Возвращение Гетер

По вечерам в квартире Ставицких повторялся неизменный ритуал — ужин за общим столом, проходивший в напряжённом молчании, прерываемом лишь звяканьем вилок по тарелкам да редкими пустыми фразами. Елена всё чаще ловила на себе взгляд отчима — не отцовский, не родственный, а изучающий, будто Сергей Витальевич видел в ней не падчерицу, а замену умершей жены. Она опускала глаза, торопливо доедала и уходила к себе, но даже за закрытой дверью не могла избавиться от ощущения, что он всё ещё наблюдает за ней — через стены, через расстояние, через рушащиеся приличия осиротевшей семьи.

Это началось после того случая в ванной. Тёплый пар окутывал помещение, капли воды скользили по коже Елены, когда дверь внезапно распахнулась и пьяный, остекленевший Сергей Витальевич схватил её за плечи, припал губами к груди и прошептал имя — «Аня…» — с отчаянной, иступлённой потребностью.

Сначала Елена надеялась, что он ничего не помнит — слишком пьян был в тот вечер. Но на следующий день, когда она передавала ему чашку с чаем, его пальцы задержались на её ладони дольше необходимого. На второй день отчим остановился в дверном проёме кухни, когда она собиралась выйти, и ей пришлось протискиваться мимо, вдыхая тяжёлый запах его одеколона и ощущая его дыхание на своих волосах.

На третий день он сел рядом на диван в гостиной, хотя обычно предпочитал кресло у окна, и наклонялся непозволительно близко, разглядывая фотографии в семейном альбоме, который Елена просматривала. Его ладонь легла на спинку дивана позади неё, почти касаясь её плеч.

— Ты так похожа на неё в этом возрасте, — произнёс он, указывая на снимок, где Анна, совсем молодая, улыбалась в объектив, держа на руках маленькую Лену. — Глаза, губы — всё то же.

Его дыхание пахло мятными леденцами, которыми он пытался перебить запах выпитого. Елена отодвинулась, бормоча что-то о домашнем задании.

Когда она поднялась с дивана, то уловила его оценивающий, нездоровый взгляд на своей фигуре. Не отцовский — мужской. Он искал в ней потерянную жену.

Елена стала задерживаться в институте допоздна, засиживаясь в библиотеке над конспектами до последнего звонка. Дома закрывалась в своей комнате, выходя только в ванную или на кухню. Но даже там, стоя у плиты и помешивая суп, чувствовала, как по позвоночнику пробегает холодок — Сергей Витальевич замер в дверном проёме, наблюдая за ней с той же смесью тоски и голода во взгляде.

— Тебе помочь? — спрашивал он, делая шаг вперёд.

— Нет, спасибо, я сама, — торопливо отвечала Елена, не оборачиваясь, уставившись на кипящую кастрюлю.

Но он не уходил. Стоял позади, так близко, что она ощущала жар его тела. Пространство кухни сжималось, воздух густел.

В эти дни дед почти не покидал своей комнаты, погружённый в собственное молчаливое горе. Олег пропадал на тренировках с утра до вечера. И Елена оставалась наедине с отчимом и его растущей одержимостью.

Однажды, проходя по коридору, она мимоходом взглянула в приоткрытую дверь ванной. Сергей Витальевич стоял перед зеркалом, расчёсывая волосы. В отражении их взгляды пересеклись. Он улыбнулся — не по-отечески, а с тайным намёком, будто между ними существовало нечто общее, связанное с этим местом.

— Лена, — позвал он, — зайди на минутку.

Она сделала вид, что не услышала, и поспешила к себе, захлопнув дверь громче, чем следовало. Сердце колотилось в горле. Присела на край кровати, обхватив плечи руками.

Что происходит? Неужели нормально видеть в падчерице замену умершей жене? Может, горе помутило его рассудок? Или это всегда было в нём, просто мама, пока была жива, сдерживала?

Мысли путались. В голове звучал голос матери: «Отчим тебе не чужой. Он тебя с двенадцати лет растил. Уважай его как отца». Но как уважать человека, чей взгляд раздевает тебя? Как доверять тому, кто видит в тебе не личность, а тень умершей жены?

Елена доставала из-под матраса записную книжку матери с загадочными инициалами и суммами. Листала страницы, надеясь найти подсказку, нить, связывающую настоящее с прошлым. Возможно, мать тоже что-то замечала, что-то знала о своём муже?

Но книжка молчала. Только цифры, инициалы, короткие обрывочные записи непонятного смысла.

Это случилось в четверг вечером. Елена мыла посуду на кухне. Вода текла из крана, тарелки поблёскивали под слоем пены. На плите шумел, закипая, чайник.

Шаги она услышала, но не придала значения. А потом внезапно почувствовала — он здесь, позади. Стоит и наблюдает. В воздухе повис аромат одеколона.

— Я помогу, — сказал Сергей Витальевич, становясь рядом. — Ты моешь, я вытираю.

Он взял полотенце и принялся протирать чистые тарелки, которые она складывала на сушилку. Их руки иногда соприкасались, и каждый раз Елена вздрагивала.

Работали молча. Только шум воды, позвякивание посуды, дыхание почти в унисон. Когда последняя тарелка была вымыта, Елена вытерла ладони о фартук и шагнула к выходу из кухни.

— Подожди, — голос отчима звучал хрипло. — Нам нужно поговорить.

— О чём? — спросила она, не оборачиваясь.

— О том, что происходит между нами.

— Между нами ничего не происходит, дядя Серёжа, — резко ответила она. — Вы — мой отчим. Я — дочь вашей покойной жены.

— Лена, — он шагнул к ней, положил ладонь на плечо, — обернись.

Она нехотя повернулась. Сергей Витальевич стоял вплотную — так близко, что можно было разглядеть красные прожилки в его глазах, морщинки вокруг рта, проседь в волосах. Ладонь отчима переместилась с плеча на её шею, большой палец коснулся подбородка.

— Ты так на неё похожа, — прошептал он. — Иногда мне кажется, что она вернулась. Что это был просто страшный сон. Что она здесь, со мной.

— Я — не она, — голос Елены дрожал. — И никогда ею не стану.

— Но мы бы… — подушечки его пальцев прошлись по её щеке, — мы могли бы…

Он наклонился к ней. Зрачки расширились, поглощая радужку. От его дыхания тянуло алкоголем — не слишком сильно, но достаточно, чтобы понять: он снова пил. Не до беспамятства, как тогда, в ванной, но достаточно, чтобы переступить границу.

Когда его губы почти коснулись её рта, что-то внутри Елены взорвалось — долго копившиеся страх, гнев, отчаяние наконец выплеснулись. Ладонь взметнулась вверх — и звук пощёчины разнёсся по кухне.

Щека отчима покраснела — пять пальцев отпечатались на коже. Он отшатнулся, прижав ладонь к лицу. В глазах промелькнуло изумление, боль, а потом — осознание.

— Господи! — выдохнул он, отступая. — Господи, что я делаю?..

Елена стояла, прижавшись спиной к холодильнику. Пульс бешено стучал в висках. Ладонь горела от удара.

— Лена, — начал он, убрав руку от лица, — я не хотел…

— Нет, хотели! — перебила она. — Вы точно знали, что делаете.

Он глядел на неё теперь совсем иначе — увидел не тень жены, а живую девушку, которую только что пытался поцеловать. Девушку, которую знал почти семь лет. Падчерицу.

— Я… — начал он снова, но осёкся.

Что он мог сказать? Какие слова могли исправить произошедшее? Границы нарушены. Доверие подорвано. Отношения, выстраиваемые годами, разрушены за мгновения.

— Я пойду к себе, — произнесла Елена, обходя его стороной.

— Лена, — он не пытался её удержать, но в интонации звучала мольба, — пожалуйста, не говори деду. Это убьёт его.

Она остановилась в дверях, не оборачиваясь:

— Не скажу. Но не потому, что вас жалею. А потому, что берегу его.

С этими словами она покинула кухню, оставив Сергея Витальевича с красным следом на щеке и безнадёжностью во взоре.

После того вечера Елена целенаправленно избегала отчима. Выработала систему: просыпалась раньше всех, чтобы успеть умыться и позавтракать до того, как он покинет спальню. Задерживалась в институте до позднего вечера, сидя в библиотеке или в пустой аудитории с конспектами. Если слышала его шаги в коридоре, тут же запиралась у себя или выскальзывала из квартиры под любым предлогом.

Обедать старалась в студенческой столовой, а ужинать — у Алины или других подруг. Если приходилось ужинать дома, уносила еду к себе в комнату, ссылаясь на обилие домашних заданий.

Сергей Витальевич не пытался с ней заговорить. Он тоже избегал встреч, тоже старался не оказываться с ней наедине. Когда это случалось — например, в коридоре, когда они сталкивались лицом к лицу, — он, потупив глаза, бормотал что-то невнятное и поспешно удалялся.

Дед ничего не замечал — погружённый в собственное горе, он проводил дни, перебирая старые фотографии дочери, читая её письма, просто сидя в кресле и глядя в окно невидящим взором. Олег, как обычно, почти не бывал дома — тренировки, соревнования, какая-то новая компания, в которой он проводил вечера. Квартира опустела, хотя формально в ней жили всё те же четыре человека. Только теперь они едва замечали друг друга.