Возвращение Гетер

Вопрос прозвучал мимоходом, но за ним стоял настоящий интерес: не делилась ли она чем-нибудь с отцом? Никон Трофимович ответил ровно, не отводя глаз от гостей:

— В нашей семье не принято обсуждать служебные дела. Анна не говорила о работе ни мне, ни мужу.

Беляев, удовлетворённый ответом, склонил голову:

— Понимаю. Иногда врачи ведут личные записи, черновики статей… Её репутация была безупречна.

Тем временем Климов подошёл к платяному шкафу. Ощупывал полку за полкой, проверял швы халатов и домашней одежды.

Беляев, уловив направление его внимания, заговорил:

— Могла ли Анна жаловаться на сердце? Были какие-нибудь жалобы?

— Нет, — отрезал Никон Трофимович. — Последняя диспансеризация была полгода назад. Всё в норме.

В памяти всплыли слова дочери, сказанные пару месяцев назад: «Папа, если что со мной случится, позаботься о детях…» Теперь они звучали как прощание.

Климов отступил от шкафа, опустился на колени у кровати, заглянул под неё, постучал по полу, проверяя пустоты. Поднялся и подошёл к одной из тумбочек. Там лежал потрёпанный томик Ахматовой — издание шестидесятых с заложенной страницей. Климов нахмурился, быстро достал из кармана блокнот и что-то записал.

Беляев подошёл, заглянул через плечо коллеги, брови приподнялись. Взял книгу, изучил страницу и бережно вернул на место.

— Поэзия? — спросил он Никона Трофимовича. — Анна любила стихи?

— С детства, — коротко ответил тот. — Особенно Ахматову.

Беляев согласно кивнул, затем повернулся к Климову — тот ответил коротким жестом: найдено.

— Мы закончили, — сказал Беляев официально. — Спасибо за содействие. Представители бюро похорон свяжутся с вами для согласования деталей. Всё будет организовано на высшем уровне.

Они направились к выходу. Отец Анны стоял в дверном проёме и, не отводя глаз, спросил:

— Моя дочь действительно умерла от сердечной недостаточности?

Беляев приостановился. Выдержал взгляд старика и негромко ответил:

— Официальное заключение такое. Протокол вскрытия подписал главный патологоанатом. Сомнений нет.

Это был не ответ, и Никон Трофимович это понял. Но дальше копать — не здесь и не сейчас.

Отступил в сторону, пропуская гостей в прихожую. У входной двери Беляев, застёгивая плащ, произнёс:

— Анна Никоновна была ценным работником. Если вам что-либо понадобится — звоните в любое время.

Протянул карточку без эмблем и званий — только фамилия и номер телефона. Старик принял её без единого слова и коротко склонил голову.

Когда дверь захлопнулась, он ещё вслушивался в удаляющиеся шаги. Затем медленно вернулся в гостиную, тяжело опустился в кресло и уставился на портрет дочери. Сидел без движения — старый солдат, знающий, что иногда нужно просто переждать, чтобы собраться с силами.

Наконец он встал и подошёл к телефону. Позвонил в Историко-архивный институт, попросил найти Елену Добровольскую, студентку третьего курса, и передать:

— Срочно приезжай домой. Мама умерла.

Потом позвонил в спорткомплекс «Динамо», передал те же слова Олегу Добровольскому. Последним набрал Сергея Витальевича на работе:

— Приезжай домой. Анна умерла.

Повесив трубку, старик вернулся в кресло и снова обратился лицом к портрету. Его внимание скользнуло к книжной полке под фотографией. Там, между томами классиков марксизма-ленинизма, стоял потрёпанный сборник Ахматовой. Он знал: на странице 67 подчёркнуты строки, которые дочь так и не объяснила никому:

«А если когда-нибудь в этой стране

Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,

Но только с условьем — не ставить его…»

Старик вздохнул. Дочь хранила тайну, в которую не посвятила даже отца. И теперь его долг — защитить внуков.

Он достал из внутреннего кармана пиджака потёртую записную книжку, перелистал до буквы «Т» и нашёл номер, который ни разу не набирал, — номер бывшего сослуживца, который мог знать больше остальных. Палец застыл над диском телефона. Позвонить — значит снова войти в мир, от которого Никон Трофимович старался оградить внуков; не позвонить — упустить шанс узнать правду.

За окном загудела машина. Скоро должны вернуться остальные. Старик закрыл записную книжку и спрятал обратно.

— Не сейчас, — прошептал он. — Сначала нужно позаботиться о живых. А потом… разберусь с тем, что случилось с мёртвыми.

В Историко-архивном институте было тихо — там царила та рабочая тишина, которая бывает только в старых учебных заведениях. Елена склонилась над пергаментом, разбирая полустёртые буквы четырнадцатого века. Всё остальное отступило — только древний документ, чернильные линии, тусклый свет настольной лампы.

— Смотри, вот здесь явно виден характерный завиток, — шепнула соседка по парте, Таня Липницкая, ткнув карандашом в нижний угол пергамента. — Это почерк новгородской школы.

Елена кивнула, не отрываясь от лупы. В углу листа виднелось небольшое пятно, похожее на каплю воды. Откуда оно? Монах пролил питьё? Или купец, державший расписку, оставил след мокрых пальцев?

В дверь аудитории постучали. Преподаватель с седой бородкой поморщился, но отложил мел и направился к двери. В щель просунулась голова секретаря деканата Марии Степановны. Она что-то прошептала, преподаватель согласно кивнул головой и медленно повернулся к аудитории, остановив взгляд на третьем ряду.

— Добровольская, вас срочно вызывают в деканат.

Елена заметила, как он избегает встречаться с ней глазами. И добавил непривычно мягко:

— Возьмите все вещи с собой.

Студентка поднялась, чувствуя на себе десятки чужих взглядов. Пальцы не слушались, конспекты выскальзывали из рук. И по интонации преподавателя, и по заплаканному лицу Марии Степановны было ясно: случилось что-то страшное.

В деканате секретарша сразу провела Елену в кабинет декана. Тот стоял у окна, заложив руки за спину.

— Елена Сергеевна, присядьте, — он указал на стул. — Недавно звонил ваш дедушка, Никон Трофимович. Он просил передать... — декан запнулся. — Ваша мама скончалась этой ночью. Сердечный приступ во время ночной смены.

Елена смотрела на декана, но видела не его, а чёрный телефон на столе. Хотела что-то сказать, но горло перехватило.

— Я... мне нужно позвонить, — наконец выдавила она.

Декан без слов пододвинул к ней телефон. Елена набрала домашний номер, слушая длинные гудки. Трубку снял дед.

— Дедушка, это правда? — только и смогла спросить она.

— Да, Леночка. Анна умерла. Сердце. Ночью, на работе. Приезжай домой.

Трубка выскользнула из пальцев. Елена поднялась, покачнувшись. Декан что-то говорил о такси за счёт профкома, но слова доносились глухо, будто из соседней комнаты. Елена двинулась к выходу, едва переставляя ноги.

На крыльце института её накрыли слёзы — резко, неудержимо. Всё вокруг расплылось. Споткнулась на ступеньках, чуть не упала, но чьи-то руки подхватили. Старший преподаватель истории партии, шедший навстречу, что-то спрашивал — Елена не слышала. Вырвалась и побежала по улице, расталкивая прохожих.

«Мама, мамочка… Не может быть! Только не это…» — стучало в голове в такт шагам. Елена бежала к метро, сжимая в руке сумку. Из сумки выпал учебник Черепнина, но она даже не обернулась. Конспекты разлетались по тротуару, подхваченные мартовским ветром.

Елена бежала по улице 25 Октября, не чувствуя холода, хотя пальто нараспашку. Выскочив на площадь Дзержинского, на секунду замерла перед тёмным силуэтом памятника, затем забежала в вестибюль станции «Дзержинская». Контролёрша в будке дёрнулась было, но, заметив мокрое от слёз лицо, отвернулась. Елена бежала вниз по эскалатору, расталкивая стоящих справа пассажиров, спотыкаясь на движущихся ступенях. Пожилой мужчина в шляпе что-то крикнул ей вслед — она не слышала…

В спортивном зале «Динамо» пахло резиновыми матами и потом. Олег завершал пятую серию приседаний со штангой. Мышцы ныли, пот заливал глаза, но парень был доволен — сегодня взял новый вес. Тренер, коренастый мужчина в синем спортивном костюме, следил за ним, скрестив руки на груди.

— Теперь жим лёжа, три по десять, — скомандовал он, когда Олег поставил штангу на стойку. — И не халтурь с касанием грудной клетки.

Парень кивнул и направился к скамье для жима, на ходу вытирая лицо полотенцем. В этот момент в зал вошёл администратор — лысеющий мужчина в очках, всегда выглядевший так, будто ему неуютно среди штанг и гантелей.

— Добровольский! — окликнул он. — К телефону тебя вызывали. Срочно нужно домой.

Тренер нахмурился:

— Какое ещё «домой»? Мы посреди тренировки.

Администратор подошёл ближе, понизив голос:

— Его дед звонил. Сказал... — он замялся, — сказал, что мать Олега умерла. Просил передать, чтобы ехал сразу домой.

Олег замер с полотенцем в руках. Звуки зала — удары мячей, крики, скрип тренажёров — разом стихли для него. Стоял неподвижно, только пальцы всё сильнее сжимали ткань.

— Что? — переспросил он, хотя прекрасно расслышал каждое слово.

— Сердце, — добавил администратор вполголоса. — Ночью. На дежурстве.

Парень дёрнул подбородком, бросил полотенце на скамью и направился к сумке у стены. Двигался механически — стянул перчатки, сунул в боковой карман, перекинул сумку через плечо.

— Эй, Добровольский, — растерянно окликнул тренер, — может... может, ошибка какая-то?

Олег повернулся к нему. Что-то в его лице — тёмном, неподвижном — заставило тренера осечься на полуслове. Товарищи по команде, заметив неладное, прекратили тренировку и наблюдали в безмолвии.

— Господи... — тренер провёл рукой по коротко стриженным волосам. — Соболезную, парень. Конечно, иди.

Олег кивнул, накинул куртку прямо на влажную футболку и направился к выходу. В зале стало непривычно тихо. Один из товарищей по команде дёрнулся было следом, но тренер остановил его:

— Не надо. Пусть будет один. Некоторые вещи нужно переживать самому.

В аудитории номер 17 главного корпуса педагогического института звучал размеренный голос Сергея Витальевича Ставицкого. Он читал лекцию по марксистско-ленинской философии, периодически поправляя очки на переносице — жест, который студенты давно научились распознавать как предвестник особенно важной мысли.

— Таким образом, товарищи, диалектический материализм учит нас, что объективная реальность существует независимо от нашего сознания, — Ставицкий провёл мелом по доске, рисуя схему. — Материя первична, а сознание...

В дверь постучали. В аудиторию вошла секретарь деканата, немолодая женщина в строгом сером костюме. Она подошла к кафедре и что-то прошептала преподавателю на ухо. Лицо Сергея Витальевича изменилось — на нём отразилось сначала недоумение, затем ужас, быстро сменившийся странной отрешённостью.

— Простите, товарищи студенты, — сказал он, и его обычно уверенный голос дрогнул. — Лекцию придётся прервать. Семинар завтра проведёт доцент Никольский.

Аудитория загудела — такого не случалось никогда. Ставицкий славился пунктуальностью и обязательностью. Ни разу не отменил занятия за пятнадцать лет преподавательской работы — даже когда болел гриппом с температурой под сорок.

Сергей Витальевич начал собирать бумаги с кафедры, но руки дрожали. Листы падали на пол, он наклонялся за ними, поднимал, ронял снова. Очки съехали с носа и повисли на шнурке. Он не поправил их.

Студенты наблюдали с растущим недоумением. Преподаватель всегда был образцом самоконтроля, примером советского интеллигента. Теперь же казался растерянным и беспомощным.

— Идите, Сергей Витальевич, — произнесла секретарь вполголоса, помогая собрать оставшиеся бумаги. — Машина ждёт у входа.

Он дёрнул подбородком, взял портфель и вышел из аудитории, не попрощавшись — ещё один беспрецедентный случай. Уже в коридоре услышал, как секретарь объявляет:

— У Сергея Витальевича серьёзное семейное горе. Лекции отменяются до конца недели.

Ставицкий шёл по коридору, и стены, знакомые до последней трещинки, казались чужими. Пятнадцать лет преподавал здесь, знал каждый угол, каждую скрипящую половицу. Всё переменилось за те секунды, что секретарь шептала страшное: «Ваша жена умерла. Звонил её отец. Сердечная недостаточность. Машина уже ждёт».

Анна. Его Анна. Она была такой живой вчера утром — пила кофе на кухне, поправляла волосы перед зеркалом, целовала его в щёку перед уходом. Может, ошибка? Может, тесть что-то неправильно понял?

Но Сергей знал: ошибки нет. Никон Трофимович не ошибается в таких вещах. Если сказал — значит, так и есть. Анна умерла.

Выйдя из института, Ставицкий увидел у входа чёрную «Волгу» с работающим мотором. Водитель, немолодой мужчина в кепке, встретил его сочувственно и неловко, как встречают скорбящих: желание помочь и страх сказать не то.

— На Чистые пруды? — спросил водитель, открывая дверь.

Ставицкий без слов сел в машину.

Вопреки законам драматургии, они прибыли домой не одновременно. Первой появилась Елена — растрёпанная, с красными от слёз глазами, потерявшая по дороге шарф и одну перчатку. Она ворвалась в квартиру, не закрыв за собой дверь, бросилась к деду и разрыдалась, уткнувшись ему в грудь. Никон Трофимович гладил внучку по голове, не произнося ни слова.

Следом пришёл Олег — бледный, с посиневшими губами. Коротко взглянул на деда, скинул куртку на пол, прошёл мимо рыдающей сестры, не обернувшись, и закрылся в своей комнате. Оттуда не доносилось ни звука.

Последним появился Сергей — с остановившимся взглядом человека, потерявшего ориентиры. Долго возился с замком, не попадая ключом в скважину, потом никак не мог снять пальто, путаясь в рукавах.

Никон Трофимович помог ему снять пальто и провёл в гостиную, где Елена уже свернулась на диване, обхватив колени руками.

В квартире воцарилось безмолвие — только всхлипывания Елены и тиканье настенных часов, непривычно громкое. Дед стоял посреди комнаты — прямой, с неподвижным лицом, на котором только глаза выдавали то, что творилось внутри.

— Как это случилось? — наконец спросил Сергей Витальевич. Голос звучал хрипло, как чужой.

Никон Трофимович коротко, почти по-военному, изложил факты: ночная смена, внезапный сердечный приступ, безуспешные попытки реанимации. Ни слова о своих подозрениях, ни намёка на утренних посетителей. Елена слушала, уткнувшись лицом в диванную подушку, плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.

Дверь комнаты Олега распахнулась. Он вышел с комком одежды в руках, не глядя ни на кого, прошёл через гостиную и закрылся в ванной. Зашумела вода. Дед и Сергей переглянулись, Елена подняла голову от подушки. Несколько минут в квартире стояла только эта ровная водяная стена звука — душ за закрытой дверью. Потом вода стихла. И почти сразу раздался глухой удар, потом ещё один, сильнее. Никон Трофимович вздрогнул, но не сдвинулся с места. Сергей направился было к ванной.

— Оставь его, — негромко сказал дед. — Ему нужно выпустить это.

Из ванной раздался звон разбитого стекла, потом ещё один удар — такой, что задребезжала посуда в серванте. Елена вздрогнула и закрыла уши руками, но не произнесла ни слова. Её горе было обращённым внутрь, беззвучным. Горе Олега требовало выхода — физического, разрушительного.

Сергей подошёл к книжному шкафу, взял с полки фотографию Анны — ту, где она стояла возле больницы в белом халате. Пальцы дрожали, когда он водил ими по стеклу рамки.

— Она вчера говорила что-нибудь? — спросил отчим, не оборачиваясь. — Жаловалась на сердце? На усталость?

— Нет, — ответил дед. — Но я её почти не видел последние дни. Приходила поздно, уходила рано.

— Мама всегда так жила, — прошептала Елена сквозь слёзы. — Вечно торопилась куда-то. Всю жизнь.

В её словах прозвучала горечь — не обвинение, но констатация. Анна Никоновна была прекрасным врачом и не лучшей матерью — вечно занятая, вечно спешащая куда-то. Любящая, но недоступная.

Сергей поставил фотографию обратно, но не рассчитал движение — рамка покачнулась и упала. Стекло треснуло, прочертив диагональ через лицо Анны. Её муж стоял над треснувшей фотографией, не в силах пошевелиться.

Из ванной раздался последний удар, за которым последовал звук осыпающейся плитки и сдавленное ругательство. Потом дверь открылась, и Олег вышел — в домашних брюках и футболке, бледный, с мокрыми волосами и окровавленной рукой. Молодой человек прошёл на кухню, ни на кого не глядя. Из ванной тянуло холодом — видимо, разбил окно.

Никон Трофимович наконец сдвинулся с места. Подошёл к телефону на маленьком столике в углу гостиной и начал набирать номер.

— Это Промыслов, — сказал он в трубку. — По поводу смерти моей дочери... Да, Анна умерла. Сердце… Нет, ничего не нужно. Приходите проводить. Я сообщу дату похорон.

Он обзвонил ещё пару-тройку старых друзей. Тон был спокойным, деловитым — привычка человека, умевшего держать себя в руках при любых обстоятельствах. Но когда дед повернулся к остальным, по его щеке текла слеза — одна-единственная на морщинистом лице.

Квартира наполнилась звуками горя: приглушённые всхлипывания Елены, хлопанье кухонных шкафчиков — Олег искал бинт для разбитой руки, шаги Сергея, бесцельно бродившего из комнаты в комнату, и шуршание бумаг — Никон Трофимович перебирал документы и семейные фото, подыскивая изображение Анны для траурного фото. Каждый справлялся как мог. Каждый оплакивал своё — не только Анну, но и то, что держалось на ней: привычный порядок, уверенность, иллюзию безопасности.

Глава 3. Гостья на похоронах

Кунцевское кладбище встретило родных Анны Никоновны серой мартовской хлябью. Снег, вода и грязь смешались под ногами, чавкая при каждом шаге. Елена стояла, ощущая, как промозглая сырость проникает сквозь тонкие подошвы единственных траурных туфель. Серое небо висело низко, готовое в любой момент пролиться холодным дождём. Где-то каркнула ворона — резко, неуместно. Она вздрогнула. Гроб с телом матери, венки с траурными лентами, сосредоточенные лица кладбищенских работников, ждущих своего часа, — всё казалось нереальным сном, и проснуться было невозможно.

Сергей Витальевич крепко сжимал ладонь Елены — боялся, что без опоры не устоит ни она, ни он сам. Физическая боль от его хватки была едва заметна на фоне внутренней. Елена держалась прямо, выражение лица неподвижно — ни единого проявления боли. Безупречное самообладание — единственное наследство, полученное от матери при её жизни. Умение сохранять достоинство в любых обстоятельствах, не показывать боль, не выставлять чувства напоказ.

Никон Трофимович стоял прямо — военная выправка не подводила и сейчас. Только подбородок предательски дрожал, когда он смотрел на гроб. Открытый гроб — тёмное полированное дерево с латунными ручками. Бледные черты Анечки, аккуратно уложенные волосы, синее платье — каждая деталь до боли знакома и каждая — уже безвозвратно утеряна.

С другой стороны от Елены — Олег, бледный, с сухими покрасневшими глазами, глядящий куда-то поверх голов. За два дня с момента страшного известия не пролил ни слезинки. Только разбитое зеркало в ванной и забинтованные пальцы под тёмными перчатками говорили о крайнем душевном напряжении. Он держался отстранённо, не подпуская к себе никого со словами соболезнования, избегая чужих прикосновений.

Вокруг свежевырытой могилы собрались коллеги Анны Никоновны — врачи в строгих пальто, с неизбывной печалью на лицах. Переговаривались вполголоса, бросая сочувственные взгляды на семью. Пришли и соседи с Чистых прудов, несколько человек из института Сергея Витальевича, пара давних сослуживцев деда, несколько бывших однокурсниц.

Между могильными плитами петляли сырые дорожки. Старые берёзы, ещё голые, опустили к земле чёрные ветви. На верхушках деревьев сидели вороны…

Елена улавливала обрывки разговоров:

— Говорят, сердце…

— В сорок — совсем молодая…

— Работала на износ…

Она не вслушивалась — вся боль была сосредоточена на открытом гробе, в котором лежала мать.

Четверо кладбищенских работников в поношенных куртках держались в стороне. Гроб покоился на деревянных козлах рядом с разверстой ямой, на дне которой уже поблёскивала мартовская вода. Венки с искусственными цветами образовали пёстрый полукруг. На одном табличка: «От благодарных пациентов», на другом: «От коллектива больницы». Она всматривалась в надписи сквозь слёзы, но взор возвращался к лицу матери в гробу.

Сергей Витальевич тронул её локоть:

— Сейчас начнётся… Держись, Леночка.

В толпе Елена вдруг узнала Алину Попову. Не сразу — школьные годы остались далеко, и девочка с косичками превратилась в молодую женщину в строгом тёмном пальто и косынке, выглядевшую старше своих лет. Алина тоже её узнала, замерла на секунду, потом кивнула — коротко, сдержанно. Не подошла — не место и не время для удивлённых расспросов. Рядом с Алиной — мать, Кристина Попова, в дорогом пальто с меховым воротником и маленькой шляпке с вуалью. Елена помнила её смутно, по школьным собраниям и редким встречам. Но откуда Кристина знала маму настолько, чтобы прийти на похороны?

Оркестр из трёх музыкантов в потёртых шинелях заиграл траурный марш. Тромбон фальшивил, труба звучала надтреснуто, но все смолкли. Сотрудник райкома выступил вперёд, поправил галстук и начал речь о заслугах Анны Никоновны перед советским здравоохранением. Никон Трофимович застыл, Сергей Витальевич уткнулся взором в землю, а Олег смотрел мимо говорящего, не слыша.

Потом слово взял главврач больницы 4-го управления Минздрава — грузный, с бледными чертами, старательно вкрадчивый. В словах чувствовалась натяжка. Елена заметила, как он избегает смотреть на гроб, как нервно теребит край шарфа.

Настало время прощаться. Первым подошёл дед, склонился над гробом и медленно, с усилием, прикоснулся сухими губами ко лбу дочери. Губы задержались на холодной коже дольше положенного. Сергей Витальевич подошёл с дрожащими плечами, наклонился и поцеловал жену в лоб — слеза упала на восковое лицо. Затем Елена приблизилась нетвёрдым шагом, склонилась и прижалась губами к ледяному лбу матери, ощутив запах косметики, скрывающей следы вскрытия.

Олег попрощался последним. Долго смотрел на мать, но так и не смог поцеловать — лишь коснулся пальцами края гроба и отступил, стиснув челюсти.

Когда прощание завершилось, к семье подошла Кристина Попова. Дорогие французские духи чувствовались за несколько шагов.

— Примите мои соболезнования, — сказала она деду. — Я знала Анну Никоновну, замечательная женщина. Мы вместе учились.

Никон Трофимович посмотрел холодно:

— Спасибо, — и отвернулся.

Кристина не отступила:

— Я проходила у неё обследование — она была не просто специалистом, а настоящим человеком...

Зелёные глаза скользили по собравшимся, задерживаясь на каждом.

Тогда Елена заметила стоящую в отдалении, у берёзы, незнакомку: высокая женщина в строгом чёрном пальто, с золотистыми волосами и янтарными глазами. Не приближалась, не смешивалась с толпой. От неё словно тянуло озоном. Хотелось подойти, спросить, но тут кладбищенские работники дали знак.

— Приступайте, — сказал старший, и скрип верёвок разнёсся в тишине.

Гроб начали опускать. На дне ямы блеснула тёмная вода. Когда дерево коснулось дна, Елена отвела взор. Оглянулась на берёзу — незнакомки уже не было.

Никон Трофимович стоял у края ямы — каменные черты лица, сжатые ладони. Сергей Витальевич закрыл глаза рукой. Олег не двигался.

Первая горсть земли, брошенная дедом, глухо ударилась о крышку. Вторая — от Сергея Витальевича. Третья — от коллег. Олег отказался, отступив. Елена сжала в кулаке холодную землю, прошептала:

— Прощай, мама, — и разжала пальцы. Тёмные крупицы осыпались на дерево гроба.

Когда церемония закончилась, скорбящие начали расходиться. Никон Трофимович принимал соболезнования, Сергей Витальевич разговаривал с коллегами, Олег стоял в стороне, один. Кристина с Алиной уже ушли. Незнакомки тоже не было.

— Леночка, поедем домой, — Сергей Витальевич взял её за руку. — Поминки уже готовы.

Она кивнула, но мысли не давали покоя: почему мама ушла так внезапно, откуда здесь школьная подруга и её мать, что связывало Кристину с мамой, и кто была та незнакомка у берёзы?

Шли к выходу: дед — тяжело, размеренно ступая, Сергей — держа дочь за руку, Олег — отстав от них на несколько шагов. У ворот ждали две чёрные «Волги» и человек в сером плаще, двумя днями ранее принёсший в эту семью весть о смерти. Вежливо открыл дверцу:

— Садитесь, пожалуйста, отвезём домой.

Елена в последний раз обернулась: могила с деревянным крестом, венки, голые берёзы, вороны. Глубоко вдохнула — в воздухе ещё держался слабый аромат озона.

Квартира на Чистых прудах наполнилась тяжёлым духом поминок. С утра привезли деликатесы из кремлёвского распределителя — копчёного угря, красную икру, фаршированную щуку — вместе с соболезнованиями от главврача. Кутью с изюмом и мёдом, по настоянию деда, приготовила соседка Антонина Петровна из третьего подъезда — вдова полковника, знавшая толк в обрядах. К ароматам еды примешивались запахи влажных пальто, сваленных в прихожей, мокрой обуви и многолюдного дыхания в комнатах, где ещё три дня назад жила Анна Никоновна.