Ночные няни

— Садитесь, — сказал он, кивнув на диван напротив.

Аня села, прижимая Ксюшу к груди. Дочь не заплакала и не завозилась, хотя час кормления приближался, и обычно в это время она капризничала. Девочка смотрела на Ефгарфа прямо, немигающим взглядом, каким смотрят не младенцы, а люди, узнающие в лице собеседника знакомые черты.

Ефгарф заговорил без предисловий, тем же невозмутимым тоном, каким когда-то объявлял по телефону условия работы.

— Сегодня я умру, — сказал он.

Он не сказал «болен» и не сказал «скоро». Он назвал день, как называют дату поставки. Аня замерла, рука, поглаживающая спинку дочери, остановилась, точно примёрзла.

— Завещание оформлено, — продолжил Ефгарф, не дав тишине протянуться дольше секунды. — Дом, счета, всё имущество переходит вам двоим и детям в равных долях. Документы у Марфы Тихоновны.

Он кивнул в сторону экономки. Та шагнула вперёд и положила папку на низкий столик между диваном и креслом, аккуратно, одним скупым движением, потом отступила обратно к двери. Ни вопроса, ни звука недоумения: так принимают смену на посту, когда всё оговорено загодя и обсуждать нечего.

Аня смотрела на папку и думала о том, что ещё недавно пересчитывала в кошельке двести семнадцать рублей, а теперь ей завещали дом, в котором коридоров больше, чем позволяют стены. Жизнь наконец наладилась. Оставалось выяснить, чем за это заплачено.

Лиза не двинулась с места. Аня скосила взгляд и увидела то же лицо, что за завтраком месяц назад: ни удивления, ни страха, только ожидание продолжения. Возражать хозяину не приходило в голову никому в доме, а начинать это делать в день его смерти было бы уже невежливо.

Андрей на руках у Лизы тоже смотрел на Ефгарфа не отрываясь, и этот взгляд Аня про себя назвала взрослым, не найдя слова точнее. Слово было неправильным, месячному ребёнку неоткуда взять это спокойное, оценивающее выражение, но других слов для этого взгляда Аня не смогла подобрать.

— Вопросы? — спросил Ефгарф.

Никто не отозвался, да он и не ждал ответа. Аня видела это по тому, что хозяин уже поднимался с кресла, опираясь на подлокотники обеими руками, медленно, с усилием, которого прежде за ним не водилось.

Он подошёл к Ане и остановился, глядя на Ксюшу сверху вниз. Смотрел долго, дольше, чем на что-либо на её памяти, и не так, как прощаются, а так, как сверяются с расчётом, ища подтверждения, что всё сошлось. Потом перевёл глаза на Андрея и задержался надолго тем же цепким взглядом приёмщика работ.

Он не сказал детям ни слова, только выпрямился, насколько ещё слушалась его спина, и пошёл к лестнице.

Аня слушала его шаги по ступеням: медленные и мерные, ни разу не сбившиеся, хотя тело, судя по рукам, давно должно было отказать в этой мерности. Шаги стихли наверху, в конце коридора, где горел ночник в форме зайца и стояла запертая дверь. Потом щёлкнул замок, коротко и отчётливо. Этот звук Аня слышала за время жизни здесь множество раз, только всегда он раздавался с другой стороны.

Она сидела на диване, прижимая дочь к груди, и не отпускала её, будто отпустить сейчас значило согласиться с чем-то, на что её согласия никто и не спрашивал.

До вечера дом молчал, как всегда бывало после обеда, в комнатах царила тишина, без единого лишнего звука, словно утром ничего не случилось. Ксюшу Аня уложила после обеда в детской, а сама вышла в коридор. Ходить взад и вперёд казалось легче, чем сидеть в комнате и думать по кругу одно и то же.

Она дошла лишь до середины коридора, до половицы, которая все эти месяцы исправно скрипела под ногой. Половица промолчала — впервые, и Аня ещё не успела удивиться этому молчанию, когда за поворотом раздался звук.

Звук был резким и коротким, как если бы где-то в глубине дома, за коврами и запертыми дверями, бутылку разбили внутри толстой подушки. Он долетел приглушённым, но не настолько, чтобы принять его за безобидный. Аня замерла и пошла на звук быстрее, чем сама это осознала.

Дверь Лизиной комнаты открылась в ту же секунду, когда Аня поравнялась с ней. Лиза вышла молча, без вопроса на лице. Судя по всему, она слышала то же и поняла это так же, без слов, всем телом. Они пошли рядом, не сговариваясь, мимо зеркал, развешенных так, что в них никто не попадал случайно, и остановились у двери в конце коридора, которую видели всегда запертой.

Теперь она была открыта. Впервые на Аниной памяти она стояла нараспашку, и ни света ночника, ни привычного для этого дома полумрака за ней не было. Комнату заливал белый, безучастный свет. Светились сами стены, ровно, без мерцания.

Тени от них двоих на пороге не было.

Комната оказалась пустой: голые стены без единой отметины, ни мебели, ни окон, только бетонный пол, серый и холодный на вид, без ковра и даже без плинтусов, без всего, что делает комнату комнатой, а не коробкой. Аня переступила порог одной ногой и сразу вернула её назад: бетон был холоднее, чем пол в коридоре.

Посередине, прямо на бетоне, лежал Ефгарф. Он умирал, и сомнений в этом не было, хотя Аня не могла бы сказать, отчего именно: тело оставалось целым, крови на полу не было, а лицо выглядело безмятежным, как у заснувшего в удобном кресле после долгого дня. Ботинки на нём были те самые, что и утром, и зашнурованы до верхней дырки.

Лиза взялась за её локоть и держала.

Вспышка ударила без предупреждения: сноп света вырвался из груди Ефгарфа, яркий настолько, что Аня зажмурилась. Жар дошёл до порога — плотный, как от печи, которую натопили слишком сильно. Дверная ручка под ладонью нагрелась, но руку Аня не убрала.

Сноп держался в воздухе, не оседая и не рассеиваясь. Потом по нему прошла черта, прямая — невидимый нож разрезал его точно посередине, одним движением и без колебаний.

Половины разошлись сразу, каждая в свою сторону, и обе прошли сквозь стены — стен для них не существовало вовсе: одна метнулась влево, туда, где за поворотом коридора спал Андрей, другая вправо, туда, где спала Ксюша.

Потом наступила тишина, такая плотная, что Аня расслышала, как где-то в трубах капает вода. Этого звука в доме не было уже месяц, с ночи, когда родились дети.

Ефгарф остался лежать на полу, и Аня поняла раньше, чем успела подумать словами: перед ней — просто тело. То, что делало его тем, кем он был, ушло вместе со светом, а то, что осталось, оказалось просто оболочкой, брошенной за ненадобностью. Хозяин выбыл из собственного дома — аккуратно и по расписанию, как всё, что он делал.

Лиза первой сорвалась с места. Аня побежала следом, но не в ту же сторону: у поворота коридора их пути разошлись, Лиза свернула к комнате Андрея, Аня — к комнате Ксюши, каждая бежала к своему ребёнку, будто иначе и быть не могло.

Дверь детской Аня распахнула рывком. Ксюша не спала: лежала в кроватке с открытыми глазами, тихая, ничем не потревоженная, и на лице у неё застыло выражение, какое бывает у сытого ребёнка сразу после кормления, спокойное, отяжелевшее и довольное. Дочь будто не заметила ничего из случившегося минуту назад в другом конце дома: ни звука, ни света.

Аня взяла её на руки. Вес тот же, и тепло то же, и голова легла на сгиб локтя — туда же, куда ложилась всегда.

Ксюша поймала маленькой ладошкой её палец и сжала. Аня потянула палец назад, ребёнок не отпускал. Потянула сильнее — кулак раскрылся ровно настолько, чтобы отпустить, и закрылся обратно, на пустом.

Лицо дочери было то же, и запах кожи тот же.

Лиза встала в дверях детской с Андреем на руках, не переступая порога.

— Он не спал, — сказала она. — И простыня под ним холодная.

Ксюша повернула голову на её голос.

— Мою кормили в двенадцать, — сказала Аня. — А лежала, как сразу после.

Лиза не ответила.

Про беременности, про то, как гладко они шли, про ладонь, под которой ребёнок замирал, ни одна не сказала ни слова. В доме, где ответы лежали готовыми раньше вопросов, спрашивать не было смысла.

Аня прижала дочь к груди. Плечо ребёнка уткнулось ей под ключицу, колено легло в ладонь, локоть повернулся поудобней — дочь прильнула к ней всем телом, так подстраиваются после тысячи повторений. От этой сговорчивости ей стало холоднее, чем от самого отчаянного крика.

Несколько часов после смерти хозяина дом простоял в оцепенении, в каком застывают над известием, которое пришло, но ещё не уложилось в голове. Тело так и лежало в пустой комнате наверху, трогать его никто не решался. Про врача Аня подумала один раз, коротко, и сама поняла нелепость этой мысли: в доме, где о смерти объявляют с утра заодно с прочими делами, врачу делать нечего. Про полицию мысль даже не возникла. Марфа Тихоновна, спустившись вниз с той же кожаной папкой, только заперла дверь на прежний замок, словно домашний порядок распространялся и на смерть.

Около полуночи со стороны ворот донёсся негромкий, низкий звук мотора, оборвавшийся быстро: машина, похоже, остановилась, не доехав до крыльца. Аня стояла у окна своей комнаты, укачивая Ксюшу, хотя та давно не плакала: рукам нужно было занятие, которому можно доверять. По гравийной дорожке шли четверо, по двое в ряд, не торопясь и не светя фонарями, словно дорогу знали наизусть.

Гости вошли в дом без стука. Стучать здесь было не принято, и правило, как выяснилось, действовало не только для своих. Дверь внизу просто открылась, следом послышались шаги по мраморному полу холла, уверенные и мерные, не шаги соболезнующих, а поступь людей, имеющих право проходить куда угодно и когда угодно.

Никто не попытался их остановить: ни Марфа Тихоновна, встретившая их у лестницы, ни застывшая в коридоре первого этажа прислуга, ни сама Аня, которая спустилась вниз с дочерью на руках и остановилась на середине ступеней.

Четверо не назвали своих имён и не объяснили, откуда узнали о случившемся: никто из дома им не звонил, никто не отправлял вестей, и всё же они появились спустя считанные часы, как если бы известие само нашло их по каналу, недоступному ни Ане, ни Лизе. Один из них, невысокий, в тёмном пальто, коротко кивнул Марфе Тихоновне, как кивают исполнителю давно расписанной роли, и вся четвёрка разошлась по дому слаженно, как расходятся давно сработавшиеся друг с другом люди.

Пришедшие развели всех по разным углам: Аню — в маленькую комнату у лестницы, которой почти не пользовались, Лизу — в противоположную сторону, а Марфу Тихоновну на кухню, откуда позже донёсся монотонный, глуховатый голос экономки, едва различимый через приоткрытую дверь.

Разговор с Аней вела женщина, сухая и немолодая, с голосом настолько бесцветным, что казалось, будто вопросы она читает с листа, хотя листа перед ней не было.

— Когда он сказал вам, что умрёт? — спросила она, не садясь и не предлагая сесть Ане.

— Сегодня утром. В гостиной.

— Точные слова.

— «Сегодня я умру». Больше ничего.

— Что вы видели в момент смерти?

Аня рассказала про свет, про то, как он разошёлся надвое, и про то, куда ушла каждая половина. Женщина слушала, не делая пометок, но глаза её двигались так, словно она сверяла рассказ с чем-то, известным ей загодя, и искала расхождений.

— Сколько было света? — спросила она снова тем же тоном, каким спросила бы про количество осадков.

— Много. Тёплый. Я почувствовала его от двери.

— Куда он ушёл, вы сказали дважды. Повторите ещё раз.

Аня повторила. Женщина кивнула, но не соглашаясь, а отмечая пункт в невидимом списке.

— Кто из детей проснулся первым?

— Никто из них не спал, когда я вошла. Оба были тихие.

— Кто ещё знает о том, что вы видели?

— Лиза. Марфа Тихоновна была внизу.

Вопросы повторялись и менялись местами, возвращались с других сторон. Женщина искала не факты, факты она, похоже, знала и без Ани. Она искала трещину в рассказе, за которую можно зацепиться. Аня отвечала одно и то же, слово в слово, и с каждым повтором яснее понимала, что перед ней не следователь в обычном смысле, а кто-то, кому о доме и о Ефгарфе ведомо куда больше, чем ей самой. Но кто это именно, ей объяснять не собирались ни сейчас, ни, судя по всему, когда-либо ещё.

В какой-то момент через приоткрытую дверь в коридор донёсся обрывок разговора из кухни. Марфа Тихоновна говорила, не запинаясь и без единой интонации:

— Раскол произошёл в семнадцать сорок по местному. Обе половины ушли в детские без задержки. Иных отклонений не зафиксировано.

Экономка не отвечала на вопросы, во всяком случае, самих вопросов Аня не услышала вовсе. Марфа Тихоновна словно зачитывала готовый отчёт, составленный по форме, знакомой ей одной, о существовании которой Аня прежде не подозревала. Отдельно застряло в голове это «по местному»: выходило, что где-то существовало время и не местное, и в доме жили по обоим сразу. Дверь прикрыли, и разговор оборвался.

Когда допросы закончились, четверо снова собрались наверху, у пустой комнаты. Аня поднялась следом: её никто не звал, но никто и не останавливал. Тело Ефгарфа гости осмотрели молча. Один из них присел на корточки, коснулся лба покойного двумя пальцами, словно проверяя температуру, поднялся и ничего не сказал остальным. Потом все четверо пошли в детские.

У кроватки Андрея они простояли дольше всего за эту ночь: все четверо разом, без слов, глядя на ребёнка сверху вниз взглядом кладовщиков, сверяющих предмет с инвентарной описью. Ребёнок не спал. Он смотрел на гостей так же прямо, как утром на отца, не мигая и спокойно, будто понимал, что его тоже разглядывают, и понимал зачем.

У Ксюши всё пошло иначе.

Аня стояла в дверях детской, держась за косяк. Впервые за ночь ей захотелось встать между дочерью и этими взглядами, но она не двинулась с места.

Девочка сначала лежала тихо, как весь день. Потом под молчаливыми взглядами четверых сморщилась, и по щекам покатились слёзы, беззвучно, без всхлипа, просто мокрые дорожки, бегущие по лицу, будто плакать вслух ей запрещал кто-то невидимый.

Один из четверых наклонился ближе, посмотрел ещё секунду, выпрямился и коротко кивнул остальным. Потом вытер большой палец о полу пальто, хотя не касался ни кроватки, ни ребёнка.

Больше ничего за эту ночь в детских не произошло.

Вниз гости пошли друг за другом, не держась за перила. Аня спустилась следом до площадки и дальше не пошла. В холле невысокий, в тёмном пальто, остановился у зеркала, поправил воротник и только после этого открыл дверь.

— Свет в холле погасите, — сказала им в спину Марфа Тихоновна.

Никто не обернулся. Гравий захрустел под ногами, шли к машине они снова по двое, мотор завёлся у ворот и стих за поворотом, а хруст ещё стоял в ушах, когда дорожка была уже пуста. Ни про тело, ни про дом, ни про детей посетители ничего не сказали ни Ане, ни Лизе, ни Марфе Тихоновне. Соболезнований, впрочем, тоже никто не высказал.

Свет в холле Аня погасила сама. Выключатель нашёлся не сразу, потому что выключала она его впервые.

Дом остался стоять в темноте.

Наверху она переложила дочь на левую руку, правой стянула с матраса простыню и скомкала. В двух местах — там, где лежала голова девочки, остались следы слёз, ткань не успела высохнуть и была холодной.

За сухой пришлось идти вниз, к бельевому шкафу у кухни. Дверь на кухню стояла открытой. Марфа Тихоновна сидела за столом с папкой на коленях и смотрела перед собой, мимо двери и мимо Ани. Гирьки лежали возле весов, а коробка стояла рядом раскрытой.

В конце коридора наверху горел ночник в форме зайца. Дверь за ним была заперта на прежний замок, и за этой дверью лежало тело человека, который утром объявил день собственной смерти, точно вычитал его в календаре.

Лиза стояла в коридоре с Андреем на руках.

— Дай одну, — сказала она, увидев у Ани стопку белья.

Аня отдала верхнюю. Лиза взяла её, перекинула через плечо и осталась стоять, где стояла.

Спать не легла ни одна из них. Сон в эту ночь не давался, как не даётся он в доме, который сам ещё не решил, кем теперь стал.

Глава 6. Дети на вырост

Ефгарфа похоронили на городском кладбище, в третьем ряду от входа, где старые могилы давно осели и не требовали лишней работы. Гроб опускали четверо — те же, что приходили ночью и ушли до рассвета. Священника не было — заказывать его было некому и незачем. Никто не плакал. Яму засыпали, поставили столбик с жестяной табличкой и разошлись по машинам. Аня знала всё это со слов Марфы Тихоновны, уложившей похороны в две фразы между чаем и пелёнками, и подумала, что удобный ряд у входа на погост покойный, надо полагать, тоже выбрал себе заранее.

Дом привык к жизни без прежнего хозяина быстрее людей. Уже через неделю половицы в коридоре скрипели ровно в шесть утра: так было заведено раньше, и заводить по-новому никто не спешил. Марфа Тихоновна поднималась первой, и шаги её звучали как при хозяине: смерть в пустой комнате без окон была здесь делом, требующим уборки, а не траура.

К семи кухня наполняла дом запахом куриного бульона с лавровым листом. Так пахло здесь задолго до Аниного появления. Экономка никого не спрашивала, как спалось, и ни разу не упомянула ни о бывшем хозяине, ни о ночных гостях. Она варила бульон, кипятила чай и раскладывала сухие пелёнки, стопками, как по линейке. От запаха хлопка и крахмала, смешанного с духом варёной курицы, дом казался живым, как жив любой дом, где готовят еду и стирают бельё. Аня была благодарна за этот запах больше, чем принято благодарить за приготовленный обед, и по утрам задерживалась на кухне дольше, чем требовал завтрак.

Ксюша тем временем делала то, чего ребёнку её возраста не полагалось. Голову она держала твёрдо уже с третьей недели, поворачивая её вслед за шагами в коридоре. По учебникам педколледжа такое умение полагалось месяцам к трём. Ксюше шла пятая неделя.

Аня укладывала её на пелёнку у окна и садилась рядом. Ксюша смотрела на мать, и это не был плывущий младенческий взгляд, вечно соскальзывающий мимо лиц. Взгляд был прямым и не отпускал дольше, чем умеют держать детские глаза. Так смотрит человек, уже понявший главное и не спешащий делиться: торопиться ему некуда.

— Что ты там видишь? — тихо сказала Аня, скорее себе, чем дочери.

Ксюша, конечно, не ответила: какого ответа ждать от месячного ребёнка. Но взгляд был говорящий, и Ане на секунду стало не по себе, а следом — стыдно за эту самую секунду: родной ребёнок не должен пугать одним взглядом. Нянечка в интернате говорила когда-то, что младенцы смотрят на мир, как в чужое окно. Дочь смотрела так, как будто окно принадлежало ей, и что за ним, ей давно объяснили.

Светлая детская, где Аня впервые увидела кроватку с ценником, хранила память о вещах, купленных заранее. Пыли не было: пыль этот дом не признавал. Однажды, поправляя матрас, Аня нащупала что-то плотное, приклеенное с внутренней стороны спинки, где никто не смотрит без причины.

Находка оказалась ещё одним ценником с логотипом сети детских товаров и ценой, на которую в Недописецке жили месяц, если экономить, а некоторые умудрялись ещё и откладывать. Клей вцепился намертво, и бумажка порвалась пополам. Обе половинки Аня скатала в шарик, снесла на кухню, бросила в ведро и придавила картофельными очистками, чтобы ценник не просто исчез, а перестал существовать. Очистки не возражали.

Вернувшись, Аня постояла у кроватки, глядя на дочь, спавшую с приоткрытым ртом, как спят все дети на свете. Кроватка выглядела теперь просто кроваткой, без витринного лоска. По существу, это не меняло ничего, но стало чуть легче. Совесть вообще охотно берёт мелкими купюрами, если крупных не предвидится.

Лизу за кормлением Аня застала случайно: шла мимо тёмной комнаты, где шторы гасили свет так же плотно, как когда-то звук, и дверь стояла приоткрытой.

Андрей ел так, что смотреть было неловко, будто подглядываешь за тем, что для чужих глаз не предназначено. Он не капризничал и не отворачивался, не делал пауз, чтобы взглянуть на мать. Он просто ел, без остановки, как топка, в которую знай подбрасывай, без перерывов. Лиза устроила сына на сгибе локтя и глядела в сторону окна отсутствующе и спокойно, по долгой привычке.

А потом на секунду лицо у неё переменилось. Не нежность вспыхнула на нём и не страх. Что-то иное, чему Аня не подобрала бы имени. Узнавание, может быть. Лиза отвернулась к окну прежде, чем Аня дочитала это выражение, словно вид за стеклом был интереснее собственного сына у груди.

Вечером обе сидели на кухне, как почти каждый вечер теперь, пока дети спали по своим комнатам. Марфа Тихоновна убрала со стола, остались две чашки с недопитым чаем.

— Он много у тебя ест, — вполголоса сказала Аня, глядя в свою чашку.

Лиза ответила не сразу. Она отпила, поставила чашку на блюдце, не звякнув, и лишь потом проговорила, не поднимая глаз:

— Он всегда будет много есть.

В её голосе не было ни жалобы, ни удивления, только факт, произнесённый как прогноз погоды, который знают наверняка и задолго. Аня допила остывший чай. Прогнозы в этом доме сбывались так же аккуратно, как складывались пелёнки.

Иней лёг на стёкла в одну ночь, словно дом разом переоделся к зиме, не спросив, готов ли кто-нибудь внутри. Аня заметила его утром. Прошло всего несколько месяцев, а ощущение было, словно минула целая жизнь.

Ксюша к этому времени уже ходила: держалась за край кровати, отпускала руку и делала три-четыре шага, а садилась без шума, мягко, сама выбирая момент. Лепет она пропустила и говорила фразами, с подлежащим и сказуемым: «дай книгу», «холодно там» и «мама сидит».

Аня слушала и не могла решить, радоваться или нет. Соседки по коммуналке на Черновой, где она снимала комнату, хвастались когда-то детьми и внуками: рано заговорил, рано пошёл. У самой Ани гордость за успехи дочери всякий раз натыкалась на холодок внутри и не успевала развернуться. Ксюша росла быстрее, чем это чувство успевало копиться, и жаловаться было некому: в Недописецке такую «беду» любая мать сочла бы подарком.

Одежда не поспевала за дочерью. Платьице, принесённое Марфой Тихоновной неделю назад с неотпоротым магазинным ярлыком, почти сразу пришлось убрать в шкаф: оно сделалось коротким до неприличия. Экономка не сказала ничего, в следующий раз принесла на размер больше, и по её лицу выходило, что дети, растущие как на дрожжах, вполне себе обычное дело, как ежедневный завтрак.

Ксюша тянулась к книгам на нижней полке в гостиной, куда Ефгарф когда-то ставил тома в кожаных переплётах на языке, которого Аня не знала. Дочь брала книгу обеими руками, серьёзно, раскрывала на середине и водила пальцем по строчкам, точно читала, хотя читать в её возрасте не полагалось никому. Аня садилась рядом на пол, и Ксюша иногда поднимала на неё глаза без детской просьбы об одобрении, не спрашивая мать о непонятном.

Когда в комнате становилось тихо, девочка наклоняла голову набок. Она словно вслушивалась в звуки за стеной, которых не слышит никто другой. Аня замирала, тянулась слухом туда же, но не находила ничего, кроме тишины.

А Ксюша явно что-то слышала, и по лицу её проходил лёгкий отклик, а потом она возвращалась к книге: разговор с невидимым собеседником, надо было понимать, закончился на середине фразы. С каждой неделей эти паузы длились дольше.

Аня узнавала в этом терпеливом внимании своё, знакомое до озноба: так она сама ещё в интернате привыкла слушать людей, вылавливая из голоса и молчания непроизнесённое. Но было там и другое, чему Аня не находила подобия в собственном опыте: спокойствие, слишком раннее для ребёнка на вид двух лет, покой того, кому времени отпущено больше, чем всем в доме, вместе взятым.

В другой части дома шла своя жизнь. Андрей уже ходил сам, и Лиза перестала носить его на руках: он вырывался, стоило взять его поперёк тела, и предпочитал передвигаться один. Она теперь только следила за ним от окна или двери, и взгляд её был натянут, как нить, которую боятся порвать.

По комнате Андрей двигался не так, как ходят дети, огибающие мебель по опыту, полученному вместе с шишками на лбу. Он шёл прямо, задевая плечом шкаф или стул, и не сворачивал: предмету полагалось подвинуться самому. Иногда так и выходило: Аня сама видела, как торшер качнулся, стоило Андрею пройти рядом, хотя мальчик не задел его вовсе. Она не стала задерживать на этом внимание и выяснять, случай это или правило: некоторые вещи в этом доме лучше было оставлять непроверенными.

Как-то под вечер Лиза стояла у окна, спиной к двери, лицом к тёмному стеклу, где не было видно ничего, кроме отражения комнаты. Руки она сложила на груди: правая ладонь на левом предплечье, пальцы сжаты, точно удерживали что-то, норовившее вырваться.

Аня шла мимо открытой двери с чашкой чая и остановилась. Андрей был в другом конце комнаты, разглядывал щель в паркете, не оборачиваясь на мать и ничего не прося. Между ними лежало немое и ничейное пространство: Лиза не звала сына, Андрей не тянулся к матери, и расстояние это входило в порядок, нарушать который никому не приходило в голову.

Постояв, Аня пошла дальше, унося остывающий чай, и постаралась не думать об увиденном, но картина — женщина у тёмного окна и мальчик в дальнем углу — ещё долго стояла перед её глазами.