь из персонала, кто хорошо знал Анну Никоновну. Коллеги, медсёстры...

— Это можно устроить, — Вишневский повернулся к дежурной за стойкой. — Нина, пригласите, пожалуйста, Веру Павловну из кардиологического. Скажите, к ней гость.

Пока ждали, Вишневский пытался поддерживать светскую беседу — о погоде, о состоянии медицины в стране, о новых методах лечения. Родионов отвечал вежливо, но сдержанно, замечая, как нервничает заместитель главврача: то и дело облизывает губы, барабанит пальцами по колену, то и дело отводит взор в сторону.

Наконец появилась Вера Павловна — полная пожилая женщина с усталым добрым лицом и седыми волосами, собранными в тугой пучок под медицинской шапочкой. Вишневский тут же оживился:

— А вот и наша старшая медсестра кардиологического отделения! Работает со дня основания больницы, знает всех и вся. Вера Павловна, товарищ из органов хочет поговорить с вами об Анне Никоновне. Я вас оставлю, мне нужно на обход, — он повернулся к Родионову. — Документы из отдела кадров будут у вас в ближайшее время.

Когда Вишневский удалился, Вера Павловна вздохнула и покачала головой:

— Пойдёмте в подсобку, товарищ... извините, не знаю вашего звания.

— Капитан Родионов, — представился Степан. — Степан Дмитриевич.

Они прошли по длинному коридору, спустились по служебной лестнице на цокольный этаж. Вера Павловна открыла дверь маленькой комнаты, заставленной шкафами с медикаментами.

— Тут нас никто не побеспокоит, — сказала она, прикрывая за собой. — Присаживайтесь, если найдёте куда.

Родионов примостился на краешке стула. Вера Павловна встала у окна, нервно поправляя складки халата.

— Вы об Анечке хотите знать? — спросила она негромко. — Что именно?

— Всё, — просто ответил Степан. — Какой она была? Как работала? Были ли у неё... особые обязанности?

Вера Павловна бросила быстрый взгляд на дверь. Потом повернулась к офицеру:

— Анна Никоновна была хорошим врачом. Внимательным, знающим. Пациенты её любили. Особенно... особенно те, кто повыше рангом.

Пауза. Родионов ждал, не торопя.

— Она часто оставалась на ночь, — продолжила Вера Павловна, перебирая пальцами полу халата. — Особенно в последние годы. Но удивительно было то, что утром приходила, как на парад — причёска, макияж, маникюр... А запах! Французские духи, настоящие. У меня сестра в валютном магазине работает, говорила — такие стоят, как три моих зарплаты.

— И вы не находили это необычным? — спросил Родионов. — Зачем врачу всё это для ночного дежурства?

— Находила, — вздохнула Вера Павловна. — Но кто я такая, чтобы спрашивать? У нас порядки строгие. Лишних вопросов не задают. А кто задаёт — долго не работает.

Она оглянулась и понизила голос:

— Только я однажды видела её утром, когда смену сдавала. Вышла из процедурной — мятая, волосы растрёпаны, помада размазана. И выражение лица... пустое. А через полчаса — уже при полном параде, улыбается. Но улыбка не настоящая. Профессиональная.

Степан подался вперёд:

— Вы не спрашивали, что случилось?

— Спросила. Сказала — устала, вздремнула между процедурами. А я ей: что ж за сон такой, что причёску портит и помаду размазывает? Она вдруг закричала: «Не лезь не в своё дело, Вера! Не хочешь неприятностей — молчи!»

Вера Павловна вытерла украдкой набежавшую слезу:

— Я и молчала. А может, зря. Может, если бы не молчала, она бы жива осталась.

Следователь сделал пометку в блокноте:

— Кто-нибудь ещё знал о её ночных дежурствах?

— Все знали, — пожала плечами Вера Павловна. — Да только все молчали. Попробуй, скажи слово — и до пенсии не доработаешь.

Она вдруг спохватилась:

— Вы только не говорите, что это я рассказала! У меня внучка маленькая, мне её поднимать надо...

— Не беспокойтесь, — заверил Степан. — Ваше имя нигде фигурировать не будет.

Он покинул подсобку с гнетущим ощущением, что картина складывается хуже, чем он предполагал. В отделе кадров его уже ждала папка с графиками дежурств Анны Ставицкой. Устроившись в пустом кабинете, который выделил ему Вишневский, капитан начал методично изучать документы.

График был составлен аккуратно, по всем правилам. Дневные смены, ночные дежурства — всё как положено. Но Степан сразу заметил несовпадение: в официальном расписании ночные смены Анны не приходились на те дни, когда, по словам Веры Павловны, она действительно оставалась в больнице.

Из портфеля он достал другую папку — документы из отдела режима. Журнал посещений особо важных пациентов. И в нём нашлось то, что он искал: некоторые высокопоставленные товарищи регулярно проходили «специальные ночные процедуры», и рядом с их фамилиями стояли инициалы — А.С.

Родионов перевернул последнюю страницу и откинулся на спинку стула. Официальные графики говорили одно, журнал посещений — другое, а показания медсестры добавляли ещё одно измерение. Он потёр переносицу, разглядывая разложенные перед ним бумаги.

Из внутреннего кармана достал фотографию Елены — снимок из оперативного дела. Сходство с матерью поразительное: те же скулы, тот же изгиб губ. Но в её облике было иное — настороженность, которую он заметил ещё при первой встрече, когда расспрашивал о личных вещах Анны Никоновны. Девушка определённо что-то знала и определённо это скрывала.

Он сложил документы в стопку и убрал в портфель. Нужно было проветрить голову. Степан поднялся по запасной лестнице, на площадке между этажами достал пачку «Явы» и закурил, выпуская дым в приоткрытое окно. Внизу — весенняя Москва, серая, едва начинающая зеленеть. Где-то там, в переплетении улиц, жила семья Ставицких со своими тайнами.

Сигарета подрагивала в пальцах. Он думал о Елене и её сходстве с покойной матерью. Теперь оно тревожило его. Дочь женщины, чья гибель окружена молчанием и ложью. Что стоит за благополучием этой семьи? И какую цену заплатила Анна Ставицкая за жизнь, которую вела?

Степан докурил, затушил окурок о металлический подоконник, щелчком отправил его за окно, расправил плечи и направился к выходу. Вопросов было много, ответов — почти никаких. Но он найдёт правду, даже если придётся копать глубже, чем позволено капитану госбезопасности.

Елена сидела в третьем ряду лекционного зала, выводя на полях тетради бессмысленные узоры. Голос преподавателя долетал глухо, отдельными фразами — слышала слова, но они почти не проникали в сознание. Перед мысленным взором стояла записная книжка покойной матери с незнакомыми инициалами и пометками, не предназначенными для чужих глаз.

Аудитория Историко-архивного института помнила ещё дореволюционные времена — высокие потолки с лепниной, огромные окна в толстых деревянных рамах. Через них свет падал широкими полосами, в которых кружились пылинки. Старый паркет поскрипывал под ногами опаздывающих, на массивных деревянных партах — инициалы нескольких поколений студентов, вырезанные перочинными ножиками. Прямо перед Еленой кто-то выцарапал «1952» и неразборчивую подпись. Возможно, этот человек давно стал подающим надежды учёным в Академии наук. А может, его арестовали за самиздат, и он отбывал срок где-нибудь за Уралом…

Игорь Вячеславович Красин стоял у кафедры. Высокий, с тёмными волосами, тронутыми сединой на висках, с прямой спиной и уверенной осанкой — он не был похож на типичного советского преподавателя. Нечто выдавало в нём иную породу — то ли покрой твидового пиджака, явно не из ГУМа, то ли свободная жестикуляция деревянной указкой, то ли ироничная полуулыбка, которая не сходила с губ.

— Империя создавала видимость благопристойности, — говорил он, пока указка выписывала в воздухе замысловатые фигуры, — скрывая внутреннее разложение. Двойная мораль русского дворянства девятнадцатого века — это не лицемерие отдельных личностей. Это системное явление, порождённое самим устройством общества.

Он сделал паузу, обвёл аудиторию взглядом. На мгновение остановился на Елене — и скользнул дальше, не задержавшись. Просто одна из студенток третьего курса.