Ночные няни

Коридоры дома казались длиннее, чем позволяли внешние стены: расхождение, которое глаз не ловил, а ноги замечали. Пахло воском, а под этим слоем таился другой запах, которому Аня не подобрала бы названия, родом точно не из этого дома. Зеркала на поворотах коридора не отражали проходящих: в стекле жил только пустой свет. Аня попробовала встать напротив, и её бросило в дрожь: воздух внутри зеркала казался холоднее здешнего — будто потянуло сквозняком. Больше она на них не смотрела, а Марфа Тихоновна, видно, не смотрела давно.

— Ваша, — сказала экономка, открыв первую дверь, и посторонилась.

Аня вошла, поставила сумку у порога и подошла к окну. Оно было высокое, с широким подоконником, за ним — роща голых лип. Шпингалет не поддался. Она нажала сильнее — он сидел намертво. Краска, которой он был закрашен вместе с рамой, держала лучше клея. Кровать была застелена без единой складки, Аня провела по ней ладонью и почувствовала жёсткость крахмала. Комната выглядела безликой — казалось, что здесь либо никогда никто не жил, либо жильцы уходили отсюда очень аккуратно, не оставляя следа. Второй вариант Аня додумывать не стала.

До Лизиной комнаты было два поворота. Там пахло железом, шторы висели тяжёлые, а окна были расположены выше, чем хотелось бы: чтобы выглянуть, пришлось бы встать на стул. Лиза подёргала штору, пощупала ткань между пальцами и отпустила. Мебель стояла, выстроившись, как по команде, и командовал явно не уют.

— А телефон здесь ловит?

— В этой комнате — нет, — сказала Марфа Тихоновна. — На кухне либо в саду. Ужин в семь. Хозяин опозданий не любит.

Для ужина стол накрыли на двоих. Третий прибор Марфа Тихоновна убрала при них и объяснять не стала: правила этого дома, очевидно, никаких объяснений не предусматривали. Подали им баранину с перловкой на тарелках с синим ободком, графин воды стоял между ними. Экономка вышла и притворила за собой дверь.

— Пахнет здесь, как в аптеке, — сказала Лиза.

— Ты раньше работала по таким объявлениям? — спросила Аня, не поднимая глаз от тарелки.

— Было дело, — Лиза вилкой сдвигала перловку к краю тарелки, отделяя её от мяса. — Только не за такие деньги и не с таким анкетированием. Там проще было, но и гадко сразу. А тут даже не гадко, а просто странно. Нож у тебя режет?

— Страшно? — спросила Аня.

— Не-а, — Лиза улыбнулась, впервые за день не дежурной вежливой улыбкой, а от души. — Страшно — это когда ты ждёшь, что что-то случится. А здесь ощущение, что уже ничего случиться не может.

Перловку она так и оставила на краю тарелки. Аня съела всё — первый у неё полноценный ужин за несколько дней. Доедали они молча, как едут в ночном лифте люди, понимающие про себя: оба — случайные попутчики.

— Ну, я спать.

Лиза унесла тарелку к мойке, хотя её об этом никто не просил, и пустила воду. Вода шла с воздухом, толчками. Аня свою тоже вымыла.

Постель в Аниной комнате была перестелена заново, хотя за день Аня на неё так и не села. Она легла поверх покрывала и свет гасить не стала. Погасила через час.

Дверь открылась в третьем часу.

Ни шагов, ни скрипа: лёгкий щелчок язычка и мягкое движение створки. Так входят сквозняки и мысли.

— Вы не против, если я войду? — голос Ефгарфа был тем же, что и днём, только тише.

Аня села на кровати и кивнула, не найдя слов. Слова здесь вообще не входили в её обязанности, это она уже поняла. Он вошёл, сел на край постели и не торопил.

Пауза тянулась долго, и не потому, что Ане хотелось её длить: торопить было страшнее, чем медлить. Когда она поднялась, он взял её за плечо, развернул к себе и повёл, медленно, как показывают дорогу, а не тянут за собой.

Сначала он занялся её волосами. Пальцы шли от виска к затылку, прядь за прядью, ни разу не дёрнув. С блузкой он обходился так же: расстёгивал по одной пуговице и каждый раз ждал, пока ткань отойдёт от шеи. Третья сверху была пришита белой ниткой по серому — Аня пришивала её в марте, в общежитии, и вспомнила об этом именно теперь, а больше ни о чём в ту минуту не думала.

Юбка поддалась с первого касания, и Ане осталось шагнуть из упавшего на пол круга. Дальше он обошёлся без её участия, и только ноги она поднимала сама, сначала одну, потом другую, держась при этом за его плечо, потому что иначе потеряла бы равновесие. Так раздевают не женщину, а обещание, данное в объявлении, пункт за пунктом. Подпись под таким договором, выяснялось, ставят не ручкой.

Когда Аня осталась стоять перед ним нагая, он посмотрел на её руки и подождал, пока она сама вытянет их вдоль тела. Только после этого оглядел её целиком, с головы до пят, неторопливо, словно сверяясь со списком. Список, судя по его лицу, сходился.

Поцелуй удивил первым — в нём не было ни голода, ни желания подчинить. Ефгарф целовал мягко, чуть заторможенно, будто изучал форму её губ, прежде чем двигаться дальше. От него пахло полиролем, тем же, что в холле.

Потом он положил ладони ей на спину и чуть надавил, и на секунду Ане стало страшно: не оттого, что будет больно, а оттого, что не будет ничего лишнего. Где замедлить, где ускорить, где задержаться, сжать слегка, прикусить, провести ногтем по бедру — рука знала это заранее, как знает врач, которому известно, что организм у всех устроен одинаково, и в этом его главная печаль.

Аня легла на спину. Пружина под лопаткой отозвалась один раз и больше не мешала. В потолке от угла к люстре шла трещина, тонкая.

Он прошёл губами вдоль её ключиц и задержался у груди, скорее точно, по-инженерному, чем жадно: сосок был кнопкой, и следовало проверить, работает ли она как положено. Её это смешило и злило разом. Там, где она ждала напора, шла мерная, чёткая работа, как у робота, скопировавшего живое до последней мелочи.

Пальцы у него были гладкие, но крепкие. Он сжимал бёдра, разводил их. Обводил линию живота, будто вёл циркулем. Аня упёрлась ладонью в изголовье — иначе её сносило к стене, а стена была холодная — холоднее простыни и холоднее его рук. Проник медленно, почти сдержанно, а ускорился тогда, когда тело привыкло, — не раньше. Он не произносил ни слова и даже не дышал тяжело: каждый звук получался у него коротким, будто заранее отрепетированным.

А потом началось то, для чего у Ани не было слов.

Он менял ритм всякий раз, когда она успевала подстроиться под предыдущий. Пальцы лежали на внутренней стороне бёдер и давили как раз настолько, чтобы мышцы разжались сами. Ладонь шла от пупка вниз и обратно, размеренно, как рука по клавишам. Один раз он замер и посмотрел ей в лицо, и глаза отвела она.

Аня застонала. Не так, как стонала с прежними мужчинами, из вежливости или чтобы поторопить. Вышел звук, которого она за собой не знала: низкий, хриплый, из глубины живота. Она услышала себя со стороны и испугалась этого голоса. Пальцы собрали простыню в горсть, спина выгнулась, её команды не дожидаясь.

Он заметил и повторил приём, тот же угол и ту же скорость, и Аня закричала, коротко, по-звериному. Ноги задрожали, колени застучали о матрас. Она успела подумать, что через стену это слышно и что Лиза не спит. Слюну, побежавшую изо рта, она поймала ладонью и устыдиться не успела: дальше пошло подряд, без промежутка, в котором можно продышаться. Аня плакала и смеялась разом. Тело ей больше не принадлежало, в нём распоряжался кто-то другой, и распоряжался умело.

Закончилось сразу. Он отстранился первым, опустился на край кровати и несколько секунд смотрел в стену.

— Вы хорошо подходите для задачи.

Это вышло так смешно, что Аня рассмеялась, тихо, в кулак. Он оглянулся, кивнул, поднялся и оделся. Одевался он так же, как раздевал её: в правильном порядке, не позволив себе ни одного лишнего жеста. Манжеты застегнул последними. Дверь закрылась за ним всё тем же мягким движением.

До рассвета Аня пролежала с открытыми глазами. Кожа ещё ощущала прикосновения и чужой ритм. Стыда она в себе не находила, как и страха или облегчения, одну пустоту, как после долгой болезни. В интернате после болезни хотя бы давали компот.

Лиза лежала, прислушиваясь к коридору, когда её дверь распахнулась, стука не было. Ефгарф вошёл не глядя, расстёгивая брюки на ходу. Лиза успела подумать, что дневная вежливость осталась, видимо, в другом кабинете. Дальше думать стало нечем.

Его рука сомкнулась на её горле, не перекрывая дыхание, а держа, как тисками, и прижимая затылок к простыне. Пальцы другой руки вдавились ей в рот, когда она хотела закричать, не от боли ещё, а оттого, что вторжение случилось слишком внезапно. Он переставил колено, устроился удобнее и только тогда начал. Ладонь била по лицу. Раз, два, три. Счёт был его собственный, и слышал его он один. Всегда под левый глаз: веко напухло уже к третьему разу и потекло. К шестому из носа пошла кровь. Прикрыться Лиза не успевала, только моргала и после каждого раза видела хуже. Рубашка на нём оставалась застёгнутой до самого горла, лишь чуть сдвинулась манжета на запястье. Между ударами он обзывал её: шлюха, дырка, вещь. Порядок менялся, тон нет — так объявляют остановки. Когда она попыталась вцепиться зубами в его руку, он придавил её, поставив колено на грудь, и у ключицы хрустнуло. В конце он поднёс к её лицу пальцы, блестящие под светом ночника.

— Вот ты какая внутри.

Он ушёл, оставив дверь распахнутой. Из коридора на кровать легла полоса света. Лиза лежала в ней до утра и не поворачивалась: при повороте отзывалась ключица.

Утром Аня пришла на кухню первой и поставила чайник. Лиза вошла, когда он начал шуметь. Правую руку она держала неестественно прямо, а села так, чтобы левая сторона лица оказалась в тени от окна. Полумесяц под глазом всё равно было видно: свежий, фиолетовый, даже не синяк, а отпечаток удара, на который силы не пожалели. Объяснять она ничего не стала.

— У тебя как прошло?

Аня пожала плечами.

— Да нормально. Он очень аккуратный.

— Ну да! — Лиза рассмеялась и тут же прижала ладонь к скуле. — У меня, видимо, другое ТЗ, — она посмотрела в окно, на голые липы. — В целом жить можно.

— Больно было?

Лиза начала было привычно пожимать плечом, но осеклась на полпути и придержала правую руку левой:

— Кипит.

Аня сняла чайник.

— Было, — сказала Лиза. — Но не то чтобы невыносимо. Я думала, будет хуже.

После завтрака Аня пошла по коридору, который, казалось, за ночь прибавил в длине: шагов до конца набралось тридцать пять, вчера вроде было меньше. В конце темнела дверь, запертая на ключ. Возле неё на полке стоял ночник в форме зайца с магазинной биркой. Заяц, если верить бирке, стоил недорого. Дороже всего в этом коридоре стоило не спрашивать.

Слева от запертой двери шли две детские: кроватка, мобиль с пластиковыми звёздами и вторая комната, повторявшая первую один в один. Следов ребёнка не было ни в одной, ни игрушек, ни одежды, ни даже пыли. Комнаты ждали, и ожидание у них получалось лучше, чем у людей.

Ефгарф проходил мимо, и Аня спросила от дверей детской:

— А где дети?

— Детей пока нет, — сказал он без упрёка и интереса. — Родить их, а потом нянчить — это как раз ваша с Лизой работа.

Продолжения не последовало.

— Они будут? — спросила Аня.

Он почти незаметно кивнул и пошёл дальше.

Лиза вышла со стороны лестницы, бледная.

— Мы так не договаривались, — голос у неё дрожал, но звучал твёрдо. — Рожать? Этого в контракте не было.

Ефгарф остановился, не оборачиваясь.

— Было. Пункт седьмой, мелкий шрифт. Вы подписали.

— Я ничего не подписывала!

Он вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и развернул, не поднося ближе. Внизу, под строчками мелкого шрифта, стояла подпись — Лизина, с её нажимом и хвостом у последней буквы. Лиза посмотрела на свою руку так, словно та расписалась сама по себе.

— Поздно, — сказал он, убрал лист и скрылся за поворотом.

Лиза прислонилась к стене и закрыла лицо руками. Аня промолчала: утешать того, кто узнал цену собственной подписи, она не умела.

Вечер прошёл по вчерашнему расписанию, только Лиза за стол не села: то ли уснула, то ли решила, что голод честнее компании. В полночь Аня отправилась по коридору во второй раз, у зеркал делая шаг в сторону: с некоторыми вещами этого дома знакомиться ей всё ещё не хотелось. В глубине всё так же светился заячий ночник, и дверь стояла запертой.

Дом всё больше походил на место, где всё заготовлено загодя и оставалось лишь дождаться, когда сам окажешься не снаружи этой затеи, а внутри: в этом доме, с этими людьми и при этой зарплате. Тишина стояла абсолютная, Аня шла и невольно снова считала шаги. Получалось больше, чем тридцать пять.

Глава 3. Две спальни

Деньги приходили ночью. Аня узнавала о них утром, на кухне, с ложкой в правой руке и телефоном в левой: экран загорался от прикосновения, и в строке баланса стояла новая цифра, переписанная кем-то, пока она спала. Сто пятьдесят тысяч. Одиннадцатого числа каждого месяца.

Она положила телефон на стол, прислонив к сахарнице. В прежней жизни Аня растягивала двести семнадцать рублей до конца недели и пересчитывала мелочь у кассы, пока очередь дышала в затылок. Здесь считать было нечего, и от этой праздности Аня стала забывать арифметику подсчётов минимально необходимого.

Зеркало у входа в кухню отражало край стола, хлебницу и угол подоконника, но никогда не отражало человека, проходящего мимо. Аню оно показывало исправно — в первую неделю она проверила, встав вплотную и подняв руку. Выходило, дело в доме, а с домом Аня не спорила: он выигрывал даже у зеркал.

Марфа Тихоновна поставила перед ней тарелку без единого слова и отвернулась к плите. Пахло кофе и дорогим мылом, которым здесь мыли, похоже, всё — от чашек до перил. Аня перестала замечать этот запах, как перестаёшь замечать запах собственного жилья, хотя своего у неё никогда не было, и сравнение пришлось позаимствовать.

Хлеб был ещё тёплый, где его пекли, Аня так и не узнала, наверное, в этом же доме, за стеной. Она отломила горбушку и доела до крошки, по интернатской привычке, а потом сидела и смотрела на почти целую буханку. Приятно было осознавать, что хлеб есть, и его много. Всё это будет, пока выполняются условия договора. Об этой оговорке хлеб не знал, и Аня помнила её за них обоих.

Тарелка, кофе, спина экономки у плиты — каждое утро одно и то же, и за эту одинаковость Аня держалась крепче, чем за деньги. Интернат приучил её к расписанию как к форме милосердия: где есть распорядок, там кому-то есть до тебя дело, хотя бы чтобы вовремя покормить.

Вечером, застёгивая перед зеркалом в спальне домашнее платье, она заметила, что оно стало тесновато в груди. Тени под глазами, которые она носила с шестнадцати лет, куда-то делись.

Замок щёлкнул коротко. Ефгарф приходил каждый вечер в одно и то же время: дом сам подводил его к её двери в положенный час. Начинал он всегда с Ани. Вечера в доме не различались, и этот не стал исключением: мягко распахнутая створка — и он уже стоит на пороге.

— Добрый вечер, — сказал он, входя, будто это была не спальня, а приёмная, и положил руку ей на плечо, не хватая, а опуская: так успокаивают больного перед процедурой.

Хозяин раздевал её медленно, тем же порядком, что и в первый вечер: сначала вынимал шпильки из волос и складывал на тумбочку в ряд, остриями в одну сторону, потом расстёгивал пуговицы, сверху вниз, одну за другой, и когда Аня потянулась было к нижней сама, отвёл её пальцы. Аня давно выучила этот порядок наизусть — как молитву, которую произносят не из веры, а потому что так положено.

И всё же каждый раз в заведённом порядке появлялась новая мелочь: сегодня он задержался чуть дольше на её ключице, накануне иначе вёл пальцем по линии бедра. Аня догадывалась, что забывчивость тут ни при чём: он смотрел и запоминал, вёл дневник её тела, отмечая, что изменилось со вчерашнего дня. Записей она не видела, но не сомневалась: папка, заведённая ещё при первом осмотре, толстеет.

В постели он двигался так же, как говорил: ровно и без надрыва, никуда не спеша. Лёг рядом, потом сверху, ладонью придерживая её голову от удара о подушку, следил за дыханием и, стоило Ане задержать вдох, замедлялся, давая отдышаться. Волосы, упавшие ей на лицо, убрал двумя пальцами, легко, точно смахивал пыль с фотографии. Ни одного лишнего звука или движения он себе не позволял: лишь то, что требовалось, чтобы довести дело до конца.

Аня лежала под ним с открытыми глазами, смотрела в потолок, где лепнина расходилась кругами, и думала. Отвращения давно не осталось, было другое, чему она не умела подобрать слова. Нежность его была без всякой личной ноты, в ней нечего было присвоить и унести с собой, чтобы хранить потом, вспоминая. Так ухаживают за комнатным цветком: поливают вовремя, поворачивают к свету и срезают сухой лист, не потому что любят, а потому что цветок должен расти.

Аня и была этим цветком, ухоженным и политым, повёрнутым к свету. Цветам, правда, проще: их хотя бы не спрашивают, согласны ли они цвести.

Когда всё заканчивалось, Ефгарф одевался, повторив всё в обратную сторону, и уходил, оставив дверь притворённой ровно настолько, чтобы Аня слышала его шаги. Потом в конце коридора проворачивался замок Лизиной двери.

Оставшись одна, Аня лежала, прислушиваясь. Но дальняя дверь держала звук так же надёжно, как держат воду хорошие сапоги: ни стона, ни вскрика, только глухая, ватная тишина, пугавшая сильнее любого крика. Крик означал бы, что за дверью идёт борьба. Тишина говорила, что там идёт работа.

Утром Лиза выходила к столу с синяком на запястье, лилово-жёлтым по краям, и не прятала его под рукав, просто клала руку на скатерть, будто рука существовала отдельно от разговора.

Она наливала себе кофе тонкой струёй и сидела, глядя в чашку, а не на Аню.

— Тебе больно? — спросила как-то Аня почти шёпотом, будто вопрос мог разбудить кого-то третьего.

— Он разный, — ответила Лиза, поворачивая чашку за ушко. — Сахар дай.

Аня подвинула сахарницу. Больше Лиза не сказала ничего, и Аня не стала спрашивать снова. В этом доме на вопрос отвечали ровно один раз.

Через неделю на скатерти лежала та же рука, только вместо синяка на костяшках была ссадина, подсохшая коркой. Ещё через неделю на предплечье проступили четыре синих овала от пальцев, такие ровные, что казались нарисованными. Перед кухней Лиза каждый раз задерживалась: Аня слышала, как в коридоре замолкают шлепки тапочек, секунда, другая, — и Лиза входила уже как ни в чём не бывало, садилась, клала руку на скатерть. Аня молчала. Такие договорённости она знала по Интернату, там тоже не спрашивали про синяки у тех, кто не хотел отвечать.

На седьмой день после Нового года Лиза не вышла к завтраку.

Марфа Тихоновна поставила перед Аней тарелку, а второй поднос, собранный по привычке, унесла на подоконник и накрыла салфеткой. Через час в прачечной загудела машина и гудела долго, с дребезгом крышки на отжиме. К вечеру поднос с подоконника исчез, а в конце холла, на полу у двери, которая вела вниз, стояла тарелка, накрытая другой тарелкой.

Аня прошла мимо, не замедлив шага. Полгода в доме научили её главному правилу местного этикета: не видеть того, что оставлено на самом виду.

Накануне она слышала, как экономка ставит что-то тяжёлое на первую ступень и долго стоит у поручня, будто решая, возвращаться ли. В полдень Аня сама открыла дверь на лестницу. Подвал пах иначе, чем остальные комнаты: мокрым бетоном и, глубже, железом. На третьей ступени воздух уже был чужим, без звона посуды и топота наверху. Внизу стояло такое плотное беззвучие, что в нём не ворочалась даже мышь. Аня постояла, держась за поручень там же, где держалась экономка, и поднялась обратно. Дверь она не захлопнула: дальнейшее любопытство в этом доме не окупалось.

Лиза внизу узнавала о времени по звукам. Наверху проскрежетал поднос, дверь приоткрылась, и в щель потянуло остывшей картошкой и паром, сквозь который Лиза впервые уловила собственный запах, кислый и тёплый, как у давно не проветренной одежды. Открытие её не расстроило: в списке потерь этой недели гигиена шла далеко не первой.

Она поднялась за подносом и по дороге, как каждый раз, пересчитала подвальное хозяйство. Кольца в стене, четыре. Кольца в полу. Ремни, стёртые на сгибах, с потемневшими пряжками, как на старых портупеях. Скамья без лака, с выемками под колени. На тумбе бинт и мазь без этикетки. Всё видавшее виды и вымытое до скрипа, тем же дорогим мылом, что и наверху. Аптечка здесь выглядела убедительнее, чем в недописецкой поликлинике, и это было, пожалуй, самое обидное.

Выемки на скамье протёрли чужие колени задолго до неё. Лиза поняла это в первый же вечер, и это почти успокаивало: быть очередной в длинном списке выходило безопаснее, чем единственной, ради которой старались. Она поставила поднос на тумбу, рядом с бинтом, и ела стоя. Про пункт седьмой договора она откричала своё ещё осенью, наверху; хозяин выслушал, не перебивая, и назвал новую цифру. К утру Лиза торговалась уже не о том, соглашаться ли, а о сроках.

С тех пор кричать стало не о чем.

Вечером щёлкнул выключатель. В подвале Ефгарф никогда не говорил первым и не стучал: свет загорался, и этот щелчок заменял ему приветствие. Рубашка на нём была одноцветная, на липучках, без пуговиц, чтобы снимать быстрее. Начинал он с осмотра: брал Лизу за плечо, поворачивал к лампе, разглядывал кожу, особенно старые ссадины и пятна, и, только убедившись, что новых повреждений нет, спрашивал:

— Готова?

Лиза не отвечала, лишь кивала. Здесь его голос звучал ниже, чем в доме: в подвале ему было не с кем соревноваться.

Первыми шли размеренные удары через одинаковые промежутки. Он бил ладонью по ягодицам и по бедру, не размахиваясь: не хотел ни калечить, ни красоваться. После каждой серии ждал, пока кожа впитает боль, и лишь потом добавлял новую.

На третьем заходе в его руке появлялся ремень. Ладонь, за ней ремень и пауза, в которой было слышно только её сбитое дыхание. Звук ремня поначалу казался громче боли, и Лиза думала, что сейчас разрыдается, но вместо этого сжимала зубы и выпускала только хриплый выдох.

Потом начинались команды: «Тише», «Держи», «Не рыпайся». Злобы в них не было ни капли, даже когда Лизу дёргало, как от тока: он перехватывал её за локоть, поднимал и снова выставлял в то положение, в котором оставил. Если она сбивалась с ритма, прижимал к скамье крепче, но не дольше, чем требовалось, чтобы она выровнялась. Иногда он тихо говорил:

— Ты молодец.

— Терпи.

— Чуть осталось.

Каждое слово звучало сухо и деловито, по-строевому; одно «не рыпайся» выпадало из этой канцелярии, и Лиза его запоминала — впрок, неизвестно зачем. По спине Лизы катился холодный пот, и ей казалось, что хозяин слышит, как капли ползут вдоль позвоночника.

Когда дрожь пробивала её уже насквозь, он подхватывал Лизу на руки и укладывал на мат, постеленный рядом. Сначала лишь касался шеи, то ли проверяя пульс, то ли согревая кожу. Потом долго держал ладонь между лопаток и, только когда дрожь стихала, резким и глубоким движением входил в неё; с этой минуты ей принадлежало в собственном теле не больше, чем во всём этом доме.

Сперва Лизе было дико: после ремня внутри словно вырастали две новые кости, мешавшие раздвигать ноги. Он не щадил её, но и не увечил, просто растягивал боль, пока та не заполняла Лизу целиком, вытесняя изнутри всё остальное. На пике он иногда сжимал ей шею: пальцы накладывал не туго, но так, чтобы она ощущала, в чьей власти даже её дыхание. В эти мгновения она не могла ни кричать, ни плакать, выходил лишь сип, а порой не выходило ничего.

Секс был долгим, и только под конец он позволял себе чуть сбиться с ритма, который сам же и задавал. Лизе казалось, что он вот-вот сорвётся, начнёт мстить или унижать, как бывшие клиенты, но он не менял ни интонации, ни силы. Однажды она прикусила щёку и ощутила на языке кровь. Он остановился, взял с тумбы бинт, промыл ранку водой из бутылки — вода была ледяная, и Лиза дёрнулась сильнее, чем от ремня, — затем вернул её к скамье: от неё требовалось вытерпеть, от него — довести всё до конца.

В паузах Лиза смотрела в потолок и считала скобы на балке. Одиннадцать, и двенадцатая — кривая, со сбитой шляпкой. Боль она пыталась держать отдельно от себя, как чистку зубов или прививку, и заносила в отдельную строку: где саднит, где горит кожа, где наливается синяк. Над балкой прошла Марфа Тихоновна, Лиза узнавала её по пяткам, которые та ставила, приволакивая.

Иногда ей даже нравилось: роль была простая, и ни разу не возникало вопроса, зачем. Было объявление с условиями, она их выполняла, и этого смысла хватало.

Потом липучки трещали, щёлкал выключатель, и хозяин уходил молча. Лиза лежала на мате в темноте, кровь из прикушенной щеки затекала за ухо, в волосы, мат пах резиной. Отлежавшись, она вставала, вытиралась на ощупь и надевала халат, выданный вначале.

Утром, при свете из щели над дверью, Лиза разглядывала бедро: синяк желтел по краю. К новому приходу хозяина кожа почти очищалась — Ефгарф строго следил за сроками и не бил по свежему. Такой пунктуальности не знал ни один недописецкий работодатель, только здесь она пугала сильнее штрафов за прогулы.