Возвращение Гетер

Ордынцев поморщился.

— Вероника и две другие девушки из салона занялись коммерцией помимо официальных клиентов, — ответил он сухо. — Принимали частные заказы.

— Что в этом такого? Они питались энергией. Какая разница, от кого она исходит?

— Разница в том, что они брали деньги, — Ордынцев подался вперёд, и на мгновение его человеческая оболочка истончилась, обнажив что-то более древнее. — Деньги оставляют след. Привлекают внимание. Частные клиенты хвастаются перед друзьями. А потом появляются сотрудники ОБХСС, которых интересует, откуда у девочек драгоценности, импортные вещи, валюта.

Он раскрыл другую папку и протянул Ольге фотографию. Вероника — хрупкая блондинка с кукольным лицом — примеряла золотое колье в комиссионном магазине на Кузнецком мосту.

— Снято нашим агентом. Она заплатила за украшение тысячу двести рублей наличными. Продавщица запомнила. Начала шептаться с подругами: странные молодые женщины, одеты не по-нашему, деньги непонятно откуда. Ещё немного — и к салону Арины Капитоновны появился бы интерес. Настоящий.

— Арина могла их контролировать, — возразила Ольга. — Вы знаете её методы.

Ордынцев коротко усмехнулся.

— Арина Капитоновна стара, — пальцы с удлинёнными фалангами постучали по столу, вертикальные зрачки сузились до нитей. — В отличие от нас, её тело действительно изнашивается. Тридцать лет назад она была цепкой, а теперь тратит время на их искусство, коллекционирует антиквариат, забывает, что она — инструмент.

Он закрыл папку и отложил в сторону.

— Мы не можем позволить себе сентиментальность, Ольга Михайловна. Неконтролируемая активность ваших суккубов привлечёт внимание КГБ. Особенно сейчас, во главе с Андроповым.

Фамилию председателя КГБ он произнёс с особой интонацией — уважение и раздражение одновременно.

— Слишком любопытен. Слишком настойчив. И превосходное чутьё на аномалии. Если начнёт копать глубже…

— У нас есть свои люди в его окружении, — спокойно заметила Ольга.

— Никого достаточно близко, — отрезал Ордынцев. — Андропов — исключение. Не подвержен обычным человеческим слабостям. Ни секс, ни деньги, ни власть сами по себе его не интересуют. Идеалист. Таких сложнее всего контролировать.

Ольга задумчиво постучала ногтем по столешнице.

— И что теперь? В 4-м управлении осталась одна женщина из нашей программы. А в салоне Арины после чистки работают только обычные девушки — не гетеры. Просто красивые, неспособные подпитывать клиентов энергией.

Ордынцев откинулся в кресле. Зелёный свет настольной лампы подчёркивал худобу его лица.

— Именно поэтому я вас вызвал. Нужны новые гетеры: для больницы — с медицинским образованием, это упрощает легенду, для салона — молодые, привлекательные, без лишних амбиций, с безупречными манерами. И ещё две девушки-суккуба из вашего клана. Проверенные и надёжные.

Ольга сжала губы.

— Вы понимаете, что просите отдать ещё двух — после той утилизации?

Ордынцев кивнул.

— Не прошу — ставлю в известность. Операция слишком важна, чтобы сорваться из-за кадрового дефицита. Мы слишком глубоко внедрились в режим, слишком многих в Политбюро сделали зависимыми от энергетической подпитки.

Он помолчал, потом заговорил тише:

— Знаете, почему мы действуем без подстраховки? Хрущёв. Мы считали его идеальным проводником после Сталина. Годами питали энергией, направляли решения. А потом, — он щёлкнул пальцами, — что-то сломалось. Он стал непредсказуем. Убрал наших людей, поставил своих. Мы пытались вернуть контроль, но не успели — он поплатился отставкой. Но мы тоже потеряли всё. Теперь играем без права на ошибку.

Ольга кивнула.

— И что вы хотите от меня конкретно?

— Четыре новых гетеры для больницы — по одной на смену и одна в резерв, — произнёс Ордынцев, скрестив пальцы на столе. — Два суккуба для салона. Больше никаких вольностей: никакой личной переписки с клиентами, никаких частных визитов, никаких прямых платежей. Всё через систему.

Ольга встала.

— Организую к завтрашнему вечеру.

Ордынцев кивнул. Она уже направилась к двери, когда он тихо добавил:

— И проследите, чтобы с Ариной Капитоновной провели беседу. Её заведению нужен жёсткий контроль.

— Позабочусь, — не оборачиваясь, ответила Ольга.

Она вышла в коридор, тихо закрыла дверь и сжала кулаки так, что острые ногти впились в ладони. Для постороннего — просто раздражённая женщина. Но те, кто умел видеть, заметили бы вокруг неё мерцание холодного белого света — скрытая ярость суккуба, загнанного в угол древними договорами.

Глава 5. Записная книжка

Елена лежала в темноте, вслушиваясь в тишину квартиры — ненадёжную, готовую рассыпаться от любого звука. За стеной, в родительской спальне, слышались то всхлипы, то невнятное бормотание отчима. Ночное безмолвие усиливало их, делало отчётливее, и от этого по коже пробегал озноб, а сердце колотилось быстрее.

Пять дней без мамы, пять ночей в этой квартире, где каждый предмет напоминал о ней: расчёска с несколькими тёмными волосками на туалетном столике, недочитанная книга на подоконнике, чашка с застывшими следами помады, которую Елена всё не решалась вымыть. Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди, пытаясь сжаться, спрятаться от всего. Простыня скомкалась, мешала, раздражала кожу. Подушка казалась то слишком мягкой, то чересчур жёсткой — никак не удавалось найти правильное положение для головы.

За стеной снова что-то упало, потом раздался глухой удар — кулаком по столу или по стене. Елена зажмурилась, темнота за закрытыми веками стала ещё гуще. И в этой черноте возникло вчерашнее: белая кафельная стена ванной, запотевшее зеркало, капли воды на плечах и внезапно распахнувшаяся дверь. Сергей Витальевич на пороге, с неподвижным, ничего не видящим взглядом и этим невозможным шёпотом: «Аня!..»

Горячий пар заполнял ванную. Тело ещё хранило расслабленность после долгого душа — первых минут уединения и покоя после похорон. Капли воды стекали по плечам, по спине, оставляя влажные дорожки на коже, и вдруг — скрип двери, холодный воздух из коридора, размытый силуэт в проёме. Секунда оцепенения, неверия, что это происходит.

Сергей Витальевич с потухшим взглядом и трясущимися ладонями. Густой запах перегара. И одно-единственное слово: «Аня». Не её имя — имя матери. Елена помнила, как замерла, не в силах пошевелиться, скованная стыдом и шоком, когда отчим шагнул вперёд, схватил мокрое тело, притянул к себе. Пуговицы на его рубашке царапнули обнажённую кожу. Руки, обхватившие её плечи, оказались неожиданно сильными для человека, которого она всегда считала мягким и неуверенным.

— Аня… — снова прошептал он, и горячее дыхание коснулось шеи.

А потом — то, что Елена пыталась забыть, но что возвращалось снова и снова, особенно в предрассветные часы. Губы Сергея Витальевича, прижавшиеся к её груди. Язык, скользнувший по соску. И — самое страшное, самое постыдное — мгновенная, непрошеная реакция тела: затвердевший сосок, жар внизу живота, дрожь по позвоночнику.

Елена перевернулась на другой бок, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Тело отреагировало тогда помимо воли — на прикосновение мужчины. Не отчима — просто мужчины. Чистая физиология, инстинкт, тепло другого человеческого тела после стольких дней потери.

— Дядя Серёжа, что вы делаете?! Вы с ума сошли? — её голос прозвучал пронзительно, почти детским криком. Отчим замер, будто очнулся. В глазах мелькнуло понимание, ужас, стыд. Отшатнулся, отступил на шаг, другой, третий, пока не упёрся спиной в раковину.

— Господи, Лена... я не... я думал...

Он выскочил из ванной, пошатываясь и хватаясь за дверной косяк. Елена осталась стоять с дрожащими руками. Услышала, как хлопнула дверь спальни. Только тогда смогла двигаться — кое-как натянула халат на мокрое тело, бросилась прочь из ванной, заперлась в комнате, сползла по двери на пол и просидела так час или два, обхватив колени руками.

Елена поднесла ладонь к груди. Кончики пальцев коснулись места, где всё ещё ощущался след его прикосновения. Дрожь прошла по телу снова, но не от отвращения — скорее, наоборот, и от этого было ещё хуже. Стыд за собственные желания жёг щёки в темноте.

Глубокая ночь. За окном изредка проезжали машины, бросая на потолок ползущие полосы света. Во дворе кто-то пьяно выкрикивал имя, пытаясь докричаться до закрытых окон. Обычные звуки ночной Москвы, знакомые с детства, теперь казались чужими, враждебными, принадлежащими миру, от которого Елена была отрезана.

После случая в ванной они с отчимом почти не разговаривали. Он избегал смотреть на неё за завтраком, она уходила в институт раньше обычного. Олег, погружённый в собственное горе, ничего не замечал. Дед большую часть времени проводил у себя, с фотографией дочери на столе и блокнотом, в который записывал что-то мелким, убористым почерком.

Елена села на кровати, включила настольную лампу. Жёлтый свет выхватил из темноты книжные полки, стопку конспектов на столе, платье, небрежно брошенное на стул. Обычная комната обычной студентки — только теперь эта обычность казалась фальшивой, наигранной.

Вчера, когда никого не было дома — Сергей Витальевич на работе, Олег на тренировке, дед у старого сослуживца — она сделала то, о чём думала с первого дня после похорон. Вошла в спальню матери и отчима, решительно подошла к шкафу и открыла дверцу.

Одежда матери всё ещё висела на плечиках — строгие костюмы, платья, блузки. Всё аккуратно отглажено, развешано по цвету. На нижней полке — обувь: чёрные туфли на низком каблуке для работы, парадные лодочки с металлической пряжкой, зимние сапоги. А в самом низу — выдвижной ящик, который Елена никогда раньше не открывала.

Она присела на корточки, потянула за ручку. Ящик открылся с тихим скрипом. Внутри — аккуратно сложенное бельё, но не то, что мама обычно носила дома. Не хлопковые трусы и бюстгальтеры советского производства из ГУМа. Здесь лежали шёлковые комбинации с кружевами, тончайшие чулки, бюстгальтеры нежных пастельных оттенков. Французское, решила Елена, осторожно касаясь мягкой ткани. Настоящее французское бельё, которое не купишь ни в одном магазине СССР — такое привозят дипломаты, журналисты, специалисты, работающие за границей.

Откуда оно у мамы? Никто в семье не ездил за рубеж. Сергей Витальевич был выездным, но только в страны соцлагеря. Дед давно не служил. И мама работала врачом в режимном отделении — без выездов и контактов с иностранцами.

Елена аккуратно отодвинула стопку белья. Под ним обнаружилась плоская коробочка из тёмно-синего бархата. Внутри — флакон духов с узнаваемой этикеткой «Chanel № 5», настоящих, не подделка из комиссионки. Рядом — маленькая хрустальная шкатулка с жемчужными серьгами. И ещё свёрток в шёлковом платке.

Развернула платок и замерла. На ладони лежала записная книжка в кожаном переплёте, с золотым тиснением в углу: инициалы «А.С.» — Анна Ставицкая. Первая страница — чистая. Перелистнула ещё несколько и наткнулась на столбцы цифр. Телефонные номера, десятки номеров, некоторые с пометками: инициалы, короткие, непонятные обозначения. В.К. — К1. Н.Т. — К3, спец. А.Щ. — только четверг.

Елена водила пальцем по строчкам, пытаясь понять, что означают пометки. Это были не пациенты — мама никогда не приносила сведения с работы домой и не записывала контакты больных в личный блокнот. Не друзья семьи — всех близких знакомых Елена знала, и их было немного. Кто же эти люди? И почему мама хранила их номера втайне, спрятав на самом дне ящика, под слоями белья?

Последние страницы были заполнены цифрами — колонки, суммы, даты. Мамин почерк, такой знакомый, аккуратный, но записи совершенно непонятные: «25.01.75 — 350 р.»; «12.02.75 — 400 р. + французское.»; «03.03.75 — отказ, переадресация К.Л.»

Елену пробрал озноб. Она чувствовала: в её руках — нечто важное, связанное с внезапной смертью матери. Нечто, чего ей знать не полагалось.

Она аккуратно завернула находку обратно в платок, задвинула ящик и вышла из спальни, прижимая свёрток к груди. В своей комнате ещё раз пролистала, вглядываясь в цифры и инициалы, пытаясь расшифровать мамины пометки. Потом решительно подняла матрас и засунула блокнот в щель между ним и сеткой кровати. Пусть полежит, пока не станет ясно, что делать дальше.

Теперь, лёжа без сна глубокой ночью, Елена снова думала о находке. О маминых секретах. О Сергее Витальевиче, которого считала скучным, предсказуемым, порядочным преподавателем марксизма-ленинизма — и который оказался способен на то, что произошло в ванной. О собственном теле, отозвавшемся на неправильное, запретное прикосновение.

За стеной снова раздались тяжёлые шаги. Дверь родительской спальни открылась — Елена услышала скрип петель. Шаги по передней, ближе, ближе к её комнате. Сердце подскочило к горлу. Идёт к ней? Сейчас, ночью? В полубреду от выпитого?

Шаги прошли мимо, в сторону кухни. Звякнула посуда, полилась вода. Через несколько минут — обратно, к спальне. Дверь закрылась. Елена выдохнула — даже не заметила, что всё это время сидела, вжавшись в спинку кровати, стиснув колени.

Нужно было разобраться. Понять, что случилось с мамой на самом деле. Узнать, чьи номера записаны в кожаном блокноте. Выяснить, откуда у скромного врача 4-го управления французское бельё и настоящие духи «Шанель». И, может быть, самое трудное — понять, что делать со своими чувствами к отчиму, с этой смесью отвращения, жалости и неуместного, постыдного возбуждения, которое поднималось при воспоминании о его губах на её коже.

Елена легла, натянула одеяло до подбородка, хотя в комнате было тепло. Завтра она начнёт распутывать всё это — а сейчас нужно хоть немного поспать. Завтра занятия в институте, нормальная жизнь, которая должна продолжаться, несмотря ни на что.

Закрыла глаза, попыталась выровнять дыхание. Но не спалось. Уснула только перед рассветом, и сон был тревожный, наполненный смутными образами: мама в белом халате с блокнотом в руках, Сергей Витальевич, склонившийся над обнажённым телом, и незнакомка с золотистыми волосами и янтарными глазами — женщина с похорон, наблюдающая из угла с непонятной улыбкой.

Прошла неделя с тех пор, как на Кунцевском кладбище похоронили Анну Ставицкую, а в квартире на Чистых прудах всё ещё держался запах поминок — тяжёлый, сладковатый дух увядших цветов, перемешанный с едва уловимым запахом ладана. Зеркала уже освободили от чёрных тканей — Сергей Витальевич сорвал их вчера вечером после очередного спора с тестем, бросив что-то резкое о «мракобесии в советской семье».

Звонок в дверь раздался днём — коротко, по-деловому, без повторений. Отчим, сидевший на кухне с нетронутой чашкой чая, вздрогнул и расплескал чай на клеёнку. Никон Трофимович медленно поднялся из кресла, где перечитывал старые письма, и направился в прихожую, на ходу одёргивая пиджак и расправляя плечи — военная выучка, привычка десятилетий.

На пороге стоял мужчина лет тридцати, подтянутый, в хорошем сером костюме. Светло-русые волосы коротко подстрижены, лицо гладко выбрито. Серые глаза смотрели внимательно и спокойно, но с особой цепкостью, выдающей профессиональную наблюдательность.

— Капитан государственной безопасности Родионов, — представился он, показывая удостоверение в красной обложке с гербом. Документ мелькнул перед глазами Никона Трофимовича и тут же исчез во внутреннем кармане пиджака. — По поводу смерти вашей дочери, Анны Никоновны Ставицкой. Могу я войти?

Никон Трофимович молча отступил в сторону. Родионов вошёл, аккуратно вытер ноги о коврик — жест вежливости, настолько обыденный, что казался неуместным при его должности и цели визита. В прихожей капитан коротко, но внимательно оглядел фотографию Анны на стене, вешалку с верхней одеждой.

— Пройдёмте в гостиную, — сказал Никон Трофимович, и Родионов кивнул, будто ему было всё равно, где вести разговор.

В гостиной уже сидел Сергей Витальевич — успел перебраться с кухни и теперь нервно протирал очки носовым платком. При виде капитана КГБ он неловко поднялся, пряча платок в карман. Ладонь, протянутая для приветствия, заметно подрагивала.

— Сергей Витальевич Ставицкий, — представился он. — Муж... вдовец Анны Никоновны.

Родионов пожал руку — коротко, сухо, без давления.

— Присаживайтесь, — кивнул он, и в этом жесте было нечто такое, отчего муж Анны почувствовал себя не хозяином квартиры, а посетителем в чужом кабинете.

Капитан занял место во главе стола — там, где обычно сидел Никон Трофимович во время семейных застолий. Достал из тонкого портфеля папку в казённой серой обложке и рабочую тетрадь в коричневом переплёте, аккуратно положил перед собой шариковую ручку. Каждое движение — точное, выверенное, доведённое до автоматизма.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов, — сказал он, раскрывая тетрадь. — Чисто формальных. Для закрытия дела.

Никон Трофимович сел напротив, сложив ладони на столе — спокойно, основательно. Сергей Витальевич примостился сбоку, нервно поправляя оправу, которая и без того сидела ровно.

— Какие могут быть вопросы? — Никон Трофимович приподнял подбородок. — Причина смерти установлена — сердечная недостаточность. На похоронах присутствовал представитель министерства. Все документы оформлены.

Родионов коротко кивнул:

— Совершенно верно. Но в силу особого статуса лечебного учреждения, где работала ваша дочь, и характера её работы, требуется дополнительная проверка. Стандартная процедура, ничего необычного.

Он раскрыл папку, пролистал несколько страниц — неторопливо, будто выигрывая время.

— Анна Никоновна работала в режимном отделении 4-го управления Министерства здравоохранения, верно?

— Да, — кивнул Никон Трофимович. — Врачом-терапевтом высшей категории.

— И как давно она там работала?

— Пятнадцать лет, — снова ответил старик. — С шестидесятого года.

— А до этого?

— Интернатура в Первом медицинском, потом ординатура там же.

Родионов записывал, хотя вся эта информация, несомненно, была в его досье. Почерк мелкий, буквы одинакового наклона. Ручку он держал слишком крепко — фаланги побелели от напряжения. Единственная деталь, выдававшая, что капитан не так спокоен, каким хочет казаться.

— Расскажите, пожалуйста, о круге общения Анны Никоновны, — попросил он, переводя глаза с Никона Трофимовича на Сергея Витальевича. — С кем она общалась помимо коллег? Были ли у неё близкие подруги? Может быть, встречи с кем-то, кого вы не знали?

Вдовец поёжился.

— У моей жены почти не оставалось времени на общение вне работы, — сказал он, сжимая и разжимая пальцы на коленях. — График был плотный, часто ночные дежурства. Иногда она встречалась с бывшими однокурсницами — Варварой Петровной, Зинаидой... не помню отчества. Они давно не практикуют, одна работает в администрации поликлиники, другая — в аптечном управлении. И была ещё Нина Архипова, медсестра из их отделения. Иногда заходила к нам домой.

— А кто-нибудь... неожиданный? — Родионов чуть подался вперёд. — Может быть, кто-то звонил Анне Никоновне домой? Незнакомые вам люди? Или она сама кому-то звонила, но не говорила, кому именно?

— За женой следить не принято, — сухо заметил Никон Трофимович, бросив косой взгляд на зятя.

Сергей Витальевич неловко поправил галстук.

— Иногда ей звонили по работе. Но я никогда не спрашивал, кто именно. Если нужно было срочно в больницу — она ехала. Я всегда считал, что у врачей — своя этика, свои правила. Не вмешивался.

Родионов продолжал писать. Перевернул страницу, и Никон Трофимович заметил, что на предыдущем листе уже есть записи — подготовительные, сделанные до визита.

— А не замечали ли вы каких-либо изменений в поведении Анны Никоновны в последние... скажем, месяцы перед смертью? Может быть, она была встревожена, обеспокоена? Или, напротив, казалась особенно довольной чем-то?

Никон Трофимович и Сергей Витальевич переглянулись — коротко, но достаточно, чтобы Родионов уловил этот безмолвный обмен взглядами.

— Аня всегда была сдержанной, — произнёс Сергей. — Не привыкла делиться проблемами. Но в последнее время она действительно казалась... напряжённой. Я списывал на усталость. Круги под глазами, плохой сон.

— И вы не спрашивали, в чём дело?

— Спрашивал, конечно, — Сергей Витальевич снял очки и снова принялся протирать стёкла, хотя они и так были чистыми. — Она отвечала, что просто устала, что на работе аврал, что нужно больше отдыхать. Обычные отговорки.

Родионов сделал пометку. Рука на мгновение замерла над бумагой, потом продолжила движение — с бо́льшим нажимом.

— А вам не показалось странным, — он поднял глаза и посмотрел в упор на Сергея Витальевича, — что женщина сорока лет, без предшествующих сердечных заболеваний, внезапно умирает от разрыва миокарда? Без предварительных симптомов?

Муж Анны побледнел и отвернулся:

— Я... я не медик. Врачи сказали — такое бывает. Особенно при чрезмерных нагрузках. А у Анны был тяжёлый график, стрессы...

— Никаких предварительных симптомов, — вмешался Никон Трофимович, глядя прямо на капитана, — кроме тех, о которых уже сказал мой зять. Бессонница, раздражительность. Иногда головные боли, она принимала анальгин. Ничего, что указывало бы на проблемы с сердцем.

Родионов воспринял это без видимой реакции. Перевернул ещё одну страницу, но писать не стал. Вместо этого достал из папки фотографию — чёрно-белый снимок Анны в белом халате, стоящей у входа в какое-то здание. Рядом — невысокий полный мужчина в костюме и шляпе.

— Вам знаком этот человек? — капитан указал на мужчину.

Сергей Витальевич наклонился к фотографии, близоруко щурясь.

— Нет. Никогда его не видел.

Никон Трофимович не стал наклоняться — его зрение, несмотря на возраст, оставалось острым.

— Это Кулагин, — сказал он. — Заместитель министра среднего машиностроения. Мы пересекались в шестидесятых на партактивах.

Родионов убрал фотографию обратно в папку, не выказав ни удивления, ни иной реакции.

— А вам известно, что товарищ Кулагин был пациентом вашей дочери? — поинтересовался он.

— Нет, — отозвался Никон Трофимович. — Аня никогда не говорила о своих пациентах. Врачебная этика. И, полагаю, режим секретности.

— Понимаю, — кивнул Родионов.

Он замолчал, перелистывая документы. В комнате повисло молчание — слышалось только шуршание бумаги. Сергей Витальевич беспокойно ёрзал на стуле, бросая косые взгляды то на капитана, то на тестя. Никон Трофимович сидел неподвижно, с выражением сдержанного достоинства на лице, хотя желваки на скулах периодически вздрагивали.

— А были ли у Анны Никоновны какие-то... особые обязанности в больнице? — продолжил Родионов. — Помимо обычных осмотров и лечения?

— Какие, например? — насторожился Никон Трофимович.

— Ну, не знаю... — капитан пожал плечами с деланным безразличием. — Может быть, она участвовала в каких-то специальных программах? Исследованиях? Вела особых пациентов? Работала с иностранными специалистами?

— Насколько мне известно, — медленно произнёс Никон Трофимович, делая паузы между словами, — Аня была обычным врачом-терапевтом. Да, она работала в режимном отделении, где лечили высокопоставленных товарищей. Но не более того.

Родионов начал задавать следующий вопрос, но в этот момент дверь гостиной открылась, и в комнату вошла Елена с подносом, на котором стояли три чашки чая и вазочка с печеньем. О визите капитана её не предупредили, звонок в дверь она не слышала из-за включённого магнитофона. Просто вышла в кухню заварить чаю и, увидев незнакомого человека, решила проявить вежливость.

— Извините, — негромко сказала она. — Я не знала, что у нас гость. Подумала, вы хотите чаю...

Она замолчала, встретив взгляд капитана, и остановилась на пороге. Родионов тоже замер, не договорив фразу. Ручка зависла над раскрытой тетрадью.

Они смотрели друг на друга не больше секунды, но и Никон Трофимович, и Сергей Витальевич заметили странное напряжение, возникшее в комнате. На лице капитана проступило выражение, которого до сих пор не было, — изумление, узнавание, растерянность.

— Это моя внучка Елена, — сухо представил Никон Трофимович. — Дочь Анны. Лена, это товарищ из органов, пришёл задать несколько вопросов.

Родионов моргнул и быстро поднялся. Движение вышло не таким чётким, как прежде, — на долю секунды выправка ему изменила.

— Капитан Родионов, — сказал он, и голос прозвучал чуть выше обычного. Откашлялся. — Степан Дмитриевич.

— Очень приятно, — едва слышно ответила Елена, ставя поднос на стол. — Я принесла чай. Если хотите.

— Спасибо, — Родионов сел обратно, стараясь не задерживаться на ней глазами. — Очень кстати.

Он попытался сделать пометку, но буквы вышли кривыми. Нахмурился, перевернул страницу, начал заново. Потом взял чашку, сделал глоток и обжёгся. Поморщился, но промолчал.

Елена села рядом с дедом, положив ладони на колени. Тёмные волосы собраны в простой пучок, строгая белая блузка с небольшим воротничком-стойкой — сходство с матерью на фотографиях из дела было разительным. Те же высокие скулы, те же тёмные глаза, те же длинные пальцы.