Возвращение Гетер

— Добрый вечер, Юрий Владимирович, — произнёс Чазов, останавливаясь перед столом.

Андропов указал на стул напротив:

— Присаживайтесь, Евгений Иванович. Чаю?

Чазов кивнул, опускаясь на стул. Несмотря на внешнюю невозмутимость, академик нервничал — Андропов видел это по мелким признакам: чуть участившееся дыхание, слишком прямая спина, лёгкое подрагивание пальцев. Многолетняя практика допросов и аналитической работы давно научила его замечать подобное.

— Обычно вы вызываете меня в клинику, — заметил Чазов, принимая стакан чая в таком же серебряном подстаканнике. — Что-то срочное?

Андропов не стал отвечать сразу. Отпил из своего стакана, изучая собеседника поверх очков. Тишина тянулась, наполняя помещение напряжением, которое Юрий Владимирович умел создавать одним своим присутствием.

— Я хочу поговорить о здоровье Леонида Ильича, — наконец сказал он. — Без посторонних ушей.

Чазов поставил подстаканник на стол, не сделав ни глотка.

— Как его лечащий врач, я связан...

— Врачебной тайной, да, — перебил Андропов. — Но вы также государственный деятель и руководитель системы здравоохранения для партийной элиты. И вы прекрасно понимаете, что здоровье генерального секретаря — вопрос государственной безопасности.

Чазов вздохнул. Морщины на его лице стали заметнее.

— Что именно вас интересует, Юрий Владимирович?

Андропов откинулся на спинку кресла, не меняя направления цепкого, немигающего взгляда.

— Полная клиническая картина. Без смягчений и без преувеличений. Какие препараты принимает Леонид Ильич? Кто из окружения имеет доступ к этим препаратам? Насколько глубоки нарушения функций нервной системы?

Чазов достал из кармана маленькую серебряную коробочку, открыл — внутри лежали две белые таблетки. Взял одну, быстро положил под язык. Нитроглицерин — Андропов узнал характерный жест сердечника. Ирония ситуации не ускользнула от него: кардиолог с сердечной недостаточностью лечит генсека от того же недуга.

— Леонид Ильич принимает целый комплекс препаратов, — начал Чазов, когда таблетка растворилась. — Нитроглицерин — при болях в сердце, нитронг пролонгированного действия — для профилактики приступов, дигоксин — для усиления сердечных сокращений, мочегонные, поскольку есть отёки, успокоительные на основе бромидов, снотворные — сейчас в основном тазепам и нитразепам.

— А фенобарбитал? — прервал Андропов.

Чазов осёкся, затем осторожно качнул головой:

— Да, иногда и его. Хотя я настоятельно не рекомендую — устаревший препарат с серьёзными побочными эффектами, тем более в его возрасте.

— Кто даёт ему фенобарбитал?

Чазов потёр ладони.

— Юрий Владимирович, вы же понимаете моё положение...

— Я понимаю, что если генсек потеряет способность управлять страной из-за неправильно подобранных лекарств, отвечать будем мы все, — голос Андропова оставался ровным, но стал жёстче. — И вы, Евгений Иванович, в первую очередь.

Непогода за окном усилилась. В кабинете стало прохладнее, но Чазов почувствовал, как взмокла спина.

— Фенобарбитал ему даёт Черненко, — наконец признался академик. — Константин Устинович считает, что знает о лекарствах больше всех. У него, видите ли, дядя был аптекарем.

Андропов коротко склонил голову — подтверждение давно известному факту.

— Тихонов?

— Николай Александрович снабжает его какими-то витаминами из Болгарии. Говорит, что это особый состав для партийных работников. На деле — обычный поливитаминный комплекс с повышенным содержанием стимуляторов. Я анализировал: кофеин в больших дозах и вытяжка из женьшеня.

— Щёлоков?

Чазов выдержал паузу.

— Николай Анисимович... С ним сложнее. У него свои каналы в фармацевтической промышленности через МВД. Достаёт экспериментальные средства, ещё не прошедшие полный цикл клинических испытаний. Якобы для повышения работоспособности.

Андропов поднялся из-за стола и подошёл к окну. Высокая худая фигура отразилась в чёрном стекле на фоне огней ночной Москвы.

— А вы, Евгений Иванович? Что даёте ему вы?

— Только то, что действительно необходимо, — Чазов тоже встал, но остался на месте. — Основное лечение для поддержания сердечно-сосудистой системы. Я пытаюсь минимизировать вред от всего остального.

Андропов повернулся — половина лица оставалась в тени, отчего резче проступали борозды на лбу и глубже казались зрачки за стёклами очков.

— Насколько ухудшилось состояние его нервной системы за последние полгода?

Чазов долго не отвечал.

— Значительно, — проговорил он наконец. — Речь стала более замедленной, наблюдается дезориентация во времени, иногда забывает, какой сегодня день, путает имена приближённых. Память на текущие события ослаблена, хотя воспоминания прошлого сохранны. Бывают эпизоды микросна во время заседаний — не засыпание, а выключение сознания на несколько секунд, после чего продолжает говорить, будто ничего не произошло.

— И как долго это может продолжаться?

Академик сглотнул.

— В медицине нет точных прогнозов, Юрий Владимирович. При правильном лечении, строгом режиме и исключении всех этих... дополнительных средств состояние можно стабилизировать на длительный срок.

— Насколько длительный?

— Год, два, возможно, больше.

Андропов вернулся к письменному столу, сел. Взял какую-то папку, открыл, закрыл, отложил — движение было непривычно суетливым для человека, привыкшего держать себя под контролем.

— А при сохранении нынешней ситуации с лекарствами?

Чазов опустился обратно на стул. Вопрос был задан прямо, и уклоняться не имело смысла.

— Если продолжится бесконтрольный приём снотворных и успокоительных в комбинации со стимуляторами... — он запнулся, — прогрессирующее ухудшение когнитивных функций, возможны периоды полной дезориентации, в тяжёлых случаях — психотические эпизоды. При таком состоянии сердечно-сосудистой системы повышается риск инсульта или инфаркта. Конкретные сроки назвать невозможно, но ситуация может стать критической в любой момент.

Андропов принял информацию без видимых эмоций.

— Что вы предлагаете?

Чазов достал из портфеля тонкую папку и положил перед ним.

— Здесь план лечения, который я составил ещё три месяца назад. Предлагал его Черненко и Устинову, но... — он развёл руками. — У них свои представления о том, что лучше для Леонида Ильича.

Андропов взял документы, но раскрывать не стал.

— Реализуем ли этот план практически, учитывая сложившуюся ситуацию?

Чазов поколебался.

— Не полностью. Но есть один способ... — он подался вперёд. — Можно постепенно заменять часть того, что ему дают Черненко и другие, на пустышки. Плацебо. Таблетки такого же вида, но без действующего вещества. Леонид Ильич не заметит разницы, а мы сможем постепенно вывести из организма наиболее вредное.

Андропов поднял брови.

— И это сработает?

— На начальном этапе — да, — Чазов говорил теперь увереннее. — В первую очередь, с фенобарбиталом. Психологическая зависимость от него сильнее физической. Если Леонид Ильич будет думать, что принимает свою таблетку, сам факт приёма уже даст ему чувство спокойствия. Потом, когда улучшится сон, можно будет предложить более современные и безопасные средства.

Дождь за окном стих, и в наступившей тишине кабинет будто стал просторнее. Андропов задумчиво постукивал по краю столешницы, устремив неподвижный взор куда-то мимо Чазова.

— Кто будет производить эти... пустышки? — спросил он наконец.

— У нас есть фармацевтическая лаборатория при институте. Там можно изготовить таблетки любой формы и цвета, полностью идентичные оригиналам.

— Без следов в документации?

Чазов понимающе кивнул:

— Конечно. Оформим как экспериментальную партию витаминных добавок.

Андропов перевёл взгляд на портрет Ленина. Затем встал, давая понять, что разговор окончен.

— Хорошо, Евгений Иванович. Действуйте согласно вашему плану. Я обеспечу... соответствующее прикрытие, — он выдержал короткую паузу. — И ещё. Я хочу, чтобы вы лично докладывали мне о состоянии здоровья Леонида Ильича. Еженедельно. Без промежуточных звеньев.

За стеклом по-прежнему моросило, и мелкая водяная пыль, висящая в воздухе, создавала ощущение уединённости — как будто эта комната, этот разговор существовали в отдельном пространстве, отгороженном от Москвы. Андропов задумчиво рассматривал план лечения, который только что передал Чазов. Тема здоровья генсека была исчерпана, но, вместо того чтобы завершить встречу, председатель КГБ вдруг подался вперёд, будто вспомнив о чём-то неотложном.

— Кстати, Евгений Иванович, — голос Андропова звучал почти непринуждённо, но за стёклами очков читалась цепкая, неослабевающая сосредоточенность, — я хотел бы обсудить с вами ещё один вопрос. Не связанный со здоровьем Леонида Ильича.

Чазов, уже мысленно прощавшийся с хозяином кабинета, замер с портфелем в руках. Лицо, только что расслабившееся, вновь напряглось.

— Конечно, Юрий Владимирович. Я к вашим услугам.

Андропов на мгновение умолк, будто решая, с какого края подойти. Потом поднял с края стола тонкое досье, которое Чазов раньше не замечал.

— Скажите, Ставицкая была первой?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Чазов непроизвольно вздрогнул. Имя он узнал мгновенно — это было видно по лицу.

— Простите?

— Анна Никоновна Ставицкая, — терпеливо повторил Андропов, раскрывая досье и доставая фотографию молодой женщины в медицинском халате. — Врач-терапевт высшей категории. Сорок лет. Скоропостижно скончалась во время ночного дежурства в режимном отделении вашего 4-го управления. Официальная причина — острая сердечно-сосудистая недостаточность, разрыв миокарда. Вам знакомо это имя?

Чазов медленно опустился обратно на стул, уже не думая о других пациентах. В комнате повисла тяжёлая тишина, которую нарушал только слабый шум мороси за стеклом.

— Да, конечно, — наконец ответил он. — Доктор Ставицкая была одним из наших ведущих специалистов. Прекрасный врач, большая потеря для отделения.

— И для семьи, полагаю, — сухо заметил Андропов. — Муж, двое детей, отец — член ЦК в отставке, — он закрыл досье. — Меня интересует, были ли другие случаи необъяснимой остановки сердца у здоровых женщин в вашей системе? А именно — среди персонала режимного отделения?

Чазов облизнул губы. Ладони, недавно спокойно лежавшие на коленях, едва заметно подрагивали.

— Юрий Владимирович, я не совсем понимаю направление вашего интереса. Смерть доктора Ставицкой — трагическая случайность. Патологоанатомическое исследование показало...

— Я знаком с результатами вскрытия, — перебил Андропов. — Меня интересуют другие случаи. Были ли они?

Лицо Чазова заметно посерело. Он отвёл глаза к окну, за которым по-прежнему сеялась мелкая водяная пыль.

— Были случаи внезапных смертей среди медперсонала, да. Но это обычное дело в нашей профессии. Врачи работают на износ, постоянные стрессы, ненормированный график. Многие запускают собственное здоровье, занимаясь пациентами.

Андропов откинулся на спинку кресла, не ослабляя давления пристального внимания.

— Сколько?

— Что — сколько?

— Сколько случаев внезапной смерти от сердечной недостаточности среди женщин-врачей вашего управления зафиксировано за последние пять лет?

Чазов на мгновение прикрыл веки. Когда открыл их, выражение лица стало уже более собранным, профессиональным.

— Если считать только режимное отделение... два или три случая, не считая доктора Ставицкой. За пять лет это не выходит за рамки статистической нормы.

Андропов молча принял ответ.

— И все случаи были списаны на переутомление и стресс?

— Да. В условиях нашей работы это наиболее вероятная причина. Вы же знаете, какая нагрузка ложится на врачей в режимном отделении.

— Знаю, — согласился Андропов. — И знаю, что в режимном отделении проводятся не только стандартные медицинские процедуры.

Чазов застыл. Пальцы, лежавшие на картонной обложке документов, замерли, а потом начали мелко постукивать по картону.

— Я не совсем понимаю, на что вы намекаете, Юрий Владимирович.

— А я не намекаю, — спокойно ответил Андропов. — Я спрашиваю прямо. Были ли эти женщины задействованы в так называемых «особых процедурах» для высокопоставленных пациентов?

Лицо Чазова приобрело землистый оттенок. Он открыл рот, закрыл, опять открыл — и не издал ни звука. Потом осторожно поставил портфель на пол, будто от резкого движения в этих стенах что-то могло измениться необратимо.

— Юрий Владимирович, — наконец выговорил Чазов, тщательно подбирая слова, — 4-е управление предоставляет полный спектр медицинских услуг для руководства страны. Включая некоторые… нестандартные программы реабилитации и восстановления работоспособности. Это дело государственной важности. Врачи, работающие в режимном отделении, дают особую подписку о неразглашении.

— Я знаю о подписке, — сухо ответил Андропов. — И о «нестандартных программах» тоже. Что я хочу знать — были ли погибшие женщины частью этих программ?

Чазов сглотнул. Капля пота скатилась по виску.

— Да. Все три... то есть все четыре, включая Ставицкую, были задействованы в программе… специального обслуживания некоторых товарищей из высшего руководства.

Андропов выждал, разглядывая собеседника, который под этим вниманием заметно сдал.

— Вы не находите странным, Евгений Иванович, что четыре здоровые женщины, все из одного отделения, все задействованные в одной и той же «программе», умерли от остановки сердца в течение пяти лет? Причём без предшествующих симптомов?

Пальцы Чазова вновь забарабанили по обложке. Он прижал ладонь к картону, но через секунду непроизвольное постукивание возобновилось.

— Я... не задумывался об этом в такой плоскости, — признался он. — Но теперь, когда вы сформулировали вопрос именно так... — он запнулся.

— Да? — подтолкнул Андропов.

— Я вспомнил кое-что. У всех четверых было обнаружено примерно одинаковое содержание барбитуратов в крови. Не в смертельной дозе — просто следы. Патологоанатомы предположили, что женщины принимали снотворное из-за сложного графика работы. Обычная практика среди врачей.

Андропов подался вперёд, прищурившись.

— Барбитураты? Какие именно?

— В основном фенобарбитал. Старый препарат, но до сих пор широко используется как снотворное и успокоительное.

— Тот, что даёт Леониду Ильичу Черненко?

Чазов замер, осознавая, что разговор сделал неожиданный круг, вернувшись к тому, с чего начался.

— Д-да. Тот же.

— И что, по-вашему, делает фенобарбитал в организме?

— При правильной дозировке — вызывает сонливость, расслабление мышц, снижает тревожность. При передозировке — может вызвать угнетение дыхательного центра, сердечную недостаточность, — Чазов говорил теперь отрывисто, будто зачитывал из справочника. — Но в крови погибших концентрация была невысокой, недостаточной для смертельного исхода!

— А если сочетать с другими веществами? — голос Андропова стал жёстче. — Например, с алкоголем?

— Опасное сочетание, — признал Чазов. — Эффект взаимно усиливается.

— А с... физической нагрузкой?

Чазов не сразу понял, что стоит за вопросом. А когда понял — побледнел.

— Теоретически... да. Физическая активность на фоне приёма барбитуратов может усилить нагрузку на сердечно-сосудистую систему. При наличии скрытой патологии — тем более.

— Но у этих женщин не было скрытой патологии, верно? — голос Андропова стал ещё твёрже. — Они все проходили регулярные медосмотры, как положено сотрудникам режимного отделения. Все были здоровы.

Чазов не отвечал. Руки теперь лежали неподвижно.

— Кто из высокопоставленных товарищей пользовался... услугами всех четырёх?

— Я... я не могу... — начал Чазов, но осёкся, столкнувшись с немигающим взглядом собеседника. — Нужно поднять документацию. Проверить графики дежурств.

— Проверьте. Я хочу получить эту информацию к завтрашнему утру. Лично от вас, без посредников. И полную медицинскую документацию на всех четверых. Включая заключения патологоанатомов.

Чазов поднялся, ноги заметно дрожали.

— Я всё подготовлю. Но... могу я узнать, в чём суть вашего интереса? Это расследование?

Андропов ответил долгим, тяжёлым молчанием.

— Пока нет. Пока это вопрос профилактики. Я не хочу, чтобы в нашей системе здравоохранения происходили несчастные случаи с персоналом. Прежде всего — с теми, кто имеет доступ к... особой информации.

Чазов понимающе наклонил голову. На лице проступило странное выражение — страх, смешанный с облегчением: приговор вынесен, но ещё не разобрать — оправдательный или обвинительный.

— Могу идти?

— Да. До завтра, Евгений Иванович.

Чазов поспешно собрал вещи и направился к выходу. У двери остановился — хотел что-то сказать, но передумал. Бросив последний взгляд на неподвижную фигуру за столом, тихо вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Кабинет опустел. Андропов позволил себе то, чего не мог в присутствии посторонних, — длинный, утомлённый вздох. Ненастье за окном усилилось, крупные тяжёлые капли снова забили по стеклу. Ливень, пришедший на смену мороси, наполнил комнату ровным, густым шумом. Юрий Владимирович выдвинул ящик стола, достал небольшой блокнот в потёртой кожаной обложке и что-то быстро записал. Закрыв блокнот, откинулся на спинку кресла и долго сидел неподвижно, устремив неподвижный взор в темноту за окном.

Затем Андропов медленно снял очки и положил их перед собой. Без них лицо выглядело иначе — более уязвимым. Глубокие тени залегли под глазами, морщины под глазами, обычно скрытые оправой, проступили отчётливее, две борозды от крыльев носа к уголкам рта стали резче. В такие минуты уединения он переставал быть председателем КГБ и превращался просто в усталого человека с больными почками и властью, которая оказалась тяжелее, чем казалась издали.

Боль в пояснице, постоянная спутница после диализа, дала знать о себе. Андропов поморщился и медленно поднялся, разминая затёкшую спину. Подошёл к окну, за которым потоки воды размывали огни Москвы до жёлтых, красных, белых пятен. Где-то там, в этой мокрой темноте, находилась больница 4-го управления, где умирали здоровые женщины. Где врачи высшей категории внезапно получали посмертный диагноз «разрыв миокарда», хотя за неделю до этого проходили диспансеризацию. Где смерть приходила не от болезни, а от чего? От близости к власти? От знания слишком многих секретов?

Андропов коснулся кончиками пальцев холодного стекла, словно желая ощутить вибрацию от ударов капель. В памяти всплыл зимний вечер в Петрозаводске, пятидесятый год. Старик Куусинен, щурясь сквозь дым «Беломора», положил сухую ладонь ему на плечо: «Понимаешь, Юра, в нашем деле главное — не стать частью механизма настолько, чтобы он мог тебя перемолоть. Наблюдай за жерновами, но держись чуть в стороне». Тогда молодой Андропов лишь кивнул с почтением, не вполне понимая, о чём это. Сейчас, двадцать пять лет спустя, он чувствовал себя уже наполовину перемолотым.

«Гетеры» — кодовое название операции, о которой давно не вспоминали в коридорах власти. Двадцать лет прошло. Почти одно поколение.

Он вернулся к рабочему месту, сел, надел очки, которые придали лицу привычное выражение сдержанной строгости. Скоро наступит новый день — день, когда он узнает, кто из высшего руководства посещал всех четырёх погибших женщин.

Рука потянулась к кнопке селекторной связи. Палец нажал кнопку, раздался тихий щелчок.

— Слушаю, товарищ председатель, — незамедлительно отозвался голос ночного дежурного.

— Мне нужно дело из спецхрана за пятьдесят пятый год. Кодовое название — «Гетеры», — сказал Андропов ровным размеренным голосом. — К семи утра. На моём столе.

— Будет исполнено, товарищ председатель. Что-нибудь ещё?

— Нет, — сухо бросил Андропов и отпустил кнопку.

Ливень на улице немного утих. Юрий Владимирович долго сидел неподвижно, различая собственное отражение в тёмной оконной глади. Четыре смерти за пять лет — не случайность. Но кто за ними стоит? И что именно он найдёт в деле двадцатилетней давности?

Ответов пока не было. Но он намеревался их получить.

Кабинет на Старой площади был залит оранжевым светом заходящего солнца, проникавшим сквозь раздвинутые шторы. Георгий Савельевич Ордынцев сидел за тяжёлым столом, покрытым зелёным сукном, перебирая бумаги из красной папки с грифом «Совершенно секретно». Бледные пальцы с удлинёнными фалангами двигались точно и размеренно. Вертикальные зрачки, почти незаметные в ярком свете, сужались и расширялись, пока он вчитывался в сухие строки отчётов. Рядом с папкой, среди бумаг, стояла бронзовая чернильница — старинная, непонятного происхождения, которая была здесь до Ордынцева, и до Ордина, и до того, кем он был ещё раньше.

Стук в дверь был настолько тих, что обычный человек не услышал бы, но Ордынцев мгновенно вскинул голову.

— Войдите.

В кабинет вошла женщина — на вид не больше тридцати, высокая, стройная, с безупречной осанкой. Двигалась она бесшумно, с той особой грацией, которая не даётся тренировкой. Строгий серо-синий костюм подчёркивал прямую осанку, а закрытая под горло блузка делала её похожей на безупречного партийного работника. Только глаза выдавали иное — янтарно-жёлтые, с вертикальными зрачками, сейчас суженными до тонких чёрных линий.

— Добрый вечер, Георгий Савельевич, — произнесла она, закрывая за собой дверь. Голос был мелодичным, но с едва уловимым призвуком, которого не бывает у людей.

Ордынцев не поднялся. Отложил бумаги и указал на стул напротив.

— Ольга Михайловна, присаживайтесь.

Она плавно опустилась на стул, положив на колени маленькую чёрную сумочку. В кабинете стало тихо. На стене, рядом с обязательным портретом Ленина, висело знамя отдела — единственные украшения интерьера, не считая чернильницы.

Ордынцев уставился на посетительницу изучающим взглядом поверх сложенных домиком пальцев. Лицо — красивое, с правильными чертами — было невозмутимым, но в глазах мелькало что-то, что можно было бы назвать любопытством, если бы оно не было столь холодным.

— Вы просили встречи, — наконец произнёс он негромко, с безупречной дикцией, в которой однако угадывался лёгкий неопознаваемый акцент. — По какому вопросу?

Ольга Литарина чуть наклонила голову. Длинные пальцы с заострёнными ногтями легко постукивали по сумочке — единственный признак внутреннего напряжения.

— Четыре смерти за пять лет, Георгий Савельевич, — сказала она без предисловий. — Слишком много, вы не находите?

Ордынцев откинулся на спинку кресла. Тонкие губы тронула улыбка, не затронувшая глаз.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Четыре женщины-врача из 4-го управления. Последняя — Ставицкая. Все умерли от сердечной недостаточности, — Ольга выдержала паузу. — Якобы.

— А почему «якобы»? — Ордынцев поднял бровь. — У людей иногда отказывает сердце. Особенно когда они ведут... двойную жизнь.

Ольга подалась вперёд.

— Не играйте со мной, Георгий Савельевич. Все четыре ликвидации проведены по вашему приказу. Одна, максимум две — ещё можно понять. Но четыре? В одном отделении? Это привлекает внимание.

Ордынцев медленно поднялся и подошёл к сейфу, вделанному в стену. Набрал комбинацию, открыл тяжёлую дверцу и достал папку, идентичную той, что лежала на столе, — красную, с грифом секретности.

— Ставицкая и другие начали задавать вопросы, — он положил папку на стол перед Ольгой. — Открывайте.

Ольга раскрыла папку. Внутри лежали отчёты о наблюдениях, расшифровки телефонных разговоров, фотографии, сделанные скрытой камерой.

— Они начали догадываться, — продолжал Ордынцев, возвращаясь в кресло. — Ставицкая была особенно близка к разгадке. Собирала информацию, сопоставляла факты. Заметила странные совпадения в симптомах у высокопоставленных клиентов после... процедур, — он помолчал, наблюдая, как Ольга перелистывает страницы. — Начала подозревать, что за «специальным обслуживанием» стоит не КГБ.

— И что с того? — Ольга подняла глаза от бумаг. — Люди всегда что-то подозревают. Строят теории, но никогда не приходят к правильным выводам. Кто бы поверил, расскажи она, что за всем этим стоим... мы?

— Дело не в вере, — отрезал Ордынцев. — Дело в том, что она начала вести собственное расследование. Фиксировала данные, брала анализы крови клиентов без их ведома, под видом обычных тестов. Она была хорошим врачом, Ольга Михайловна. С доступом к лабораториям и прочными знаниями.

Он постучал длинным пальцем по фотографии Ставицкой, склонившейся над микроскопом.

— Она обнаружила аномалии в крови клиентов после ваших... подопечных. И начала делиться информацией с коллегами. С теми, которые теперь тоже мертвы.

Ольга нахмурилась, вчитываясь в отчёт.

— Я понимаю необходимость устранения Ставицкой, — сказала она медленно. — Возможно, даже остальных врачей. Но зачем было убивать девушек из салона Арины Капитоновны? — её голос стал жёстче. — Особенно Веронику. Она была из моего клана, Георгий Савельевич. Молодой суккуб, едва достигший зрелости по нашим меркам. Я потратила десятилетия, чтобы вырастить её.