Ночные няни

Поднос экономка ставила на первую ступень и вопросов не задавала: маршрут был протоптан ещё при прежних жилицах, да и всё в этом доме было старше, чем они сами.

Мазь без этикетки пахла камфорой. Лиза втирала её в бедро и вспоминала бабушку: та заворачивала лёд из морозилки в носовой платок, клала на синяк и приговаривала: «Синее — не к смерти, синее — к жизни». Девочкой Лиза верила: чем синее, тем крепче станешь. Бабушка по-своему оказалась права: после каждой ночи боль уходила, а сила оставалась, только не сила победителя, а выносливость складского учёта, где одна коробка сменяет другую, и на следующую партию всегда есть запас.

В двадцатых числах января, когда хозяин снова спустился по расписанию, Лиза спросила:

— Завтра тоже сюда?

Он кивнул, не оборачиваясь от лампы:

— До конца месяца здесь поживёшь.

— Я поняла, — сказала Лиза, и голос её не дрогнул ни на четверть тона. Жаловаться было глупо, а глупостей она себе давно не позволяла.

Через неделю Лиза вышла к завтраку сама, будто вернулась из командировки, а не оттуда, о чём в доме не говорили. Марфа Тихоновна молча поставила второй прибор и ничем это не отметила: отсутствие Лизы сошло за затянувшийся ремонт, который наконец закончился.

Неполный месяц внизу изменил её заметно: ключицы выступали резко — тело сэкономило на всём необязательном, под глазами стояла темнота, какой не смывает одна хорошая ночь. И всё же спину Лиза держала так же прямо, а губы складывались в ту же ироничную полуулыбку, будто она заранее знала, чем всё закончится, и словно находила это забавным.

— Доброе утро, — сказала Лиза, садясь и придвигая к себе чашку. — Заждались меня, поди.

— Я не знала, вернёшься ли ты вообще, — сказала Аня.

— Ну вот, вернулась. — Лиза налила себе кофе твёрдой рукой, мимо чашки не пролилось ничего. — Скоро февраль. У нас в такое время туман ложится.

— Знаю, — кивнула Аня, тоже глядя в окно. — Стелется по низинам до самого полудня.

— А к вечеру опять наползает, — продолжила Лиза. — Бабка моя всегда говорила: низкий туман — к оттепели, высокий — к морозам.

— У нас в интернате нянечка говорила так же, — отозвалась Аня.

— Они все так говорили. У них одна книжка была на всех, что ли.

Про туман заговаривают, как про погоду в очереди: затем, что общее молчание тяжелее любых слов. Тем временем, за стеклом не осталось ни забора, ни дороги, только серое марево, и в этом сером торчала верхушка ели.

Лиза поставила чашку точно в центр блюдца, повернула ушком к себе.

— Времени — вагон, — сказала она, и вопроса, чем бы заняться, в этом не было.

Про подвал не прозвучало ни слова.

Марфа Тихоновна собрала тарелки и со стуком поставила в раковину. Аня смотрела на Лизину руку на скатерти. Запястье было чистое, без синяка, только тоньше прежнего, и косточка торчала острым углом. Но жалости Аня не выказала: жалости Лиза не приняла бы, поднеси ей Аня это чувство хоть на блюде. Человек собрал себя заново, по частям, и вышел к завтраку с прямой спиной, будто спина никогда и не гнулась.

Лиза намазала масло на хлеб, ровно, до самой корки, и откусила. Аня взяла свой нож, повертела в руке и положила обратно на скатерть. Отгородить часть себя, запереть на ключ и жить дальше, будто про запас есть ещё несколько таких комнат, — вот что Лиза умела. Сама Аня так не умела.

Пока.

Ночью она не спала. За батареей капало, раз в несколько секунд; Аня считала капли и сбивалась на пятом десятке. Начинала заново. Потом в коридоре подала голос знакомая половица у поворота: Ефгарф уходил от Лизы. Дверь стукнула, и дом, как всегда после его ухода, разом переводил дыхание.

Аня села, подтянула одеяло к подбородку и запрокинула голову. Круги лепнины угадывались только в середине, края съедала темнота.

Бирки на кроватках в детских комнатах были картонные, на бечёвке. Аня трогала одну осенью, когда Марфа Тихоновна проветривала детские: бечёвка шершавая, цена написана от руки, чернила разошлись на сгибе. Кроватки стояли по две у каждой стены, на спинках ещё держалась заводская плёнка. Магазин наверняка давал на мебель гарантию, и дом, похоже, рассчитывал успеть гарантией воспользоваться.

Под полом была комната, откуда не проникал ни один звук. Лиза прожила в ней двадцать шесть дней и вернулась исхудавшей, но по-прежнему прямой.

Аня легла на бок и подтянула колени к животу. Одно — про боль, другое — про будущее; называть связь было незачем — дом складывал её сам, из недель в подвале и месяцев в спальне, и складывать оставалось недолго.

Аня закрыла глаза. Капля за батареей вела свой счёт, будто где-то внутри дома шли часы, поставленные на срок, который ещё не подошёл.

Глава 4. Беременности

Утро пришло серым и вялым. Свет за окном едва набрал силу и на том остановился, плоский, без теней, как в казённых учреждениях, где посетителям всё равно нечему радоваться. Аня стояла у окна своей комнаты, прижавшись плечом к раме, и смотрела на липы за стеклом. Листьев на ветках давно не осталось: чёрные от вчерашнего дождя, деревья вдоль забора казались нарисованными одной краской, разведённой пожиже.

Она подняла руку и стала загибать пальцы. Сначала на одной руке, потом на другой, потом снова с начала, а после ещё раз на другой. Считала не торопясь, повторяя счёт по второму кругу, будто первый мог оказаться ошибочным. В интернате она так же считала дни до летнего лагеря, и числа тогда тоже подводили, только в другую сторону.

Аня пересчитала дни ещё раз, медленнее. Снова вышло не то, что полагалось по обычной арифметике женского тела, знакомой ей с шестнадцати лет. Тело считает лучше всякого бухгалтера и, в отличие от последнего, никогда не ошибается в свою пользу.

Тревоги, как ни странно, не было. Аня опустила руку. Факт лёг перед ней, будто счёт за электричество: оплатить придётся, готова ты или нет. Кофту она застегнула через пуговицу, заметила это уже в дверях и перестёгивать не стала.

В столовой пахло кофе и, как везде здесь, дорогим мылом. Над чайником стоял пар. Марфа Тихоновна у буфета наливала кипяток в заварник, и струя входила в фарфор тонко, без брызг, обрываясь в полупальце от края. Чай был тёмный, почти чёрный. Про сорт Аня спросила один раз, в первую неделю, и ответа не получила. В этом доме редко отвечали на вопросы, зато кормили всегда вовремя и наливали чай до самого ободка.

Лиза уже сидела за столом.

Спина прямая, как обычно. Тарелка чистая. Хлеб лежал нетронутым, от масла не отрезано ни полоски, и это было настолько не похоже на Лизу, что Аня задержалась у порога на лишние полшага.

Она села напротив и подвинула к себе чашку, налитую до ободка. Обе смотрели каждая в свою сторону. Лиза в окно, на всё тот же чёрный ряд лип. Аня на скатерть, где у блюдца бледнело застиранное пятно. Но именно оттого, что взгляды их не встречались, каждая была видна другой насквозь. Пар над чашками поднимался и таял, и ни одна не спешила сделать первый глоток.

Лиза держала локти близко к телу, плотно, точно боялась занять за столом лишний сантиметр. Рука её не тянулась к хлебу, хотя обычно она брала кусок первым делом, ещё не отхлебнув чая, по привычке, бывшей у неё с самого начала жизни в этом доме. Даже пальцы лежали на краю стола неподвижно, без лёгкого постукивания, которым Лиза отбивала невидимый ритм, когда думала о своём.

Понимала Аня и другое: её саму сейчас изучают ничуть не менее пристально, слишком уж старательно Лиза не поворачивала головы. Значит, замечала и напряжённую позу с чашкой, замирающей на полпути ко рту, и взгляд, то и дело соскальзывающий на собственные колени, словно там, под столом, шёл счёт, который приходилось проверять снова и снова.

Дверь скрипнула, и вошёл Ефгарф. Хозяин сел на своё место, кивнул экономке одним подбородком, и та положила рядом с его тарелкой сложенную газету, свежую, точно её доставляли прямиком из типографии, минуя весь остальной Недописецк, где газет давно не выписывал никто.

Он развернул её и стал читать, страница за страницей, не спросив даже, как прошла ночь у сидящих за столом. Впрочем, о ночах этого дома он знал не меньше девушек: он сам их составлял.

Марфа Тихоновна унесла пустой чайник, и дверь за ней не стукнула. Остались трое за столом. Шелест страницы. Ложка, которую Лиза вынула из чашки, звякнула о блюдце. Молчание подавали здесь к каждой трапезе, как хлеб, и Аня выучилась глотать его не морщась.

— Я беременна, — сказала Лиза.

Произнесла она это без нажима и без сомнения в голосе, как сообщают о свершившемся факте. Глаз от скатерти не подняла.

Аня посмотрела на неё, потом на собственные пальцы, ещё помнившие утренний счёт, который так и не сошёлся.

— Я тоже.

Ефгарф газету не отложил. Он дочитал абзац, и Аня видела, как его взгляд идёт по строчке ровно, не убыстряясь, в конце строки возвращается влево и снова идёт. И только дочитав, сложил лист вдвое, затем ещё раз вдвое и отодвинул к краю — туда, где полагалось лежать утренней почте, которую сюда никто никогда не приносил.

Посмотрел на Лизу. На Аню. Кивнул один раз. Так кивают, принимая отчёт о доставке: число коробок сверено с накладной, расхождений нет.

— В конце недели приедет врач.

Про самочувствие он не спросил. Взял чашку обеими руками, как брал её каждое утро последние полгода, отпил и поставил обратно на блюдце так, что фарфор не звякнул.

Аня смотрела на эти руки и понимала, не проговаривая до конца даже про себя: он знал раньше них обеих. Знал, когда заказывал детские кроватки, с которых так и не отклеили ценники. Знал, когда писал объявление про няню для своих детей.

Сложенная газета лежала к верху последней полосой, и там, внизу, мелким шрифтом шли частные объявления. Он в своём не солгал, если разобраться, ни словом: дети под этой крышей были делом решённым задолго до того, как обе женщины переступили порог.

Ефгарф снова взялся за чашку. И Аня подумала, что объявление, из-за которого она попала в этот дом, вообще оказалось самым честным документом в её жизни. Читать его следовало так, как читают договор с банком, с той разницей, что все пункты здесь были набраны одинаково крупным кеглем.

Она опустила глаза и допила чай до дна, не почувствовав вкуса.

Машина с доктором подъехала в пятницу, к обеду, та же чёрная, с непроницаемыми стёклами, что привезла их сюда полгода назад. Только теперь она доставляла не работниц, а обслуживание к уже размещённому заказу.

Из машины вышел немолодой мужчина в сером пальто, с портфелем из кожзаменителя, потёртым на углах, и с лицом настолько лишённым выражения, что оно казалось бланком, в который ещё не вписали данные. Марфа Тихоновна встретила его в холле молча, коротко кивнула и повела наверх. Здоровались тут, судя по всему, только по распоряжению хозяина, а в данном случае распоряжения не поступало.

Осмотр устроили в комнате Ани. Врач раскрыл портфель на столе у окна и разложил инструменты в ровный ряд: холодный металл, стетоскоп, мерная лента, свёрнутая в тугой рулон, и что-то ещё, чему Аня не знала названия.

Последней на стол легла картонная папка, не подписанная никак. Аня узнала не папку, а метод: в такую же хозяин когда-то записывал её ответы, и с тех пор она знала, что самые страшные бумаги здесь выглядят самыми скучными.

Руки у него были сухие и быстрые, как у мастера, которому давно всё равно, что осматривать: рояль, трубопровод или женщину. Но прежде чем начать, он замер над разложенными принадлежностями, сверяясь с каким-то внутренним списком, как хозяйки замирают над накрытым столом, проверяя, не забыта ли соль. Аня сидела на краю кровати и ждала. Было слышно, как за окном срываются с лип капли, падая на жестяной подоконник: одна, другая. Врач молчал. Люди, которым платят и за молчание тоже, не торопятся никогда: спешка похожа на неуверенность, а неуверенных сюда, видно, не приглашали.

— Лягте, — сказал доктор, не поднимая на неё взгляда.

Аня легла. В интернатском медпункте врачи хотя бы делали вид, что помнят твоё имя. Этот не тратил сил даже на видимость. Металл коснулся живота холодным краем, и она вздрогнула, но осмотр продолжался так, словно вздрагивать здесь полагалось разве что мебели. Губы врача шевелились беззвучно, отсчитывая что-то своё.

— Повернитесь на бок, — сказал он. — Дышите ровно.

Она дышала, а врач ощупывал ей живот двумя пальцами, вдоль и поперёк, так же деловито, как полгода назад её осматривал сам хозяин. Бланки он заполнял после, на подоконнике, подложив под лист ту самую папку: разлинованная бумага без шапки поликлиники и без печатей, цифры мелким убористым почерком, столбиком. Медицина приходила в этот дом, как газеты: минуя учреждения, придуманные для всех остальных. Про тошноту он не спросил. Про поясницу тоже. Писал только то, что видел сам, а слова пациентки к делу, видимо, не подшивались.

Закончив, он защёлкнул портфель и повернулся не к ней.

У двери стоял Ефгарф. Когда тот успел войти, Аня не услышала. Доктор заговорил с ним без вступления:

— Всё в порядке. С обеими.

Фраза прошла мимо Ани, мимо кровати, на которой та лежала с задранной до рёбер кофтой, и легла ровно в руки Ефгарфа — отчётом, составленным не для пациентки, а для заказчика. Этот момент Аня запомнила так же чётко, как запоминают номер маршрутки, которая увозит от дома, а не к нему.

Токсикоза не было. Ни у неё, ни, кажется, у Лизы: за стеной по утрам никого не выворачивало, а брошюра женской консультации, которую Аня когда-то листала в очереди к терапевту, врала, как оказалось, по всем пунктам сразу. Тело вело себя так, словно следовало графику, составленному заранее и утверждённому кем-то, кто не терпел отклонений. Живот рос ровно. Юбку, в которой она приехала, Аня сперва застёгивала на крючок, потом на английскую булавку, потом убрала в шкаф, и ни одной бессонной ночи сверх обычного это не стоило.

Один раз, у окна в гостиной, она сказала Лизе, глядя не на неё, а на двор сквозь стекло:

— Как-то это всё... слишком спокойно идёт. Не находишь?

Лиза провела пальцем по раме и посмотрела на палец.

— Ни пылинки, — вытерла палец о подол, хотя вытирать было нечего. — У него брака не бывает.

Больше об этом не говорили. Разговор закрылся так же, как закрывались здесь все темы: без точки, но яснее ясного, что продолжения не будет.

На восьмом месяце Ефгарф пришёл к ней иначе.

Лежать на спине Аня уже не могла и спала на боку, подоткнув одну подушку под живот, другую между колен. Дверь открылась привычным мягким ходом. Хозяин сел на край кровати, матрас под ним просел, и Аню чуть скатило в его сторону, но он не потянулся ни к её пуговицам, ни к волосам.

Он положил ладонь ей на живот.

Не гладил и не давил. Держал. Ладонь была тёплая и тяжёлая, сквозь ночную рубашку Аня различала каждый палец по отдельности, и безымянный пришёлся ровно на пупок, выпятившийся за последний месяц. Шевелиться ничто не мешало. Но она не шевелилась.

Ребёнок под его рукой затих. Весь последний месяц он толкался под рёбрами, к ночи сильнее, чаще справа, а тут остановился разом, на полутолчке. Испуга в этой остановке не было. Было подчинение. Так замирает собака, почуявшая хозяина: не от страха, а оттого, что признаёт власть раньше, чем успевает её осмыслить.

Ефгарф ещё подержал руку, глядя мимо Ани в стену за изголовьем. Потом убрал.

— Хорошо, — сказал он.

Не ей. Куда-то в сторону, точно отметил строку в списке, который вёл помимо всех врачебных бумаг. Он поднялся, матрас выпрямился и вернул Аню на место, и дверь закрылась коротким щелчком, каким закрывалась каждый вечер.

Оставшись одна, она долго лежала в темноте, глядя в потолок. Детские комнаты, врач и объявление — всё это она знала и раньше, и не оно держало её без сна. Новым было одно: он знал прежде них обеих. Прежде её собственного тела: тогда, у окна, пальцы её ещё сбивались со счёта, а кроватки в конце коридора уже ждали. Тело отчитывалось перед хозяином первым, а ей доносило потом, задним числом.

Ей стало холодно, хотя воздух в комнате был тёплым: слишком уж ровно всё встало на свои места. Поделиться было не с кем: Лиза наверняка поняла это куда раньше, ещё в машине по дороге сюда, а остальным обитателям дома открытия не требовались, у них, похоже, вопросов не было с самого начала.

Так, ни на день не сбившись с заведённого порядка, дошло до конца октября: живот опустился, дышать стало легче, а ходить труднее, и Марфа Тихоновна перенесла в детские стопки пелёнок, пересчитанные, судя по аптечной ровности, не один раз.

Схватки у Ани начались глубокой ночью, без предупреждения, словно внутри неё щёлкнул невидимый выключатель. Боль пришла тупой волной снизу живота и отпустила, потом вернулась, короче и злее. Аня лежала, вцепившись пальцами в край простыни, и считала уже не дни, как в то серое утро, с которого всё началось, а паузы между волнами. Сбивалась на сорока. Начинала сначала.

Марфа Тихоновна появилась быстро, одетая, с полотенцем через плечо. Возможно, экономка в эту ночь вообще не ложилась: расписание дома знало эту дату лучше самой роженицы. Под локоть она держала крепко. Аня шла по коридору в одном тапке, второй остался у кровати, и возвращаться за ним никто не стал. Коридор показался длиннее обычного, хотя здесь коридоры и в обычные дни позволяли себе больше, чем разрешала архитектура. Дверь родильной в его конце стояла настежь, и за ней горел резкий белый свет, непохожий на тёплое жёлтое освещение остального дома.

Пахло спиртом и металлом. Бригада в одинаковых зелёных халатах двигалась молча: перчатки, маски, над масками глаза, которые ничего не выражали. Работали так слаженно, точно принимали здесь роды далеко не первый раз. Лампа била прямо в лицо. Аня отворачивалась, и чьи-то пальцы в резине, пахнущей тальком, поворачивали её голову обратно, мягко и настойчиво. По кафелю звучали быстрые шаги, туда и обратно, у изножья звякал металл о металл.

Промежутки Аня считать перестала: их не стало. Боль пошла одной лентой, без стыков, и где кончалась одна схватка и начиналась другая, отметить было уже нельзя. Она не кричала. Дышала коротко и хрипло, сквозь стиснутые зубы, вцепившись в чужую руку, вложенную ей в ладонь нарочно для этого. Впервые за долгое время чья-то рука была протянута ей, а не к ней. Под поясницей было мокро и холодно. Левую ногу свело от пальцев до колена, и об этой ноге она думала больше, чем обо всём остальном, когда кто-то сказал «тужьтесь». И она тужилась.

Потом всё оборвалось разом, и комнату заполнил новый звук, тонкий и требовательный, которого только что не существовало вовсе.

Первым, что увидела Аня, разомкнув глаза, был Ефгарф. Он стоял у стены, на самом краю света от лампы, и смотрел не на неё, а на ребёнка в руках медсестры, мокрого ещё и кричащего. Стоял, заложив руки за спину, и не подходил, пока ребёнка обтирали. Так смотрят на прибор, который наконец заработал после долгой настройки.

Дверь у него за плечом приоткрылась на ладонь.

— Мальчик, — сказали в щель.

Аня повернула голову. Ребёнка как раз перекладывали, она успела увидеть красную спинку и пятку с размазанным по ней белым, и сказанное не сошлось с тем, что она видела. Дверь уже закрылась. Сходиться оно и не должно было: где-то в другом конце коридора этой же ночью родила Лиза. Сына.

Девочку положили ей на грудь, тёплую, скользкую, кричащую всё тише. Ефгарф шагнул ближе. Открыл рот, Аня увидела, как дрогнули его губы, и успела первой:

— Ксюша.

Хозяин закрыл рот. Взгляд на ней он задержал дольше, чем на чём-либо за все эти месяцы, и не возразил. Уступил легко, даже не переспросил.

У двери на стене висел разграфлённый лист. Медсестра подошла к нему с карандашом и вписала время: 4:15. Соседняя графа осталась пустой, и оставалась пустой до вечера, пока имя не внесли туда чужой рукой. Ефгарфу оно было безразлично, как надпись на таре: содержимое он выбрал сам, а что написано снаружи, относилось к порядку, не к сути.

Обратно её вели вдвоём, под руки. На повороте коридора пришлось остановиться и постоять, и Аня всё это время смотрела в пол, на свой единственный тапок, так и лежавший у её двери.

В комнате она устроила дочь на сгибе локтя. Пеленала малышку Марфа Тихоновна, туго, по-больничному, углом к подбородку, и затянутый край подоткнула дважды. Рука затекала, но Аня её не перекладывала. За стеной, в другом конце коридора, в такой же тишине лежала с сыном Лиза. Аня знала это без всяких слов, так же ясно, как знала когда-то про следы на Лизином горле, о которых та не рассказывала.

Дом молчал иначе, чем прежде. За батареей не капало: звук, к которому Аня успела привыкнуть, пропал, словно уже выполнил свою миссию. Молчала и половица у поворота коридора, которую никто так и не чинил: хозяин этой ночью никуда не шёл, и скрипеть ей было незачем.

От дверей детских комнат, откуда всегда тянулась ждущая, терпеливая темнота, теперь горел слабый свет ночника в форме зайца, купленного, как и всё там, задолго до появления обитателей. Темнота отступила: комнаты дождались своих жильцов, пусть первую ночь те и проводили на материнских руках.

Прижав дочь к себе крепче, Аня закрыла глаза и слушала новую, окончательную тишину дома, который получил то, ради чего был построен. Где-то внизу глухо, всего один раз, стукнула о косяк входная дверь: кто-то из ночной бригады уходил, унося с собой последний чужой звук этих суток.

Глава 5. Конец Ефгарфа

Взвешиваний было уже четыре, грудничков взвешивали по вторникам. Ксюшу клали на кухонные весы с гирьками, Андрея — сразу после неё, с теми же гирьками, и Марфа Тихоновна вписывала полученный вес в тетрадь в клетку, в одну строку, через запятую. У обоих прибавка шла как положено. Гирьки после этого укладывались в коробку, от большой к малой.

Кормления шли по часам. На третьей неделе Ксюша заплакала за десять минут до срока. Марфа Тихоновна не обернулась от верёвки с пелёнками и сказала: «Подождёт». Та подождала.

Пелёнки на просушке экономка проверяла, дотрагиваясь костяшками, по одной, справа налево, и сырую перевешивала ближе к печи. Так же она когда-то, не говоря ни слова, поправляла Ане спину у стола.

В рощу выходили, когда не было дождя. Дальше калитки коляску не катили: на гравии левое колесо забирало вбок, и до травы её несли на руках.

Ночами дети спали тихо. Аня всё равно вставала, подносила к лицу дочери два пальца и держала, пока на них не ощущалось тёплое. Ответ она знала наперёд: в этом доме даже дыхание согласовывалось с распорядком. Но всё равно проверяла.

В тот день Марфа Тихоновна вошла к ней без стука. Стучать здесь было не принято вообще, но прежде экономка никогда не появлялась без дела, объявленного заранее. Теперь она просто открыла дверь и сказала:

— В гостиную. Хозяин зовёт. И ребёнка возьмите с собой.

Сказав, она не ушла. Стояла в дверях и смотрела, как Аня застёгивает на дочери кофту, досмотрела до последней пуговицы и только тогда посторонилась. Так же стояли воспитательницы в интернате в те дни, когда кого-нибудь увозили: у двери, лицом в комнату, с затвержённым наизусть порядком действий. Её ни разу за все эти почти полтора года не звали в гостиную не по расписанию, и одно это отклонение вызывало тревогу.

Камин в гостиной не горел. Аня впервые за всё время увидела его потухшим: серая зола лежала гладким слоем, дрова, приготовленные с вечера, остались нетронутыми у решётки. Пахло воском и старой бумагой. Прежде этот запах терялся под запахом дров и теплом огня, теперь он стоял отдельно, ничем не прикрытый. Свет, жёлтый и тусклый, давало одно бра на стене, и комната казалась меньше обычного, словно стены немного придвинулись друг к другу.

Лиза стояла у окна с Андреем на руках, чуть в стороне, как становилась всегда, когда хотела оставить себе пространство для отступления. Имя сыну месяц назад нашлось так же, как Ксюшино, — само, будто лежало в доме готовым. Марфа Тихоновна застыла у двери, двумя руками прижимая к себе плотную папку из тёмно-коричневой кожи так бережно, словно она была хрупкой и могла разбиться от неловкого движения.

Ефгарф сидел в кресле у потухшего камина. Он не стоял, и уже это было хуже любых слов: за всё время, что Аня знала его, хозяин ни разу не садился в её присутствии первым. Он вставал навстречу и провожал до двери, держался прямо и свободно, не экономя сил.

Теперь он сидел, откинувшись, и руки его лежали на подлокотниках неподвижно, ладонями вниз. Кожа на кистях истончилась настолько, что сквозь неё проступали вены, синеватые и вздутые, а суставы выпирали резко, как у стариков, доживающих девятый десяток.

Лицо тоже осело. Оно не постарело внезапно, а именно осело, будто из-под кожи убрали каркас, который держал черты на местах. Старость взялась за него не постепенно, как обычно бывает у людей, а разом, как подрядчики берутся за объект с жёстко назначенным сроком сдачи.