Возвращение Гетер

— Двойная мораль возникла как компромисс между европейскими идеалами, которые насаждала образованная элита, и традиционным укладом, в котором происхождение и власть значили больше писаных законов, — продолжил Красин, отвернувшись к доске. — Аристократы говорили одно, думали другое, а делали третье. Публично осуждали разврат, а в узком кругу предавались изощрённым забавам. Порицали взяточничество в официальных речах и брали взятки под столом. Рассуждали о всеобщем равенстве за чаем, а наутро пороли крепостных. И эта расщеплённость стала частью культурного кода.

Елена слушала, и в голове сами собой возникали параллели. Мама — безупречный врач, примерная жена, любящая родительница. И она же — с тайной записной книжкой, в которой непонятные инициалы, суммы, пометки. Импортное бельё и дорогие вещи, которых не купить на врачебную зарплату.

«Говорили одно, думали другое, а делали третье». Как мама. Как многие вокруг.

Красин тем временем расхаживал перед кафедрой, движения его были точными, экономными, полными внутренней энергии. Когда он поворачивался к доске, пиджак натягивался на плечах, обрисовывая ровную линию спины. Когда наклонялся над записями, тёмные волосы падали на лоб, и он небрежно откидывал их назад.

Елена следила за ним, впитывая каждый жест, каждую интонацию. Карандаш замер — она забыла о конспекте, поглощённая видом человека, который воплощал для неё всё, чего она сама хотела достичь: интеллектуальную свободу, независимость мышления, внутреннее достоинство.

— Загляните в дневники и письма того времени, — Красин подошёл к краю кафедры, опёрся кончиками пальцев, подался вперёд. — Там вы найдёте не только описания любовных интриг и балов, но и удивительные признания. Помещик, который публично призывал к строгости нравов, в частных записях описывал свои оргии. Дама, известная набожностью, в дневнике перечисляла любовников и суммы, которые они ей дарили. За благообразным фасадом скрывалась иная реальность.

Елена вздрогнула. «Суммы, которые они ей дарили» — как похоже на цифры в кожаном блокноте, спрятанном под матрасом. Как загадочные пометки: «французское», «отказ», «переадресация».

Но Красин, конечно, ничего не знал. Просто читал лекцию, как десятки раз для сотен студентов. И всё же его слова точно ложились на то, что мучило Елену со дня гибели родительницы, — проступала правда, которую она пока не могла сформулировать.

Студентка украдкой осмотрелась. Соседи по аудитории сосредоточенно записывали за лектором, иногда поднимая головы, чтобы свериться с доской. Обычный учебный день, обычная лекция. Только для неё всё было иначе — каждое слово Красина отзывалось в ней, каждый жест не отпускал.

Она поймала себя на том, что разглядывает его кисти — крупные, но не грубые, с аккуратными ногтями и выступающими венами. Руки человека, привыкшего работать с книгами, но не чуждого и физического труда. Ладони, которые могли бы...

Елена оборвала мысль, но было поздно. Воображение уже нарисовало другую картину: эти ладони на её обнажённых плечах, эти пальцы, скользящие по спине, губы, шепчущие на ухо. И не в аудитории, а там, в ванной, где три дня назад стоял Сергей Витальевич с остекленевшим выражением лица и шептал имя её покойной матери.

«Что со мной происходит?» — испуганно подумала она, чувствуя, как щёки заливает румянец, как внизу живота разливается предательское тепло. Похоть — то слово, которым клеймили грешниц в книгах по древнерусской литературе. Обжигающее, постыдное чувство, о котором не писали в комсомольских газетах и не говорили на собраниях.

И всё же оно было здесь, внутри неё — тёмное, мучительное, неуправляемое. То, что она испытала в ванной, когда губы отчима коснулись её груди, — не только отвращение и страх, но и вспышка удовольствия, за которую она теперь казнила себя. И то, что чувствовала сейчас, наблюдая за Красиным, — не академический интерес и уважение, а гораздо более глубокое, животное, запретное.

В воображении возникла другая сцена: не Сергей Витальевич в дверях ванной, а Игорь Вячеславович. Не пьяный, затуманенный взор, а ясные, умные зрачки с искорками иронии. Не бормотание «Аня», а нежное «Лена…», произнесённое его глубоким голосом. И не отталкивание, а притяжение, согласие, желание.

Она представила, как его ладони обхватывают её мокрые плечи, губы касаются шеи, потом ключиц, потом спускаются ниже. Как он произносит её имя — не по-отечески, а как мужчина, который видит в ней женщину. Как прижимается к ней всей плотью, и она чувствует его тепло, силу, желание.

Видение было таким ярким, что Елена едва не застонала вслух. Тепло внизу превратилось в пульсацию, которую невозможно было игнорировать. Она сжала бёдра, но стало только хуже. Каждое слово Красина, каждый жест отзывался волной возбуждения.

А он продолжал лекцию, не подозревая о том, что происходило со студенткой в третьем ряду.

— Двойная жизнь высшего общества разъедала империю изнутри, — голос Красина теперь казался Елене интимным шёпотом, хотя звучал всё так же ровно и чётко. — Она порождала цинизм и неверие в собственные идеалы. Нельзя безнаказанно лгать даже самому себе. Рано или поздно правда выходит наружу, и тогда рушатся не только репутации, но и жизни.

Он снова окинул взглядом аудиторию и на этот раз задержался на Елене чуть дольше. Заметил пристальное внимание, румянец, приоткрытые губы. В его лице мелькнуло удивление — но тут же исчезло. Отвернулся и продолжил говорить.

Елена поняла: для него она — никто. Одна из студенток, которых он видит дважды в неделю в течение семестра, а потом забывает с новым потоком. Её восхищение, её фантазии — всё это не имеет значения для человека, который уже повидал сотни таких же девочек с восторженными очами, влюблённых в его ум, в его манеру говорить, в его независимость.

А для неё он был больше, чем преподаватель, — воплощение свободы в несвободном мире, голос разума среди пропагандистского шума, живое доказательство того, что можно оставаться собой даже в системе, требующей единообразия.

Красин чертил на доске схему, объясняя связь между политической системой и моральным обликом элиты, но студентка уже не слушала. Наблюдала за его профилем, за тем, как он двигается, и понимала: это безнадёжно. Он никогда не увидит в ней равную. И всё же не могла перестать думать о нём, не могла подавить это новое чувство, которое теперь будет преследовать её не только в снах, но и наяву.

Страница тетради осталась почти пустой — узоры на полях да заголовок: «Двойная мораль русского дворянства XIX века. Лекция И. В. Красина».

На кухне квартиры Ставицких пахло свежезаваренным чаем с бергамотом и домашним печеньем, которое Елена испекла утром, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей. Свет из окна ложился на скатерть в бело-голубую клетку. За стеклом весенний ветер перебирал молодую листву тополей, а здесь, в тесном уюте кухни, две подруги сидели друг напротив друга, обхватив горячие чашки ладонями.

— А помнишь, как в пятом классе мы решили сбежать с урока физкультуры? — Алина улыбнулась, отхлебнув из кружки. — Спрятались в раздевалке, а Марь Иванна нас заперла, думая, что все ушли на стадион.

Елена кивнула, на секунду забыв о тяжести последних дней:

— Да, и нас нашли только через два урока, когда шестой «А» пришёл переодеваться. Мама тогда так рассердилась...

Упоминание о матери повисло в воздухе. Подруга отвела взгляд, осторожно поставила чашку на блюдце, стараясь не звякнуть фаянсом.

— Как ты справляешься? — вполголоса спросила она, разглаживая складки на юбке.

Елена пожала плечами:

— Не знаю. Хожу на занятия. Готовлю еду. Стираю. Будто если делать всё, что делала раньше, то ничего не изменилось.

— Но всё изменилось, — негромко заметила Алина.

— Да.

Помолчали. В холодильнике тихонько гудел компрессор. В соседнем дворе кто-то громко звал Мурку.

— Тут приходил следователь из КГБ, — вдруг сказала Елена, удивляясь собственной решимости. — Капитан Родионов. Задавал вопросы о маме.

Подруга вздрогнула, расплескав чай на скатерть:

— КГБ?! Зачем?

— Сказал, стандартная проверка. Из-за режимности маминой работы.

— И ты поверила?

Елена поднялась, взяла полотенце и промокнула пятно:

— Нет, конечно. Он определённо искал что-то конкретное. Звонил потом, спрашивал про дневники, записи, личные документы.

— И что ты ответила? — Алина всматривалась пристально, сама став похожей на следователя.

— Что ничего такого у мамы не было, — Елена закусила губу. — Но это неправда.

Она вышла из кухни, оставив подругу в замешательстве. Через минуту вернулась, прижимая к груди свёрток в шёлковом платке. Осторожно положила его на стол и развернула.

— Я нашла это у мамы в шкафу, — прошептала Елена, хотя в квартире никого, кроме них, не было. — Под бельём, на самом дне.

На столе лежала записная книжка в тёмно-коричневом кожаном переплёте с золотыми инициалами «А.С.» в уголке. Елена открыла её, перелистала до страницы с записями.

— Смотри, — повернула находку к подруге. — Инициалы, номера телефонов, пометки. А вот тут — даты и суммы. Большие. И обозначения: «французское», «отказ», «переадресация».

Алина протянула руку, но на мгновение замерла, не касаясь страницы. Потом всё же взяла, перелистнула несколько листов. По лицу подруги пробежала тень — узнавание, страх, подтверждение чего-то. Длилось это долю секунды — Алина тут же вернула лицу нейтральное выражение, но Елена успела заметить.

— Что такое? — спросила она. — Ты что-то знаешь об этом?

— Нет, — поспешно ответила подруга, возвращая блокнот. — С чего ты взяла?

— У тебя изменилось лицо, когда ты увидела записи.

Алина рассмеялась — излишне громко, излишне деланно:

— Глупости. Просто подумала... ну, это, наверное, рабочие записи. Твоя мама ведь была врачом. Может, пациенты? Список назначений?

Говорила небрежно, но пальцы крепко сжимали кружку, а сама она смотрела куда-то в сторону — на кончик чайной ложки, куда угодно, только не Елене в лицо.

— Не похоже на медицинские записи, — возразила Елена, захлопывая кожаный переплёт. — Если бы это были пациенты, тут были бы диагнозы, лекарства. А здесь — только инициалы и деньги. И зачем маме прятать это под бельём?

— Не знаю, — Алина поднялась, подошла к окну, встав спиной к подруге. — Может, подрабатывала частной практикой? Это запрещено, вот и прятала.

— На такие суммы? Триста пятьдесят рублей за визит? Это почти две месячные зарплаты!

Алина стояла неподвижно, уставившись во двор. Плечи напряглись, спина выпрямилась. Что-то в этой позе — настороженное, защитное — заставило Елену замолчать. Она поняла: подруга что-то знает. Знает и не хочет говорить.

— Алина, — еле слышно произнесла Елена, — что ты скрываешь?

Та не оборачивалась. Елене был виден только профиль — чётко очерченный на фоне светлого окна, с плотно сжатыми губами и неподвижным выражением. Алина замолчала надолго, и молчание это было другого свойства — не пауза, а отсутствие.

Она снова стала семнадцатилетней девочкой в нежно-голубом платье, купленном специально для того приёма. Мама — Кристина Попова — сидела рядом в такси, поправляя причёску.

— Запомни, Алиночка, — говорила она вполголоса, — сегодня будут очень влиятельные люди. Держись скромно, отвечай, только когда спрашивают. И главное — улыбайся.

Девушка кивала, ощущая смутную тревогу. Кристина называла это мероприятие «культурным собранием с интересными людьми». Но было что-то тревожное в том, как тщательно она к нему готовилась, как настаивала, чтобы дочь надела платье с открытыми плечами, хотя на улице стоял октябрь.

Такси остановилось возле старинного особняка в Замоскворечье. Алина поправляла складки платья, выйдя из машины, пока Кристина расплачивалась с водителем. Тяжёлая деревянная дверь подъезда со скрипом поддалась. В полутёмном парадном их встретила женщина средних лет с пышными крашеными волосами и ярко накрашенными губами.

— Кристиночка, дорогая! — воскликнула она, обнимая Кристину. — И Алиночка! Как выросла! Какая красавица!

Цепкий, оценивающий взор скользнул по фигуре девушки, и той стало не по себе.

Они поднялись по широкой каменной лестнице, вошли в большую квартиру с высокими потолками и антикварной мебелью. В гостиной собралось человек пятнадцать — мужчины в добротных костюмах, женщины в нарядных платьях. Играла приглушённая музыка, звенели бокалы, раздавался сдержанный смех.

— Это Арина Капитоновна, наша хозяйка, — шепнула Кристина, указывая на маленькую сухую женщину с удивительно живыми, молодыми глазами, которая разговаривала с седовласым мужчиной в очках. — Очень образованный человек, искусствовед.

Приём начался с концерта — молодая пианистка играла Шопена. Потом ужин, разговоры об искусстве, литературе, последних театральных постановках. Алина расслабилась — всё было именно так, как говорила Кристина. Культурное мероприятие для избранных.

А потом атмосфера изменилась. Арина Капитоновна объявила «свободное общение». Свет стал приглушённее, музыка — тише и интимнее. Мужчины начали исчезать по одному, уводя с собой женщин. Алина заметила, как мать удалилась в дальнюю комнату с тем седовласым в очках.

— А ты, деточка, посиди пока тут, — сказала Арина Капитоновна, протягивая девушке бокал с шампанским. — Книжку почитай, вон сколько на полках. Через пару лет и ты сможешь... участвовать.

Алина не смогла бы сказать, когда воспоминания о доме в Замоскворечье, с его потемневшей лепниной и скрипучим паркетом, стали невыносимыми. В тот раз Арина Капитоновна, в накидке цвета старого золота, снова встречала гостей: длинный стол сервирован с блеском, свечи отражались в бокалах, серебряные приборы расставлены по линейке. Кристина, как всегда, волновалась: весь день гладила платье дочери, подкручивала локоны, уговаривала улыбаться перед зеркалом. В такси то и дело поправляла вырез на праздничной блузке Алины — то расстёгивала пуговицу повыше, то застёгивала обратно, не решив, что лучше: скромность или подчёркнутая взрослость.

Мероприятие — поначалу совершенно невинное — расползалось в памяти неровными пятнами. Литературные разговоры, Гончаров и психология российского чиновничества, потом шутки, дегустация чёрной икры, привезённой из Астрахани, потом посиделки в «малой комнате», где, по словам хозяйки, «происходят настоящие разговоры». За всем стояло напряжение, в котором каждый жест, каждый взгляд, даже смех были чуть-чуть неестественными.

Около одиннадцати Арина Капитоновна велела разлить розовое шампанское. Алина не любила алкоголь, но за праздничным столом отказаться значило бы выделиться, а выделяться Кристина запрещала. Арина подняла тост за «наших юных красавиц» — и все разом уставились на Алину. Кто-то из мужчин произнёс: «Ну, за будущее!», и она, краснея, осушила бокал, пытаясь спрятать неловкость за звонким, пустым смехом.

На языке остался необъяснимый привкус — горечь и приторная сладость. Веки стали тяжёлыми, очертания предметов поплыли, звуки отдалились, а время — как всегда в этом доме — пошло по-другому. Она помнила, как какой-то юрист с усами, который в начале раута читал стихи, повёл её в кабинет показать коллекцию перьевых ручек. Потом — всё в тумане: тяжесть в затылке, чужие голоса за стеной, горячее дыхание, ладонь, раздвигающая колени, от которой она пыталась отмахнуться, но ладонь возвращалась. Было больно. Было унизительно. Было по-настоящему страшно. Она попыталась закричать, но голос не шёл — застрял где-то между лёгкими и горлом.

Когда открыла глаза, за окном светало. Голова пульсировала, губы разбиты, на бедре — синяк в виде отпечатка чужих пальцев. Лежала на диване в гостиной, укрытая чьим-то пиджаком. Первое, что увидела, — Арина Капитоновна рядом, с выражением почти материнского сочувствия, но в зрачках — холодный расчёт.

— Не уследили за тобой, деточка, — сказала она мягко и протянула стакан воды. — Но не расстраивайся. Всё быстро забудется.

В этот момент Алина заметила в руках хозяйки фотографии. Деталей не разобрать, но себя узнала сразу: растрёпанные волосы, щёки в слезах, блузка сползла с плеча. А ещё — толстый конверт: «Вот что я хотела бы тебе показать, Алиночка. Если будешь умной девочкой, никто этого никогда не увидит».

Потом — долгая дорога домой на такси. Кристина сидела рядом молча, только иногда вытирала слёзы со щёк дочери кружевным платком, который всегда носила в сумочке. Дома долго не могла заговорить, только когда Алина, обессиленная, опустилась на пол в своей комнате, Кристина склонилась и крепко обняла за плечи.

— Все через это проходят, — прошептала она, уговаривая дочь не вспоминать. — Это наша цена за возможность жить чуть лучше, чем остальные. За будущее. Ты же сильная девочка.

Три дня Алина не выходила из комнаты. Её трясло от отвращения — к себе, к миру, к матери, к этим людям с их вежливыми улыбками. Её рвало от мысли о еде, от любого прикосновения, даже собственного. На четвёртый день пришла Арина Капитоновна — без предупреждения, с коробкой шоколадных конфет и новым платьем в пакете. Хвалила девушку за выдержку, за воспитанность, за «умение держаться» и, поглаживая по запястью, шептала: «Ты теперь почти взрослая. Ты теперь — наша».

Дальше всё стало обыденным. Встречи, где надо было улыбаться. Люди, которых надо было очаровывать, терпеть, иногда выслушивать их откровения, иногда — гораздо больше. Кристина каждый раз повторяла: «Ты справишься, моя хорошая. Ты — необыкновенная». Она стала для дочери наполовину чужой — в ней проступила стальная решимость, не оставлявшая места для сомнений, для жалости. Алина знала: если попробует вырваться — перекроют всё: институт, прописку, любые знакомства. Арина Капитоновна была способна на что угодно.

В какой-то момент Алина перестала считать себя человеком. Стала декорацией, «молодой спутницей», чьё лицо — всегда вне фокуса, чьи желания не имеют значения. Научилась с закрытыми глазами разбираться в мужчинах — по запаху, по походке, по интонации. Поняла разницу между теми, кому нужна просто тёплая живая женщина, и теми, кто жаждал боли, покорности, унижения. Для первых она была красивой оболочкой, для вторых — безымянной жертвой, которую можно купить за конверт с деньгами или за возможность «уладить вопрос». Иногда это был ужин, иногда — бессонная ночь в гостиничном номере с видом на Кремль, где она слушала чужие сны и рыдала под душем, пытаясь смыть всё, что с ней сделали за эти часы.

Но хуже всего было возвращение домой, где Кристина встречала её на пороге с неизменной улыбкой и разогретым ужином. Будто дочь не насиловали только что, будто ничего не происходило, будто всё это безумие — часть привычной, будничной жизни, где страдания твоего ребёнка — побочный эффект больших надежд и ещё больших амбиций.

Алина много раз хотела рассказать кому-то, пожаловаться, закричать, но даже подруги оказались за чертой доверия. Смотрела на Лену — и понимала: если узнает, будет либо презирать, либо бояться, либо жалеть. Ни один вариант не подходил. И она предпочитала молчать.

Теперь, когда Лена вопрошала в упор с этой отчаянной надеждой — «скажи мне правду», — Алина впервые за два года почувствовала, что слова могут изменить положение вещей. Но рот пересох, а язык не слушался. Она не могла подобрать слов, как когда-то с матерью:

— Но это же... Это…

— Это жизнь, — отрезала тогда Кристина. — Система. Думаешь, твоё поступление в медицинский было случайностью? Или наша квартира? Или загранкомандировки? Думаешь, все это имеют?

В тот момент Алина поняла, что ей не вырваться. Она уже приняла плоды этой системы, уже стала её частью. Как Кристина. Как Анна Ставицкая, которую она иногда видела на этих встречах, но делала вид, что не узнаёт мать школьной подруги.

— Алина? Ты меня слышишь? — голос Елены вернул её в настоящее.

Она моргнула, глубоко вдохнула, медленно повернулась от окна. Лицо снова стало бесстрастным, только в глубине зрачков держалась боль, которую не удавалось скрыть.

— Извини, задумалась, — Алина вернулась к столу, взяла в руки кружку. Чай остыл. — Знаешь, мне пора. Дежурство в больнице, надо ещё домой заскочить, переодеться.

Елена кивнула, заворачивая свою находку обратно в платок. Чувствовала, видела, что подруга недоговаривает, но настаивать не стала. Если Алина молчит — значит, на то есть причины.

— Конечно, — сказала она. — Спасибо, что зашла.

— Я позвоню на днях, — Алина поспешно собиралась, избегая смотреть на свёрток. — И, Лена... будь осторожна с этим. Не показывай никому. Особенно... Особенно людям из органов.

Произнесла так невнятно, что Елена едва расслышала. Схватила сумочку и выскользнула в прихожую. Хлопнул замок входной двери.

Елена осталась сидеть за столом, устремив взгляд на свёрток. Что заставило подругу так испугаться? И как это связано с гибелью матери?

Глава 7. Падение

В семье Елены время после похорон матери тянулось мучительно. Унылые вечера повторялись, менялись лишь оттенки теней за окном и длительность молчания. Без хозяйки дома быт странным образом не рухнул — на столе появлялись щи, тапочки стояли парами в прихожей, но между членами семьи поселилась какая-то неестественная тишина.

Сергей теперь возвращался домой только через гастроном на углу Чистых прудов и улицы Чернышевского. Дешёвое пойло не приносило радости — лишь короткое забытьё, которое заканчивалось вместе с вином в бутылке.

Олег приходил за полночь, хлопал дверью и исчезал в своей комнате. Елена, напротив, ритуально накрывала на стол к ужину, резала хлеб, расставляла приборы — заполняла отсутствие матери мелкими привычными жестами.

Сергей чувствовал себя чужим в этих ритуалах. Ему хотелось уехать к морю — сидеть на берегу, глядя вдаль, курить, пить кофе, молчать о прошлом. Но он оставался дома: новая роль главы семьи держала не хуже замка. А ещё — Елена за соседней стеной. Он смотрел на неё всё пристальнее, различая за обыденностью что-то опасное, в чём боялся сам себе признаться.

Однажды утром Елена возилась с бельём, решив починить накопившиеся дефекты. Сергей заметил, как её пальцы уверенно перебирают пуговицы, как она, чуть склонив голову, подцепляет нитку зубами и обрезает маникюрными ножницами — точным, коротким движением. Он смотрел на это с неотрывным вниманием, впервые видя перед собой женщину, а не ребёнка или падчерицу. Было в этом что-то болезненное, вызывающее чувство собственной вины. Елена, поймав его взгляд, сначала смутилась, потом демонстративно отвернулась, но Сергей уловил: на секунду по её лицу скользнуло удовольствие — запретное, неосознанное.

В университете он становился всё более рассеянным. На лекциях его легко было застать врасплох: порой забывал, о чём только что говорил, и переходил на другую тему, не дождавшись вопросов студентов. С коллегами стал груб, резок, по телефону отвечал односложно. На кафедре ходили слухи о его романе с молодой аспиранткой, хотя у Сергея давно не было ни сил, ни настроения для подобного.

Вечерами, когда Елена запиралась в комнате и читала, Сергей сидел в кресле у окна с гранёным стаканом дешёвого вина и думал о ней. Мучило одиночество, но ещё больше — невозможность назвать это чувство. Образ жены в его сознании всё чаще путался с образом Елены, и подмена эта пугала и притягивала одновременно. Он ждал её шагов в коридоре, шелеста отложенной книги, светлого пятна халата в дверном проёме — и пугался того, что ждёт. По ночам воображение рисовало то, о чём он был не в силах думать при свете.

Даже Никон Трофимович, обычно погружённый в радиостанции и политические сводки, стал замечать перемены в Сергее. Однажды поздним вечером, когда дом погрузился в тишину, дед зашёл на кухню попить воды и застал зятя за столом — с бутылкой и пустым взглядом, устремлённым в никуда.

— Ты чего не спишь? — спросил старик.

Сергей пожал плечами.

— Не спится.

— Бутылки опустошаешь одну за другой, — покачал головой Никон, скользнув взглядом по выстроившимся в углу пустым бутылкам. Сергей только сжал губы.

— Тебе бы к врачу.

— Какой врач мне поможет? — Сергей провёл ладонью по лбу, вытирая испарину, и отвернулся к окну, за которым чернела ночь.

Между ними повисло молчание — долгое и тяжёлое. Через минуту дед произнёс медленно, вкрадчиво:

— Твои глаза выдают тебя, когда ты смотришь на Лену.

Сергей замер. Хотел что-то возразить — про воспитание, про то, что всегда относился к ней уважительно, и что не помнит ни одного случая, чтобы хоть раз, хоть мысленно… Но все слова застряли в горле, и он просто кивнул, опустив голову.

— Не дури, — бросил дед и вышел.

Слова тестя не давали Сергею покоя до рассвета. Он ворочался на влажных от пота простынях, закрывал глаза и видел Елену — то склонившуюся над учебником, то у раковины с посудой, то мелькнувшую в дверном проёме в халате. Каждый взгляд, каждый случайный жест, каждое «доброе утро» теперь обретали иной смысл.