Ночные няни

У прилавка стояли двое, мужчина в рабочей куртке и женщина с сумкой на колёсиках, ходившая за хлебом через день и знавшая весь квартал по именам.

— Слышала? — женщина понизила голос, хотя вокруг не было никого, кроме продавщицы и мужчины в рабочей куртке. — На рынке девчонку нашли…

— Да брось! — отозвалась продавщица, не отрываясь от газетной стопки. — Опять слухи. У нас тут каждую неделю кого-то находят, то в переулке, то у гаражей.

— Нет, вон табло пишет.

Женщина кивнула на противоположный дом. Табло администрация повесила три года назад под бегущую строку с погодой и датами выборов. На данный момент оно который день гоняло одну и ту же фразу заглавными буквами, без знаков препинания: «В РАЙОНЕ РЫНКА ПРОВОДИТСЯ ПРОВЕРКА ПРОСЬБА СОБЛЮДАТЬ СПОКОЙСТВИЕ». Строка доходила до края, гасла на секунду и начиналась заново, с того же «В РАЙОНЕ…»

Мужчина отсчитал мелочь, звякнув монетами о прилавок, и продавщица толкнула сдачу в окошко щербатой витрины. Из открытого окна над ларьком доносился звук телевизора, каким полнились в городе все окна. Только сегодня в бубнящем голосе диктора различалось слово «оцепление», повторённое дважды за минуту, и оба раза после него шла пауза.

Пахло мокрым асфальтом, хотя дождя не было со вчерашнего утра. Оттуда, где кончалась улица и начиналась дорога на рынок, тянуло гнилой капустой. Запах овощебазы здесь витал всегда, сюда горожане приходили за картошкой или луком, но с этой недели запах ни у кого уже не связывался с едой. Женщина поморщилась и потянула носом воздух ещё раз, проверяя, не ошиблась ли. К дому она пошла быстро, волоча за собой сумку на колёсиках. Сумка подпрыгивала на стыках бетонных плит.

Дорога её лежала через Комсомольскую, и у подъезда двенадцатого дома она заметила компанию из четырёх девушек, которые расходились по домам в девять вечера. Время для этого было непривычное: обычно девушки на скамейке досиживали до полуночи, курили втихаря, обсуждали учителей, парней и то, что показывали ночью по телевизору.

Сегодня одна из них охнула над экраном телефона и произнесла что-то вроде «Мама пишет, пора домой», уже поднимаясь со скамейки. Остальные, не сговариваясь, тоже полезли за телефонами, и через минуту все четверо шли к своим подъездам, не оглядываясь друг на друга. Сообщения пришли почти в одну минуту, и ни одна не стала дочитывать своё до конца.

У окна на третьем этаже того же дома стояла женщина, слегка отодвинув штору. Она смотрела вниз, на освободившуюся скамейку, и делала это уже третий раз за час, хотя дочь давно сидела за учебниками в соседней комнате, и девочке ничто не грозило.

Штора опускалась обратно, мать отходила от окна, потом снова подходила и снова отодвигала край занавески. Скамейка внизу оставалась пустой, окурки под ней никто не подобрал. Привычка смотреть на двор завелась на этой неделе и вросла в вечер так же прочно, как въелся в стены запах с овощебазы.

На Строительной улице, там, где три года назад заморозили стройку поликлиники и с тех пор так и не возобновили, вход на территорию недостроя заперли на засов. Засов был толстый и ржавый, навешенный поверх обычного замка: одного замка кому-то показалось мало. Лечить в этом здании так и не начали, зато запирать научились на совесть.

Перед входом висела полицейская лента, натянутая между арматурой крыльца. Лента провисла под собственной тяжестью, и нижний край её лежал на бетонной плите, мокрой от вчерашнего дождя. Местные давно знали эту стройку как место, куда ходят подростки курить и распивать, но теперь двор перед недостроенным зданием стоял пустой, и даже голуби, обычно обседавшие ржавую арматуру, куда-то делись. Под арматурой белел сухой помёт, а в пыли крыльца отпечатались следы ботинок, крупных, не подростковых.

Три точки на карте города: овощебаза за рынком, переулок позади торговых рядов и недостроенная поликлиника на отшибе Строительной. Горожане всю неделю искали закономерность в происшествиях. Возраст жертв разнился на годы, районы не совпадали, и время суток гуляло от вечера до глубокой ночи.

Связывали эти три места одной подробностью и выговаривали её только намёками, понижая голос так, что фраза переставала быть произнесённой и оставалась лишь движением губ: во всех трёх случаях тела нашли не целыми.

Никто не договаривал до конца. Слишком не по-человечески это звучало, слишком неправдоподобно для города, где самым страшным происшествием за последние десять лет считалась поножовщина у пивной на годовщину градообразующего комбината.

Недописецк обходился намёками, слухами и бегущей строкой, а «Недописецкие ведомости» держали на первой полосе фотографию с оцеплением. Редакция и сама не знала, что писать про то, для чего нет привычного слова. В номере под фотографией стояли программа передач и объявление о ремонте теплотрассы.

Кабинет следственного отдела занимал угол на втором этаже райотдела полиции. Штукатурка облупилась пятнами, похожими на карту несуществующего материка, а окно выходило не на улицу, а на глухую стену соседнего корпуса, выкрашенную когда-то в жёлтый цвет и с тех пор облезшую до серого. Вид этот майора устраивал. За окном третий год ничего не менялось, только раз в сезон под стеной переставляли мусорный бак.