Ночные няни

Алексей Небоходов

Ночные няни

Часть 1. Няни на самообслуживании

Глава 1. Черновая улица

Что бы ни говорили про наш Недописецк, а я его люблю. Не за то, что это Родина, с этим у нас как раз всё неясно. За будни. Будни здесь правильные, отработанные, их можно проверять на слух. В шесть за рекой бьёт чугунная заслонка котельной, пусто и тяжело, будто кто-то ударил ломом по ржавой бочке, и звук расходится над спящими кварталами, никого не будя. В семь спускается сосед сверху. Третья ступень у него скрипит, седьмая глухо стонет, одиннадцатая коротко и сухо хрустит, всегда одинаково, пятую он зачем-то перешагивает, я однажды ждал её звука до самой двери подъезда и не дождался.

К восьми на площади тормозят три мятые «газели». Борта латаные, из кузовов тянет дрожжами пополам с машинным маслом, и хлеб потом немного пахнет гаражом, но к этому привыкаешь. Продавщица в выцветшем синем халате с рукавами, засаленными до блеска, кричит «Горячий!» одним и тем же сорванным голосом. Вороны на проводах от этого крика не вздрагивают. Привыкли давно.

Зимой на шиферные крыши ложится снег, серый, без блеска, как войлок, и лежит до марта: оседает, темнеет пятнами под теми редкими трубами, которым ещё есть чем топиться. Летом на въезде стоит пыль, мелкая и едкая, как молотый кирпич. Оранжевые конусы у недостроенного моста покрываются ею до бурого цвета, и со стороны кажется, что они проржавели насквозь, честно дослужив до пенсии.

Лишнего у нас не водится: ни тепла, ни денег, а надежды и подавно. Оттого и дышится легче. Все дни похожи один на другой, все двери открываются одним ключом, если открываются вообще, а у входа в центр занятости висит стенд с пожелтевшими листками, который висел ещё при моей бабке, только кнопки с тех пор потемнели и расшатались. Будни у нас обкатанные, как маршрутка номер пять, которая ходит по расписанию тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, хотя самого расписания давно нет и все это знают.

Старики на остановке рассказывают, что раньше был ещё город Писецк. От него остались обломки кирпича в огородах да ржавые таблички с полустёртыми буквами, которые находят при копке картошки. Писецк не исчез, его проглотил Недописецк, медленно и без остатка, как болото затягивает старую телегу: сначала колёса, за ними оглобли, потом и след.

Теперь на месте бывшей писецкой площади у нас автобусная остановка с провалившейся крышей и скамейкой, где сидят те же три старика, что и сорок лет назад, только лица их всё больше походят на высохшую глину. Вот так мы и живём: всё правильно, только всего немного «недо», будто кто-то не допил чай и оставил на дне холодную гущу.

А ещё именно у нас, в Недописецке, началась история, о которой теперь слагают легенды. И началась она с мелочей, каких в других городах не случается, потому что в Недописецке других и не бывает.

Батареи в доме топили плохо который день после аварии на теплотрассе. Та, что стояла в комнате Ани Савельевой, отдавала ровно столько тепла, чтобы вода в графине на подоконнике не схватывалась льдом, и ни на йоту больше.

Спать Аня давно привыкла в пальто, застёгнутом на все пуговицы, а одеяло стелила сверху скорее для приличия, как скатерть на праздничный стол, за которым праздника никогда не случалось. Комната была девять метров. Хозяин, сдавая её, сказал: «Зато своя, никто не потревожит», и в этом смысле не обманул: тревожить квартирантку действительно было некому.

Лампочка над столом мигала. Она не гасла совсем, а именно мигала, короткой вспышкой раз в несколько секунд, будто внутри сидел кто-то усталый и всё решал, стоит ли продолжать светить. Аня давно перестала это замечать, как перестают замечать капель из неисправного крана: вспышки были частью комнаты и не нарушали тишины.

В семь, минута в минуту, сосед за стеной включал телевизор. По нему можно было сверять время надёжнее, чем по радио: сосед не опаздывал никогда, будто заключил персональную договорённость с диктором. Голос просачивался сквозь тонкую перегородку невнятным бормотанием, из которого различались отдельные слова: «сегодня», «продолжается» и «на местах». О чём шла речь, Аня не знала, но по интонации выходило, что что-то продолжается очень давно и кончаться не думает.

Иногда ей приходило в голову: не включит однажды сосед телевизор — значит, наступил конец света, и о нём тоже скажут «продолжается».

Она сбросила пальто, посидела на краю кровати, привыкая к воздуху, который касался к коже, как холодный металл, и подошла к столу. Кошелёк лежал на прежнем месте: перекладывать его не имело смысла, а бояться за него было незачем. Деньги Аня разложила на столешнице аккуратно, как раскладывают пасьянс: двести семнадцать рублей. Три монеты по десять отставила стопочкой отдельно, словно эти три монеты решали дело, а остальные — уже нет.

Мелочь до последней копейки она не считала: от последней копейки давно ничего не зависело. В интернате учили, что деньги любят счёт. Про то, что делать, когда считать нечего, наука умалчивала.

Долг за комнату составлял восемь тысяч, срок подходил послезавтра. Хозяин был человек не злой, но и не сентиментальный: о долге он говорил тем же тоном, каким рассказывал про батарею или про погоду, которая не обсуждается, а просто наступает.

— Занять у Марины, — сказала Аня вслух, без выражения, обращаясь то ли к стене, то ли к самой себе. — У Марины занять.

Мысль тут же разбилась: у Марины у самой было в обрез, и просить у неё значило просить у той, кто держится на поверхности тем же способом, что и ты, только подбородок чуть выше.

— В школу ещё раз.

Кран в ванной сначала чихнул воздухом, потом дал холодную. Горячей не было давно: в доме что-то сломалось, и на двери подъезда висела картонка «Починим на днях», надпись на которой уже дважды обводили поверх шариковой ручкой, чтобы не выцвела. Аня держала ладони под струёй, пока не заломило пальцы. В школе ей отказали трижды. Третий раз она помнила по звуку: секретарша сшивала ведомости, степлер заело на словах «ставок нет», и она стучала им о край стола, пока скрепка не вошла, а потом договорила. Головы так и не подняла.

Вода обожгла холодом лицо коротко, почти приятно. Полотенце было жёстким и пахло сыростью.

Шарф она наматывала уже на лестнице.

С северного берега шёл фабричный гул, ровный, ритмичный, будто мерно дышала огромная равнодушная туша. У недостроенного моста в ботинок набился гравий, мокрый и острый. Аня остановилась, взялась за крайний оранжевый конус и, стоя на одной ноге, вытряхнула камешек; конус качнулся под рукой, поехал резиновым основанием по грязи, но устоял. Конусы стояли там же, где стояли всю её жизнь.

Ничего долговечнее временных мер в Недописецке так и не построили и вряд ли построят.

Въездной знак у поворота на центр опять стоял без последней буквы — та отвалилась снова, хотя перед выборами её вроде бы прикручивали. Аня прошла мимо не глядя. Знак она видела так часто, что он давно перестал что-либо обозначать. Город, в конце концов, не обещал больше, чем мог выговорить.

Центр занятости размещался в длинном одноэтажном здании, облицованном плиткой двух несовпадающих оттенков: первую партию положили давно, вторую позже, когда денег хватило на похожий цвет, но не на прежний. Внутри пахло казённой бумагой. Этот запах Аня узнала бы с закрытыми глазами в любой точке страны: им пахли интернат, колледж и все прочие места, где решалась её судьба, причём решалась всегда одинаково.

На стене висел стенд с объявлениями, выцветшими так, что не разберёшь ни слова. Снимать их никто не собирался: рядом уже висело новое, а старые теряли смысл сами, без посторонней помощи.

Инспектор, женщина в очках, сидела за монитором так, будто монитор был единственным собеседником, достойным её внимания. Не поднимая глаз, она произнесла:

— Вакансий по вашей специальности нет.

— Я знаю, — сказала Аня.

— Переквалификация — через полгода. Запись открыта.

— Я записывалась в прошлый раз.

— Значит, вы уже в списке, — ответила инспектор тоном, каким объявляют, что автобус отменён, а следующий будет, когда будет.

— Спасибо, — сказала Аня и вышла.

Вечером она сидела за пустым столом в пальто: снимать его было незачем, потому что теплее в комнате не стало. Есть было нечего, и мысль о еде она отогнала привычно, как отгоняют муху, к которой уже притерпелись. В руках лежал телефон, трещина на нём шла от правого верхнего угла вниз, и угол этот давно перестал отзываться на прикосновения, сколько ни нажимай и ни три его рукавом.

Холод в комнате в этот час перестал быть просто температурой, казалось, он сделался веществом и оседал на языке, если вдохнуть поглубже. От экрана на потолке лежал тусклый прямоугольник света, вздрагивавший всякий раз, когда Аня переключала страницу. За стеной так и бормотал телевизор: сосед, видимо, засыпал под него, как засыпают под шум дождя, и голос диктора звучал теперь глухо, слов было не разобрать — просто фон, без которого тишина в доме казалась бы совсем уж полной.

Вакансии Аня листала большим пальцем, по одной, и там, где список заходил на мёртвый угол экрана, приходилось подтягивать его вниз и читать заново. Предложения были одни и те же. Она положила телефон экраном вниз. Прямоугольник на потолке погас. На стене напротив виднелся след от чужого календаря, снятого задолго до неё, светлый по краям, с дыркой от гвоздя наверху.

Слёз не было. Она смотрела на дырку от гвоздя, и то, что было решено давно, только теперь сложилось в слова, короткие, без надрыва: так больше не может продолжаться.

Утром пальто лежало на одеяле. Батарея по-прежнему числилась тёплой, но не грела. Телефон с трещиной ждал на столе экраном вниз, так, как умеют ждать только вещи: с вечера его никто не переворачивал, и недописецкое утро началось ровно с того, чем закончился вчерашний день.

Аня перевернула его и, не проснувшись толком, открыла список вакансий. «Кассир, график — пять через два, двадцать восемь тысяч рублей». Она посчитала, загибая пальцы на холодной руке: такая цифра закрыла бы долг месяца через три работы без выходных и без единой покупки продуктов сверх необходимого. «Уборщица, неполный день». Неполный день означал неполную зарплату, а полные зарплаты в Недописецке в последнее время выдавали только по праздникам, да и то как утешение. «Разнорабочий, вахта». Аня даже усмехнулась про себя, представив, как поедет вахтой куда-нибудь в область в своём единственном пальто, которое и здесь грело через раз.

Официальный список на этом исчерпался, и Аня открыла «Шабашку», местный форум объявлений, живший по собственным законам. Держал его, по слухам, кто-то из бывших работников закрывшейся типографии, модераторов там не водилось отродясь, и писали туда всё то, чего не принял бы ни один приличный сайт: Куплю справку», «Продам гараж, документы спрашивать не надо», «Нужен человек посидеть с бабушкой, оплата дровами». Недописецк доверял «Шабашке» больше, чем центру занятости: врали там реже, а если и врали, то хотя бы интересно.

Дальше шло объявление. Оно ничем не выделялось: сухой шрифт, обычный кегль, никакого жирного начертания и никакой рамочки, словно набиравший его не видел смысла привлекать внимание к ещё одной строчке в длинном списке однотипных предложений. «Состоятельный работодатель ищет няню для своих детей. Место работы: частный дом в Недописецком районе. Проживание предоставляется. Заработная плата: сто пятьдесят тысяч рублей в месяц».

Аня перечитала предложение дважды, проверяя, не изменится ли сумма, если смотреть внимательнее. Столько денег, по её представлениям, в Недописецке не получал никто, включая самого мэра городка.

Строчка ниже не пряталась, но и не бросалась в глаза: «Интимная близость с работодателем является обязательным условием трудоустройства».

Объявление целиком она прочла ещё три раза. Большой палец, которым она обычно листала дальше, завис над экраном, как рука над выключателем, когда ещё не решено, нужен свет или нет.

Аня поднялась резко — стул проехал ножками по полу — и подошла к окну. Двор внизу был обычным для таких домов колодцем: стены с четырёх сторон, бельевые верёвки, натянутые кем-то и забытые, мусорные баки, тополь, который давно пора было спилить, и клочок серого неба сверху, слишком маленький, чтобы определить по нему погоду. Аня стояла у стекла неподвижно и искала среди баков и верёвок подсказку, какой там никогда не было.

Стыд пришёл раньше решения и устроился под рёбрами, тихий и обстоятельный, как сосед за стеной. Аня знала за собой эту особенность: ненавидеть себя заранее, авансом, чтобы потом не отвлекаться.

— Ладно, — сказала она вслух, тихо, почти не разжимая губ. — Закрою глаза. Как будто ничего нет.

Фраза получилась неуклюжей и от этого немного смешной, но смешно ей не было. Она проговорила её ещё раз, про себя, повторяя ту же интонацию, и вернулась к столу.

Телефон Аня взяла другой рукой: первая, державшая его до этого, нажимала на цифры. Девушка набрала номер из объявления и стала слушать гудки, разглядывая три десятирублёвые монеты, так и лежащие отдельно от прочей мелочи.

Мужской голос ответил на третьем гудке. Голос был ровный и негромкий, без малейшего нажима: таким зачитывают список покупок, не переживая, забудет собеседник про масло или нет.

— Слушаю.

— Здравствуйте, — сказала Аня. — Я по объявлению. Про няню.

— Да. Вакансия актуальна, — последовала короткая пауза, ровно такая, какая нужна, чтобы придвинуть к себе лист бумаги. — Несколько вопросов. Фамилия, имя?

— Савельева Анна.

— Возраст?

— Двадцать.

— Образование?

— Педагогический колледж. Воспитатель, няня, гувернантка.

— Опыт работы с детьми?

— Практика в детском саду. И в интернате помогала с младшими группами.

— Близкие родственники?

— Нет. Никого.

— Хронические заболевания? Вредные привычки?

— Нет. Ничего такого.

Вопросы шли в том порядке, в каком идут графы анкеты, и ни один не звучал важнее другого: про родственников голос спросил тем же тоном, что и про образование. Аня отвечала коротко, держа телефон у уха и двигая стопочку десятирублёвых монет по столу туда и обратно, словно проверяя, на месте ли весь её капитал.

— А условия… — она замялась, подыскивая слова, которые поняли бы на том конце. — Условия именно такие, как написано?

— Именно такие, — подтвердил невидимый собеседник тоном, каким отвечают про размер оклада, а не про то, что стояло за словами про «обязательное условие трудоустройства».

— Хорошо, — сказала Аня.

— Приехать можно завтра, — продолжил собеседник. — Машина заберёт от автовокзала, в двенадцать. Скажете водителю фамилию, он будет в курсе.

— Хорошо, — повторила Аня.

Больше он ничего не добавил, и она не стала спрашивать сверх сказанного, как не уточняют планов у дождя: он просто идёт, потому что такова его суть. Аня отняла трубку от уха и посидела, не двигаясь, секунду или две, глядя на тёмный экран и ожидая, что тот вспыхнет снова и отменит весь предыдущий разговор. Телефон молчал: отменять что-либо было не в его правилах.

Странность разговора дошла до неё чуть позже. Работодатель выяснил всё про её здоровье и родню и ни разу не спросил, любит ли она детей.

Она встала, подошла к шкафу и достала сумку, старую, спортивную, с наполовину оторванной лямкой, которую когда-то подшила сама суровой ниткой, грубовато, зато крепко. Вещи складывала ровно, не торопясь и ни на чём не задерживаясь, будто выполняла давно придуманную последовательность: свитер, документы в потёртой папке, зарядка, свёрнутая кольцом, и смена белья поверх всего.

Двести семнадцать рублей Аня сгребла со стола в карман пальто. Три десятки отправились туда первыми, отдельно от прочей мелочи, как старшие по званию. Весь капитал поместился в горсть и даже не звякнул толком, но другого не было, а с последними деньгами не расстаются даже по дороге туда, где они могут не понадобиться, и уж тем более по такой дороге.

Перед выходом она обвела комнату взглядом: кровать, стол, мигающая лампочка, холодная батарея и окно в серый колодец. Прощаться здесь было не с кем и не с чем, но горло на мгновение всё-таки сжалось, как при прощании.

Глава 2. Покупка и приёмка

Аня пришла к автовокзалу за час до назначенного времени. В зале ожидания топили, но там сидела кассирша, которая смотрела бы на неё всё это время, а на улице мороз хотя бы не притворялся, что ему есть до неё дело. Аня встала у будки и принялась читать расписание. Бумажка выгорела до желтизны, половина рейсов не ходила третий год, поверх неё была наклеена новая, а из-под новой торчал угол ещё одной. Недописецк не любил отменять прошлое, он предпочитал вешать новое поверх старого.

Машина пришла ближе к полудню, чёрная, с непроницаемыми стёклами, и по разбитому асфальту шла так гладко, будто дорога выпрямлялась под её колёсами то ли из вежливости, то ли со страху. Дверь приоткрылась сама, без единого жеста со стороны водителя, который сошёл бы за приветствие. Аня переложила сумку в левую руку и села. Интернат научил её главному навыку бедных: входить туда, куда пускают, не спрашивая, почему пускают именно её.

На заднем сиденье уже сидела женщина — тёмные волосы, выступающие скулы, губы сжаты так иронично, словно сюрпризов от жизни она давно не ждала. Женщина подвинулась ровно настолько, чтобы Аня поместилась.

— Ты тоже по объявлению? — спросила она первой, когда машина тронулась.

— Да, — Аня подтянула сумку ближе к себе.

— Я так и думала. Лиза.

— Аня.

Лиза отвернулась к окну: имена, выданные без рукопожатий, заменяют умным людям и знакомство, и сочувствие. Водитель ни разу не взглянул в зеркало: груз есть груз, на него не оборачиваются.

За стеклом кончились заборы и пошло поле, серое от торчащей сквозь снежный покров прошлогодней стерни, с чёрными проплешинами там, где сошёл снег. Аня держала сумку на коленях и перебирала через ткань: паспорт, диплом, зарядка, две пары белья. Она понимает условия и готова, это просто работа. Работа, и точка. Под ровной этой мыслью подтекало что-то ещё, и Аня не давала ему имени. Названное становится настоящим, а неназванное можно немного потерпеть: это она усвоила твёрдо ещё в казённых спальнях.

Глухой кирпичный забор вырос из-за деревьев. Ворота открылись беззвучно, и за рощей голых лип показался дом, каменный, двухэтажный и явно намеренный выглядеть на век старше, чем был на самом деле. На крыльце Аня задержалась и пересчитала окна второго этажа: девять. Из машины казалось, что их было семь. Считать в третий раз она не стала: предупреждения в её жизни давно ничего не меняли, человек с двумя сотнями рублей в кошельке слушает их, как прогноз погоды в чужой стране.

В холле было тепло, хотя источника тепла Аня не видела: ни батарей, ни решёток в полу. Пахло полиролью, а под ней — сухим каменным духом, как в старой церкви, только без ладана. Церковь без ладана звучала примерно, как няня без детей; эту мысль Аня решила не додумывать. Недодуманные мысли оставались единственным имуществом, которое у неё никто не отбирал.

Хозяин вышел навстречу сам. Высокий, худощавый и седой; возраст его лица определению не поддавался, а руки выглядели заметно моложе. В Недописецке мужчины старели наоборот: сначала руки, потом всё остальное.

— Здравствуйте, — голос оказался тем же, что в телефоне: негромкий, без нажима. — Я побеседую с каждой отдельно. Начнём, пожалуй, с вас.

Взгляд его, не оценивающий и не масляный, а совершенно ровный, был неуютнее всех прежних мужских взглядов, которые Аня помнила. Те хотя бы хотели понятного. Лиза осталась ждать в холле.

В гостиной горел камин — тихо, без треска дров, а зеркало над ним висело так, что, садясь в кресло, Аня в него не попадала. Хозяин сел напротив и раскрыл на коленях тонкую кожаную папку.

— Я — Ефгарф Калистратович, — сказал он. — Что бы вы потом ни услышали, запомните главное: имя я вам назвал. Образование?

— Педагогический колледж. Недописецкий.

— Опыт работы с детьми?

— Практика в интернате. Потом немного нянчила соседского малыша.

Он делал пометки, не записывая, а сверяя: ответы, данные по телефону, обязаны были совпасть с очными, и папка, похоже, помнила каждый.

Следующий вопрос он задал тем же тоном:

— В каком возрасте у вас была первая близость?

Вопрос дошёл до Ани не сразу — прозвучал он буднично, словно речь шла о размере обуви.

— В семнадцать, — сказала она после паузы.

— Сколько всего было мужчин?

— Двое.

— Цикл регулярный?

— Регулярный.

— Беременности были?

— Нет.

— Отношение к боли, — произнёс он не как вопрос, а как заголовок графы. — Терпимое, среднее, низкое?

Аня сжала пальцы на коленях. К сальностям она была готова: их хотя бы можно презирать, а презрение греет не хуже пальто. Канцелярская ровность, с которой он вносил ответы в папку, ни разу не подняв глаз, оказалась хуже: графы анкеты касались того, что Аня привыкла считать лично своим, не подлежащим протоколу. Выяснялось, что протоколу подлежит всё, вопрос лишь в зарплате.

— Терпимое, — сказала она.

— Хорошо, — он закрыл папку. — Теперь разденьтесь, пожалуйста.

Он положил ладонь на папку и стал ждать. Фраза не прозвучала ни приказом, ни просьбой, просто следующий пункт собеседования, который предполагалось выполнить, не обсуждая.

Аня встала. Пальто она сняла и повесила на спинку стула, свитер сложила пополам и опустила сверху. Дальше пошло медленнее. Лифчик с утра был на ней тот, у которого сбоку разошёлся шов; снимая, она развернула его швом внутрь и положила так, чтобы шва не было видно. Вещи ложились стопкой, край к краю, будто аккуратность имела здесь значение. В камине горело и не трещало. Аня поймала себя на том, что ждёт треска: ничего другого ждать в эту минуту она не умела.

Ефгарф Калистратович поднялся и обошёл её по кругу, размеренно, разглядывая не то, как она сложена, а состояние тела: годность и соответствие критерию, известному ему одному. Взял за подбородок двумя пальцами, наклонил голову, осмотрел зубы, отпустил. Провёл ладонью по спине, надавил между лопаток. Плечи сжал коротко, врачебно. Ступнями Аня чувствовала жёсткий ворс ковра, и весь осмотр она помнила про этот ворс больше, чем про его руки.

Он остановился перед ней, и взгляд опустился к маленькой груди с бледной кожей и тёмными на её фоне сосками, затвердевшими от холода и страха. Не предупредив, он сдавил правый, ощутимо и бесстрастно, ровно настолько, чтобы получить отклик, дождался короткого вздоха, который Аня не успела сдержать, отпустил и сделал пометку, не глядя на бумагу.

Вздох, судя по всему, тоже шёл в графу.

Рука опустилась ниже, легла на живот, потом скользнула между ног, уверенно, не торопясь, так же деловито, как он листал документы. Пальцы вошли неглубоко, ощупывая, будто он выискивал скрытый изъян в вещи, взятой с рук. Ни вожделения, ни удовольствия: проверка соответствия заявленному. Так принимают квартиру в пользование: краны открыть, окна проверить и в акте расписаться.

За окном что-то стукнуло по жести карниза, один раз: то ли лёд, то ли птица. Аня стояла посреди чужой гостиной голая, одежда лежала стопкой в двух шагах, и держалась она за единственную мысль, твердя её по кругу: это просто работа, это просто работа. Мысль истёрлась до гладкости монеты, слишком часто переходившей из рук в руки, но других денег у Ани не было.

Осмотр он закончил внезапно: выпрямился, вытер пальцы платком, извлечённым из кармана всё так же неспешно, и сказал:

— Одевайтесь.

Условия он повторил, только когда Аня застёгивала последнюю пуговицу. Слово в слово, как в объявлении, не смягчая и не нажимая, как зачитывают пункты договора перед подписью. Дослушав, она сказала:

— Я согласна.

Худшее, показалось ей, осталось позади. О том, что бывают дома, где на ногах разрешают стоять лишь до определённого пункта договора, в интернате не рассказывали.

Ефгарф отвёл её в холл и пригласил Лизу в ту же гостиную. За дверью не было слышно ничего, словно она вела в пустоту. Сквозь фанерные стены интерната было слышно даже, как воспитательница думает. Дом, умеющий так молчать, обычно имеет причины для молчания.

Лиза вышла с таким лицом, будто пересчитала свои ожидания и недостачи не нашла. Следом появился Ефгарф, а за ним женщина в чёрном: сухая и прямая, волосы убраны так плотно, что казались нарисованными на голове, а лицо пересмотру не подлежало.

— Марфа Тихоновна, — сказал хозяин. — Экономка. Дом и распорядок в её ведении.

Он ушёл, не оглянувшись, а экономка оглядела обеих, как смотрят на привезённую мебель, сличая её с накладной.

— Идёмте. Покажу дом.