Возвращение Гетер

— Нина Петровна, распишитесь здесь, — сказал он, протягивая бланк. — Подтверждение о доставке белья в специальную прачечную.

Она молча поставила подпись. Санитары с каталкой прошли дальше — не к лифту, а к запасной лестнице, ведущей во внутренний двор, где стояла неприметная машина с красным крестом на борту. Не скорая помощь, а специальный транспорт для перевозки медицинских отходов. Простыни, наволочки, полотенца — всё, что могло содержать биологические следы произошедшего.

Позже появились две санитарки с вёдрами, швабрами и дезинфицирующими растворами. Прошли мимо Нины Петровны, не глядя на неё, — немолодые женщины с усталыми лицами и мозолистыми руками, обученные уборке помещений после «особых ситуаций». Одна толкала перед собой тележку с чистым постельным бельём, идентичным тому, что увезли.

Санитарки провели в палате почти час. За это время Нина Петровна успела заполнить все формы, сделать отметки в журнале дежурств и выпить чашку крепкого чая без сахара — никогда не подслащивала в ночную смену, считая, что это притупляет бдительность.

Когда санитарки вышли, от них пахло хлоркой и специфическим раствором, запах которого Нина Петровна научилась распознавать ещё в шестидесятых, когда только поступила на службу в это отделение.

— Готово, — коротко бросила старшая санитарка. — Комната чистая.

Ближе к рассвету из лифта вышел доктор Новицкий. Теперь — не в повседневной врачебной форме, а в хирургическом облачении, с бахилами на ногах и резиновыми перчатками, которые снял на ходу и бросил в специальный контейнер возле поста.

— Нина, дорогая, — устало сказал он, — дай-ка мне бланк заключения.

Она протянула бланк с грифом «Для служебного пользования». Новицкий достал из нагрудного кармана авторучку и быстро заполнил документ, опираясь на стойку поста.

— «Смерть наступила в результате острой сердечно-сосудистой недостаточности… разрыв миокарда… на фоне хронической ишемической болезни сердца… во время исполнения служебных обязанностей…» — бормотал он, выводя буквы чётким, вопреки стереотипу, разборчивым почерком.

Закончив, протянул бланк Нине Петровне:

— Сделай две копии. Оригинал — в сейф главврача. Первая копия — для личного дела покойной. Вторая — для отчёта в министерство. Никаких других документов не оформлять. История болезни — стандартная, без отклонений. Последняя запись — вчерашний вечерний обход, все показатели в норме.

— Да, Александр Михайлович, — кивнула Нина Петровна.

Новицкий махнул рукой и направился к лифту, бормоча, что врачи загоняют себя до смерти и что диплом медицинского института не защищает от инфаркта.

Перед самым концом ночной смены в коридоре появились двое мужчин средних лет в тёмных костюмах. Вошли в палату, пробыли не более пяти минут, вышли, удовлетворённо кивнув Нине Петровне.

— Объект чист, — сказал один из них. — Завтра в восемь утра пришлём техников проверить проводку и вентиляцию. Для документации.

Нина Петровна кивнула. «Техники» — специалисты из особого отдела КГБ — проведут финальную проверку помещения, а заодно составят акт о проведённой профилактике инженерных систем. Этот акт станет единственным упоминанием о том, что сегодня ночью в палате кто-то вообще находился.

К рассвету режимное крыло снова погрузилось в тишину. Нина Петровна закончила заполнять документы, спрятала секретные бланки в сейф и теперь пила второй за ночь чай, глядя в окно на предрассветную Москву. Где-то там, в городе, спала семья Анны Никоновны — Сергей, дети, отец. Утром к ним приедут двое в штатском — вежливые, сдержанные, с отработанными фразами соболезнования. Расскажут о трагической случайности, о том, как врач умерла на ночном дежурстве от сердечной недостаточности. Покажут документы, предложат помощь с организацией похорон за счёт министерства. Может быть, намекнут на персональную пенсию для семьи.

По крайней мере, Нина Петровна верила, что так и будет — семья не узнает ни о палате, ни о заместителе министра, ни о том, чем на самом деле были ночные дежурства Анны Никоновны последние пятнадцать лет.

С приходом утра прибыла дневная смена. Молоденькая медсестра Танечка, принимая пост, удивлённо посмотрела на пустой крючок, где обычно висела форменная одежда Анны Никоновны.

— А где Анна Никоновна? — спросила она. — У неё же сегодня дежурство в первой смене?

— Заболела, — коротко ответила Нина Петровна, застёгивая пальто. — Позвонила ночью, сказала, что плохо себя чувствует. Я передала главврачу.

Танечка кивнула, не задавая больше вопросов. К обеду она, как и все в больнице, узнает о скоропостижной смерти доктора Ставицкой. Будет искренне плакать, вспоминая, какой Анна Никоновна была внимательной, отзывчивой. Никогда не свяжет её отсутствие этим утром с ночными событиями за дверями с латунными табличками.

Нина Петровна вышла через служебный ход. Мартовское утро встретило промозглым ветром и мокрым снегом. Она подняла воротник пальто, достала из сумки потрёпанные кожаные перчатки и неторопливо пошла к автобусной остановке. Ещё одна ночная смена закончилась. Завтра начнётся новая.

Через час после её ухода в палату номер два вошла бригада в форме электромонтёров. Проверили каждый сантиметр помещения специальными приборами, замазали разводы от протечки на потолке свежей краской, обновили уплотнители на оконной раме. Затем один из них достал небольшой баллончик и распылил содержимое в воздух — нейтрализатор запахов.

К восьми утра палата была готова к приёму следующего пациента. На тумбочке стояла свежая бутылка коньяка и два чистых хрустальных бокала. В шкафу лежали выглаженные простыни. В проигрыватель вложена пластинка — запись Марио дель Монако.

Ничто не напоминало о том, что несколько часов назад здесь оборвалась человеческая жизнь.

Глава 2. Семья

Мартовское солнце едва пробивалось сквозь тяжёлые шторы цвета состаренной бронзы в квартиру на Чистых прудах. Свет ложился косыми полосами на паркет, уложенный «ёлочкой», за семьдесят лет местами потёртый до белёсого оттенка. Пахло вчерашним ужином, утренним кофе и полиролью для мебели — неистребимый запах старых квартир, где десятилетиями жила одна семья. К нему примешивался едва уловимый аромат духов «Красная Москва».

Елена сидела перед зеркалом в своей комнате, торопливо нанося тушь на ресницы. Старенькое зеркало в деревянной раме с потемневшей позолотой отражало бледное лицо с тёмными кругами под глазами — бессонная ночь над конспектами. Синяя тушь ленинградской фабрики «Лента» была из последнего тюбика, который мама достала через знакомую заведующую отделом парфюмерии. Тушь заканчивалась, и Елена наносила её экономно, по чуть-чуть.

Уже три дня её не оставляло непонятное беспокойство. Мама снова не ночевала дома, сославшись на дежурство, но что-то в её голосе, когда звонила предупредить, показалось странным. Напряжённость, усталость, неестественность. Впрочем, ночные смены случались часто — врач высшей категории в ведомственной больнице не принадлежала себе.

В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась без стука — на пороге стоял Олег, высокий, широкоплечий, в синем спортивном костюме с эмблемой «Динамо». Растрёпанные тёмные волосы, пронзительный взгляд, который никогда не задерживался на собеседнике, — в свои двадцать он всё ещё выглядел вечно недовольным подростком.

— Лена, ты не видела мои кроссовки? С белой полосой, — спросил он, потирая заспанные глаза.

Елена вздохнула, не отрываясь от зеркала.

— В прихожей, под вешалкой. Ты их вчера там оставил.

— Блин, опаздываю, — пробормотал Олег. — Тренер убьёт. Второй раз на этой неделе.

Он скрылся так же быстро, как и появился. В коридоре остался запах зубной пасты и одеколона «Шипр», слишком резкого для раннего утра.

Елена вернулась к зеркалу. Высокие скулы, выразительные глаза, грациозная линия шеи — все говорили, что она невероятно похожа на мать. «Точная копия», — часто повторял дед, глядя на них с гордостью и тревогой, которую Елена не могла до конца понять. Сходство с матерью и радовало, и тяготило. Анна Никоновна была красива — строгой красотой, которая с возрастом не исчезает. Люди постоянно ожидали от дочери того же совершенства, той же безупречности.

Закончив, Елена завинтила тюбик и спрятала в шкатулку с немногочисленной косметикой — помада цвета тёмной вишни, кремовые тени, маленький флакон духов «Быть может» в бархатном мешочке — подарок матери на восемнадцатилетие. Духами Елена пользовалась по особым случаям, а день предстоял обычный — третий курс Историко-архивного института, палеография, полустёртые буквы на пергаментах времён Ивана Калиты.

Взглянула на настенные часы — старинные, с мерно покачивающимся маятником. Времени хватало. Мысленно прикинула маршрут: если повезёт с метро и не будет давки на «Кировской», доберётся быстро. Встала из-за туалетного столика, подошла к книжному шкафу, где аккуратными стопками лежали учебники и конспекты. Взяла тетрадь в коричневой обложке с наклейкой «Палеография», учебник Черепнина и папку с ксерокопиями древних рукописей. Сложила в старую кожаную сумку, доставшуюся от матери.

На кухне звякнула посуда. Никон Трофимович уже встал и готовил завтрак — овсяную кашу с изюмом, чёрный чай и два кусочка белого хлеба с маслом, посыпанные сахаром. Рацион он соблюдал с армейской дисциплиной пятьдесят лет — с тех пор, как вернулся с фронта и начал работать в аппарате ЦК. На пенсии привычки остались: газета «Правда», прочитываемая от первой до последней страницы, радио «Маяк» по утрам, абсолютная тишина в квартире во время программы «Время».

Елена наскоро оделась — серая юбка чуть ниже колен, белая блузка с кружевным воротничком. Строго и аккуратно, как и полагалось студентке идеологически важного вуза. Поверх накинула тёмно-синий свитер с высоким горлом — в аудиториях было прохладно даже в марте. Расчесала длинные тёмные волосы, собрала в простой пучок. Однокурсницы иногда подшучивали над её старомодной причёской, но Елена не обращала внимания. Мода приходит и уходит, а образование остаётся — так говорила мама.

Выйдя из комнаты, столкнулась с Олегом, который пронёсся по коридору с кроссовками в руках, бормоча что-то нецензурное. Дед называл внука представителем «потерянного поколения» — не заставшего войну и уже слишком пресыщенного, чтобы ценить достижения социализма. Олег был спортсменом, подающим надежды в лёгкой атлетике, он тренировался пять раз в неделю и мог получить путёвку на международные соревнования, если бы не вспыльчивый характер и проблемы с дисциплиной.

— Олежек, не забудь бутерброды — я оставила в холодильнике, — окликнула Елена.

— Некогда! — бросил он через плечо. — Куплю пирожок в буфете.

Он прыгал на одной ноге, пытаясь натянуть кроссовку, и чуть не потерял равновесие.

— Подожди, куртку забыл, — Елена сняла с вешалки потрёпанную джинсовую куртку и протянула брату.

Олег остановился, взглянул на сестру — впервые за утро осмысленно.

— Спасибо, — он взял куртку и неожиданно добавил: — Не дозвонился вчера маме в больницу. Сказали, она не в своём отделении. Ты не знаешь, где она?

Беспокойство, не отпускавшее Елену третий день, стало острее.

— Наверное, консультировала в другом корпусе. Ты же знаешь маму — её вечно дёргают со всех сторон. Обещала быть дома к обеду.

Олег кивнул, не выглядя убеждённым, но времени на разговоры не было. Он натянул вторую кроссовку, схватил сумку с тренировочной формой и выскочил за дверь:

— Передай деду, что я на соревнованиях до вечера!

Хлопнула входная дверь, и в квартире стало тихо. Елена прошла в гостиную, где у окна, в глубоком кресле с высокой спинкой сидел Никон Трофимович — сухощавый, с военной выправкой, которую сохранил вопреки возрасту. Крупные узловатые руки с выступающими венами держали газету «Правда» с привычной основательностью. Седые волосы коротко подстрижены, лицо в глубоких морщинах, особенно вокруг глаз. Одет, как всегда, безупречно: отглаженные брюки со стрелками, рубашка с галстуком. На груди — планка с орденскими колодками, которые он не снимал даже дома.

— Доброе утро, дедушка, — внучка подошла и коснулась губами морщинистой щеки.

— Доброе, Леночка, — отозвался он, не отрываясь от газеты. — Завтракать будешь? Кашу сварил, на всех хватит.

— Спасибо, я только чаю. Лекции длинные, перехвачу что-нибудь в институтском буфете.

Дед поднял глаза и внимательно оглядел внучку.

— Бледная ты сегодня. Недосыпаешь?

— Готовилась к семинару, — Елена отвернулась. Не хотелось признаваться, что проплакала полночи, сама не понимая причины. — От мамы нет новостей?

Старик поджал губы и вернулся к газете.

— Нет. Но она — женщина ответственная. Дежурство — значит, дежурство. Не в первый раз.

Что-то в его интонации выдавало: дед знает больше, чем говорит. Между ним и дочерью давно существовала невысказанная напряжённость. Никон Трофимович уважал профессионализм Анны, гордился её достижениями, но иногда, когда думал, что никто не видит, провожал её долгим взором, полным вины и разочарования. Внучка никогда не спрашивала, в чём дело. В их семье многое оставалось недосказанным.

Гостиная была самой большой комнатой в квартире — метров двадцать пять. Тяжёлая мебель пятидесятых — диван с обивкой цвета морской волны, сервант со стеклянными дверцами, за которыми поблескивали хрустальные рюмки и фарфоровые статуэтки балерин, торшер с абажуром из плиссированного шёлка. На стенах — ковёр и семейные фотографии в рамках: дед в военной форме с орденами, бабушка, умершая до рождения Елены, молодые родители с маленьким Олегом на руках, школьная фотография девушки — пионерка с белыми бантами и серьёзным взглядом. И та, что Елена особенно любила: мама в белом халате, с фонендоскопом на шее, на фоне больничного корпуса. Красивая, уверенная, полная достоинства.

Елена подошла к фотографии и провела пальцем по стеклу. Где ты, мама? Почему не позвонила утром, как обычно?

Никон Трофимович шелестел страницами, периодически хмыкая или качая головой — новости явно не радовали старого партийца. За окном медленно светлело. День обещал быть пасмурным и промозглым — конец марта в Москве. На бульваре появились первые прохожие: женщины с авоськами спешили в гастроном, мужчины в одинаковых пальто и шляпах направлялись к метро, дети с ранцами брели в школу.

— Мне кажется, что-то случилось с мамой, — сказала внучка, не оборачиваясь. — Предчувствие.

Дед замер, не перевернув страницу. Медленно сложил газету и положил на подлокотник.

— Не выдумывай, Леночка. Ты же знаешь, какая у неё работа. К обеду будет дома.

Но Елена уловила ту же неуверенность, которую чувствовала сама. Старик встал из кресла, подошёл, положил тяжёлую руку на плечо.

— Иди поешь хоть немного. Нельзя на голодный желудок учиться.

Внучка согласилась и пошла на кухню. За обеденным столом, накрытым клеёнкой в бело-голубую клетку, стояла недопитая чашка чая — Сергей уже ушёл на работу. Он преподавал марксизм-ленинизм в одном из столичных вузов и всегда выходил рано, чтобы подготовиться к лекциям. Присутствие ощущалось в квартире и без него: недочитанная книга на диване, очки в футляре на журнальном столике, запах одеколона в ванной. Сергей Витальевич появился в их жизни семь лет назад, сперва — как преподаватель на партийных курсах, где мать проходила повышение квалификации, потом — как друг семьи, а затем — как муж и отчим.

Елена налила чаю из большого эмалированного чайника, стоявшего на плите. Крепкий, почти чёрный — такой, какой любил Сергей. Добавила две ложки сахара, отломила кусочек батона. Есть не хотелось, тревога не отпускала. Механически жевала хлеб, не чувствуя вкуса, и думала о матери.

Последний их разговор был вчера днём. Мама позвонила из больницы, сказала, что задержится на ночную смену. Голос усталый, отстранённый. «Не жди меня, Леночка. Ложись спать. Завтра приеду к обеду». И ещё что-то неуловимое — не в словах, а в интонации, — будто прощалась.

«Ерунда, — одёрнула себя Елена. — Просто усталость. Тяжёлая работа».

На столе лежала записка, написанная аккуратным почерком Сергея: «Буду поздно. Заседание кафедры. Ужин в холодильнике, только разогреть. Целую, С.В.»

Даже в домашних записках отчим сохранял официально-деловой стиль и подписывался инициалами. Иногда Елене казалось, что мать вышла замуж за человека, полностью противоположного ей по темпераменту, — сдержанного, педантичного, погружённого в догмы, которые преподавал студентам. Впрочем, за семь лет совместной жизни Сергей проявил себя как заботливый муж и неплохой отчим — не слишком эмоциональный, но надёжный и предсказуемый.

Допив чай, Елена завернула в вощёную бумагу бутерброд с колбасой — обед в институтской столовой не всегда съедобен, а день длинный. В прихожей надела тёмно-синее пальто, повязала шерстяной шарф, взяла кожаные перчатки — подарок матери на прошлый день рождения. Остановилась перед зеркалом, проверяя причёску. Из зеркала смотрела серьёзная молодая женщина с тёмными глазами, слишком взрослыми для девятнадцати лет, и тонкими морщинками между бровями — следами постоянного беспокойства.

— Я ухожу, дедушка! — крикнула Елена в сторону гостиной. — Вернусь после шести.

— Хорошо, Леночка. Учись хорошо.

В этой фразе, которую дед произносил каждое утро, слышалось военное напутствие — приказ, который следовало выполнить безукоризненно. Елена взяла сумку, проверила, всё ли на месте, и вышла из квартиры.

Весенний воздух был промозглым, но свежим после натопленных комнат. Елена спустилась по лестнице, кивнула дворничихе, подметавшей двор, и пошла к остановке троллейбуса. В институте ждала первая пара — палеография.

После ухода внучки Никон Трофимович остался один в пустой квартире, а через полчаса у входной двери раздался звонок — резкий, пронзительный. Никон Трофимович вздрогнул. Звонок повторился — настойчивый, длинный, не терпящий промедления. Старик неспешно поднялся, расправил плечи. Лицо приобрело выражение сдержанного достоинства, с которым он когда-то вёл партийные собрания.

Подошёл к двери и открыл. На пороге стояли двое в строгих тёмных костюмах и плащах. По выражению их лиц бывший фронтовик сразу понял: произошло непоправимое.

Они напоминали военных посыльных — та же собранность, та же заученная бесстрастность, тот же тяжёлый взор, говоривший больше любых слов. В годы войны такие приносили похоронки. Сейчас они стояли на пороге его квартиры, и без единого произнесённого слова старик понял: дочь мертва. Он выпрямился ещё сильнее, сжал челюсти так, что заныли виски, и безмолвно отступил вглубь прихожей, пропуская их.

— Никон Трофимович Промыслов? — спросил тот, что был ближе к двери, — невысокий, с залысинами и аккуратно подстриженными усами. Голос звучал удивительно мягко для человека с таким жёстким выражением лица.

— Так точно, — ответил Никон Трофимович по-военному, хотя не служил уже тридцать лет. Привычка, вросшая за годы в аппарате, где каждое слово имело значение.

— Майор Беляев, — представился усатый, показав красную книжечку так быстро, что хозяин квартиры успел заметить только профиль Дзержинского на гербовой печати. — А это мой коллега, товарищ Климов.

Второй — высокий, широкоплечий, с тяжёлым неподвижным лицом — коротко наклонил голову, не протягивая руки. Светло-серые равнодушные глаза быстро обежали прихожую, отмечая расположение дверей, расстановку мебели. Цепкость профессионала, привыкшего оценивать обстановку за секунды.

— Позволите пройти? — спросил Беляев. Это был не вопрос, а формальность.

Старик провёл их в гостиную. Газета «Правда» лежала на подлокотнике, недочитанная. Этот номер — с обычными заголовками о перевыполнении плана и братской помощи развивающимся странам — навсегда останется в памяти Никона Трофимовича как символ последнего мирного утра.

— Присаживайтесь, — сказал он, указав на диван.

Беляев сел, аккуратно расправив полы плаща. Климов остался стоять, прислонившись к книжному шкафу и скрестив руки на груди. Хозяин квартиры опустился в кресло, положив узловатые руки на колени. Повисла пауза.

— Никон Трофимович, — наконец заговорил Беляев, и в его словах прозвучало почти человеческое участие, — у нас печальное известие. Ваша дочь, Анна Никоновна Ставицкая, скончалась сегодня ночью во время дежурства в больнице. Смерть наступила около полуночи. Причина — острая сердечная недостаточность.

Старик не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на лице.

— При каких обстоятельствах? — спросил он после паузы, и вопрос прозвучал так же ровно, как речь Беляева.

— По нашим данным, Анна Никоновна проводила ночной обход в закрытом отделении. Почувствовала себя плохо, потеряла сознание. Реанимационная бригада пыталась спасти, но безуспешно. — Беляев говорил размеренно, без запинки, выученным текстом. — Патологоанатомическое исследование подтвердило диагноз: разрыв миокарда на фоне хронической ишемической болезни сердца.

— У моей дочери не было ишемической болезни сердца, — сказал Никон Трофимович.

Беляев слегка наклонил голову, изображая сочувствие:

— К сожалению, многие заболевания протекают скрыто, особенно у медиков, которые привыкли не обращать внимания на собственное здоровье.

Старик перевёл взор на Климова, всё это время изучавшего комнату. Их глаза встретились, и старый партиец понял, зачем они здесь на самом деле. Не сообщить о смерти. Другое.

— Где она сейчас? — спросил он, обращаясь снова к Беляеву.

— Тело перевезено в морг при центральной клинической больнице, — ответил тот. — Учитывая заслуги Анны Никоновны и ваш статус персонального пенсионера союзного значения, государство берёт на себя организацию похорон.

Старик кивнул головой. Он знал, что это означает: место на Кунцевском кладбище, оркестр, венки от Министерства здравоохранения, некролог в ведомственной газете. Почётное погребение.

— Я хотел бы увидеть дочь, — сказал он.

Беляев поджал губы, на секунду отвернулся, прежде чем снова обратиться к старику:

— Конечно, ваше право. Морг открыт с девяти до шестнадцати, — он достал из внутреннего кармана записную книжку, вырвал листок, что-то быстро написал. — Пропуск и адрес. Покажете охране. Во время похорон тоже будет возможность попрощаться. Организуем всё по высшему разряду.

Отец Анны принял листок. Он слишком хорошо знал систему, чтобы спорить. Но глубже всего — глубже партии, присяги, десятилетий службы — поднималась невыносимая боль. Дочь. Анечка.

— Могу я спросить, кто вас направил? — спокойно поинтересовался он.

Беляев слегка поёжился — явно не ожидал такого прямого вопроса:

— Мы из специальной службы Министерства здравоохранения. Занимаемся деликатными случаями, когда речь идёт о сотрудниках закрытых учреждений, — он помолчал. — Учитывая характер работы вашей дочери и её доступ к информации особой важности, необходимо провести стандартные процедуры.

Никон Трофимович понял: они здесь не из-за дочери. Они здесь из-за того, что она знала.

— Нам нужно будет осмотреть личные вещи, — продолжил Беляев уже деловым тоном. — Чисто формально. Возможно, остались документы, которые следует вернуть в учреждение.

— Конечно, — сказал старик. — Спальня в конце прохода налево. Общая с мужем.

Старик поднялся, собираясь проводить, но Беляев жестом остановил его:

— Не беспокойтесь, мы справимся. Вам лучше отдохнуть, это тяжёлый удар.

Климов, до сих пор не проронивший ни слова, отделился от книжного шкафа и двинулся к выходу из гостиной. Перед тем как свернуть за угол, бросил на хозяина квартиры короткий оценивающий взгляд — изучал лицо, осанку, положение рук. Выработанный рефлекс: оценить, насколько опасен человек, если его спровоцировать.

Беляев поколебался, но последовал за коллегой. У дверей обернулся к Никону Трофимовичу и негромко произнёс:

— Мы ненадолго. Примите наши искренние соболезнования.

Старик не ответил. Он скользнул глазами по стене — там висела фотография дочери в белом халате. Серьёзная, сосредоточенная. Лицо врача, которая знала больше, чем говорила.

Спальня была небольшой: двуспальная кровать, по бокам две тумбочки, вдоль одной стены — платяной шкаф с зеркалом, напротив — письменный стол со стопкой медицинских журналов. Тяжёлые шторы задёрнуты. Ничего лишнего — даже личные мелочи убраны в ящики.

Климов первым подошёл к столу и медленно выдвинул верхний ящик. Беляев встал у порога, поддерживая траурный тон:

— Ваша дочь была исключительным врачом, её очень ценили в министерстве. Таких специалистов мало.

Никон Трофимович коротко подтвердил. Понимал: ищут не просто бумаги, а всё, что могло пролить свет на последние дни Анны.

Климов перебрал документы в столе, не пропуская ни одного конверта, ни одной папки. Беляев тем временем продолжал:

— Всегда тяжело, когда человек уходит в расцвете сил. Вы ведь с дочерью были близки?