Руна Змея

Он замолчал, прислушиваясь. Беспорядочные крики на площади стали упорядочиваться в грозные, ритмичные возгласы: «Найти! Сжечь!». Охота вступала в новую фазу.

– Магнар, – голос Йормуна стал жестким, деловым. – Когда она придет, скажи ей, что я не причинил тебе зла. Что я жду ее у старой ивы за южными воротами, там, где тропа к броду расходится. Только ее. Понимаешь? Никого больше. Пусть принесет мою сумку и какой-нибудь нож возьмёт из дома, – сказал Йормун. – И денег, и еды. А не то колдун вернется и заберет тебя!

Йормуну не хотелось говорить последних слов, но он опасался, что иначе Эмма забоится и не придет. А ему нужна помощь.

Мальчик, завороженный серьезностью тона, повторил фразу шепотом, слово в слово. Это было похоже на пароль, на заклинание, и от этого становилось страшно, но и волнительно тоже.

– А теперь, – Йормун встал, – ты останешься здесь. Не выходи, пока не услышишь голос матери. Даже если будет казаться, что все стихло. Договорились?

Договорились, – кивнул Магнар, чувствуя груз ответственности.

Йормун снова выглянул в щель, затем бесшумно отодвинул покосившуюся дверцу и растворился в темноте словно его здесь и не было.

***

Эмма металась по окраине площади, уже почти не надеясь, а отчаянно цепляясь за последние соломинки. Голос ее сел окончательно, а в груди выл один сплошной, немой вопль. Она обошла уже все знакомые Магнару закутки у конюшен, заглянула в пустую кузницу – нигде.

И вот, когда ей казалось, что земля уходит из-под ног, из узкого прохода между «Седым Конем» и забором выскочила знакомая, испачканная сажей фигурка.

– Мама!

Она не помнила, как пробежала эти десять шагов. Схватила его, вдавила в себя, ощущая под пальцами целостность его костей, теплоту кожи, стук сердца – живого, невредимого. Слезы, которых не было все это время, хлынули градом, смешиваясь с грязью на его щеке.

– Где ты был? Клянусь Луной, я тебя привяжу! – рыдала она, тряся его за плечи, и снова прижимая к себе.

– Мам, тише, все хорошо, – бормотал Магнар, сам едва сдерживая эмоции. – Он меня спас. От другого. От настоящего.

Эмма отдернулась, держа его на расстоянии вытянутых рук. Ее глаза, налитые слезами, стали жесткими и проницательными.

– О чем ты? Кто «он»? Тот торговец?

– Он не колдун! Ну, то есть, не тот, который князя… То есть князя вообще не он… – Магнар запутался в словах, но твердо помнил главное. – Он сказал ждать тебя. Он сказал передать тебе, где встретиться. Только тебе одной. И еще… еще слова. Для других.

Мальчик, оглянувшись по сторонам, потянул мать за рукав обратно в темноту прохода, подальше от чужих глаз и ушей. И там, торопливо и сбивчиво, выложил все и про старика-колдуна у фонтана, и про то, как люди Йормуна на улице будто не видели, смотрели сквозь него, и про просьбу о встрече. Эмма нахмурилась – старик там иногда и правда сидел, но воробьев не кормил.

Она взяла Магнара за подбородок, заставила посмотреть себе в глаза.

– Ты точно не пострадал? Он тебе ничего не сделал? Не давал пить, не велел что-то запомнить, кроме этих слов? Странные слова какие-то произнёс?

– Нет, мама. Клянусь! Он не злой.

Эмма глубоко вздохнула. Она не хотела идти. При виде Магнара у нее как черная вода с души схлынула, но не до конца. Несмотря на противоречивые описания, Эмма не секунды не сомневалась, что Нид из Ирмунсуля и есть тот самый колдун. Но все же, а если Нид молодой и симпатичный бродяга, который ничего плохого Эмме и ее семье сделать не может. Или может? И просит ведь немного, всего лишь помочь ему продолжить путь. Эмма прикусила губу.

– Хорошо, – сказала она тихо, смиряясь с выбором, который на самом деле не был выбором. – Мы идём домой. Прямо сейчас.

– Мам, он сказал, что там, у ивы…

– Я знаю, что он сказал! – резко оборвала она. – Я сама решу, что делать. Домой!

***

Больше всего на свете Йормун желал, чтобы пошел дождь. Вода придала бы ему сил, которых он лишился, пока сидел меж костров. Во рту ощущался кислый вкус яблока, Йормуна тошнило. Стража, думал он, оцепит ворота и будет досматривать стены, грузы, путников. Йормун шел к реке, которая текла через город. Мелкая, грязная и медленная, она несла воды сквозь город как бремя, насыщаясь ядом и отходами.

Под каменным горбом моста, воняющего мочой и рыбой, кипели не воды, а страсти. Городские отбросы собрались вокруг костра и с пеной у рта решали судьбу княжества.

– Старая карга вцепится в власть когтями! – гаркнул бродяга с лицом, похожим на испорченную картофелину. Он ловко плюнул, сбив муху в полёте, и хрипло заржал. – Хигергранц сдуется, как пузырь в луже! Сварит из него похлёбку, ей-богу!

– Дурак сопливый! – огрызнулся другой, похожий на стог сена после урагана. – Молодая-то засунет его под юбку и будет она там всем заправлять! У нее ума-то поболе, чем у старухи. Думаешь, старый ее за красоту взял?

– Законная жена – это не с грядки огурец! – встрял еще один, рябой и с бельмом на глазу. – Она главной будет!

– Каким ухом ты это услышал, старый крот? – вклинился третий, с редкой седой щетиной, торчащей во все стороны. – У молодой ребёнок в пузе! Законный наследник! Кровь с молоком, а не твоя прокисшая требуха!

– Да только родит – не родит, а решать надо сейчас. Мож, не родит? Освальд не пальцем деланный, он Хигергранца сожрет – не заметит.

– А тебе-то что с того, а? – «стог сена» вскипел, размахивая руками, как ветряная мельница. – Тебе Освальд Хмурый в рот насрал, что ты за него горой? Он тебя, бродягу, за медный грош на кол посадит!

– Оскорбления оставь при себе, мешок с блохами! – рябой внезапно воздел грязный палец, изображая важность. – Мы тут политику ведём, а не в сортире дерёмся! Серьёзные материи!

– Политику? – завыл седой. – Да ты политику из помойного ведра выловил, вместе с объедками! Освальд тебя купил, как суку! Я видел – монету бросил, а ты хвостом вилял!

– Врёшь, как сивый мерин! Кто не ссыт – выходи, поговорим! – оскорбился рябой.

– Да вы оба с говном мешаны! – заорал кто-то из темноты. – Нищая сволочь, а туда же – князей судите! Да вас всех на кол бы, да вокруг площади!

Йормун тенью скользнул мимо.

А под мостом уже звенели глиняные кружки, пущенные в ход, и начиналась «серьёзная дискуссия» кулаками. Выборы нового князя были в самом разгаре.

***

Луна, как выщербленная серебряная монета, пряталась за рваными тучами, когда Йормунганд вышел к реке. Вода здесь была не водной гладью, а чёрной, дышащей субстанцией, пахнущей гнилыми водорослями, нечистотами и чем-то древним – запахом ила, копившегося со времён первых камней Брикбека. Мелкая, но коварная, она булькала вокруг валунов, пряча под мутной пеленой острые камни и глубокие ямы, способные утащить неосторожного под воду. Утонуть здесь было по-своему унизительно – не в пучине океана, а в городской помойной жиже.

Но для Йормуна вода никогда не была просто водой. Ещё в Ирмунсуле он наблюдал, как дождевые потоки выгрызают канавы в камне, он чуял её истинную природу. Вода была первым зеркалом, первым путём и первым поглотителем. Она помнила всё, что видела, и в её памяти можно было утонуть не только телом, но и разумом.

Он снял разорванный плащ и сапоги, спрятал их в расщелине полуразрушенной мельницы. Холодный ночной воздух обжег кожу. Оставалось порадоваться собственной предусмотрительности. Пока он изготавливал амулеты, которые так выгодно продал недавно, кое-что он сделал и для себя самого.

В холощёном мешочке Йормун загодя смешал соль добытой с кровью из собственной слезы, которую пролил в миг отчаяния, глаз крысы и несколько своих волосков, рыжих, как ржавчина на железе.

Йормун сел на корточки у самой воды, так близко, что грязная пена лизала его босые ступни, оставляя липкие следы. Он не рисовал кругов и не зажигал огня. Его ритуал был тихим, как само течение.

«Hverr rennr, hverr veit, hverr dylr», – начал он нараспев, на древнем наречии, которое учил не по книгам, а по шёпоту снов. «Кто течёт, кто ведает, кто скрывает».

Он всыпал соль в левую ладонь, смешал её с пеплом, а волоски вплел в эту серую смесь.

«Ek er einskis sonr, ek er vatns bróðir». – «Я сын никого, я брат воды».

Ладонь он поднёс ко рту и слизнул смесь. Вкус был отвратителен, но за вкусом пришло иное ощущение – будто изнутри его самого полилась прохлада. Он протянул руку над водой, не касаясь её.

«Láttu mig sjá sem duft í þínu spegli. Láttu mig heyra sem hvísl í þínu straumi. Láttu mig vera sem skuggi á þínu djúpi». – «Позволь мне видеть, как пыль в твоём зеркале. Позволь мне слышать, как шёпот в твоём потоке. Позволь мне быть, как тень на твоей глубине».

Он медленно, как в замедленном танце, ступил в воду.

Холод обжёг его до костей, заставив зубы стиснуться. Грязь уступила под его весом, обволакивая лодыжки вязкой, живой хваткой. Это был не ритуал очищения. Это был ритуал осквернения, слияния с самой грязью мира. И в этом осквернении рождалась сила.

С каждым шагом вперёд, в направлении течения, мир вокруг начинал меняться. Для постороннего глаза Йормун был всего лишь тёмным, неясным силуэтом, едва отличимым от тени на воде – если бы кто-то вообще смотрел в эту чёрную бездну. Но для него самого реальность раздваивалась.

Грязная река в его восприятии начала светиться. Не чистым светом, а тусклым, болотным сиянием, как будто со дна поднимались гниющие куски забытого золота. Не металл, а сгустки памяти, силы, лжи и страха, что осели за века. Он опустил руку ниже поверхности, и холод сменился странным, пульсирующим теплом.

Сила, грубая и неочищенная, вливалась в него, как тяжёлый, тёплый сироп. С ней приходили и обрывки – не видения, а ощущения. Мгновенная вспышка страха ребёнка, уронившего в воду игрушку. Глухая ярость мужчины, швырнувшего в реку окровавленный нож. Призрачный шёпот сплетен, унесённых течением. Это было не истинное предвидение, а эхо прошлого, что вплеталось в настоящее. Он «видел», что стражники у моста будут смотреть на огни города, а не в тёмную воду. Он «знал», что патруль у слива проходит раз в полчаса. Вода делилась с ним не будущим, а памятью о тысяче подобных ночей.

Используя эти обрывки знания, он двигался. Он не плыл, а скорее позволял течению нести его, лишь изредка отталкиваясь от дна, чтобы скорректировать путь. Его тело, благодаря ритуалу, потеряло часть своей плотности в восприятии мира; вода принимала его, прикрывала его тепло и движение собственными всплесками и волнами. Он был пылью в её зеркале, шёпотом в её потоке.

Вот и первый пост – деревянный настил, где обычно сидели рыбаки. Двое стражей в потёртых кольчугах стояли, прислонившись к перилам, и делили флягу чего-то крепкого. Их голоса, грубый смех и плеск жидкости долетали до Йормуна. Он замер, прижавшись к тени под настилом, где сгнившие сваи создавали лабиринт из тёмных углов. Он не думал: «Они меня не увидят». Он знал, как знает камень на дне, что взгляд скользнёт по нему, приняв за бревно или скопление тины. Он вобрал в себя неподвижность и терпение самой реки. Стражники, посмеявшись, двинулись дальше, их шаги отдавались по дереву над самой головой Йормуна.

Далее – каменная арка водостока, извергающая в реку зловонный поток. Здесь патрулировали чаще, и Йормун уловил слабый образ – стражник, спотыкающийся о камень на берегу. Когда новый патруль, двое молодых парней, зашуршали сапогами по гальке, Йормун уже был не под аркой, а за её выступом, слившись с мокрой, покрытой слизью стеной. Один из стражей действительно споткнулся и чертыхнулся, привлекая внимание напарника к берегу, а не к воде. Они прошли, ругаясь.

Сила, взятая из реки, начинала иссякать, превращаясь в тяжесть в костях и лёгкий озноб. Ритуал имел цену. Но цель была близка – низкая стена, огораживающая тылы княжеских амбаров. Последний отрезок.

Здесь течение замедлялось, образуя почти стоячую, особенно вонючую заводь. И здесь же, на небольшом выступе, сидел часовой. Он был бдителен, его взгляд скользил по воде. Просто прижаться к тени было недостаточно. Йормун почувствовал сквозь воду смутное беспокойство, исходящее от этого человека. Этого было достаточно.

Йормун сделал последний глоток воздуха и полностью погрузился под воду.

Мир сузился до абсолютной, давящей черноты, пронизанной лишь тусклым внутренним свечением золота нитей на дне. Звук биения собственного сердца заглушил всё. Грязь коснулась его лица. Он не двигался, позволив течению, слабому здесь, нести его прямо под выступ, где сидел стражник. Мгновения под водой тянулись вечностью. Лёгкие начали требовать воздуха. Но он ждал. Ждал, пока эхо воды не сказало ему – часовой отвел взгляд.

Йормун всплыл беззвучно, как пузырь болотного газа, уже в тени стены, в трёх шагах от того места, где сидел человек. Он выдохнул медленно, через стиснутые зубы, и втянул новый глоток воздуха, не поднимая головы. Часовой за его спиной таращился на поверхность воды.

Мокрый, дрожащий от холода и истощения, облепленный чёрным илом и склизкой речной растительностью, Йормунганд выполз на берег. Ритуал завершился. Сила, взятая взаймы у грязной реки, ушла, оставив после себя лишь холодную пустоту в желудке и лёгкий, чуждый звон в ушах – отголосок чужих воспоминаний. Он был на территории врага. Он был невидим. Он был жив. И вода, его временная сестра, продолжала течь позади, унося следы его прохода и храня его секрет в своём грязном, бесстрастном сердце.

***

Старая ива за южными воротами в ночной тьме походила на скелет, одетый в клочья гниющих листьев. Эмма пришла не одна. Рядом с ней, тяжёлый и неумолимый, как дверной косяк, стоял Торгейр – стражник с тяжелым лицом и глазами, пустыми, как два заледеневших колодца. В руке он сжимал короткую секиру, лезвие которой тускло отсвечивало в лунном свете. Эмма опасливо поглядывала то на него, то вокруг. Она держала факел и старалась встать так, чтобы свет не падал на стражника.

Йормун вышел из тени ствола, казалось, материализовавшись из самой темноты. Его взгляд скользнул по Эмме и замер на стражнике.

– Вот значит как, – сказал Йормун. – И почему ты правела только одного? Не слышала про пламя изо рта и мой высокий рост? А ну как обращу вас в червяков?

– Хватит шёпота, змеиное отродье, – голос Торгейра был низким и глухим. – Я прикончу тебя здесь и сейчас, как и каждую нечисть.

Йормун развел руками, Эмма попятилась.

– Но всё еще не прикончил, – сказал Йормун. Он убрал влажные волосы с лица и снова посмотрела на Эмму.

– Могла хотя бы сумку прихватить, – проворчал он.

– Скажи, ты и в самом деле едешь в Гардарику, как сказала эта женщина? – вдруг спросил Торгейр.

Вопрос повис в воздухе, неожиданный и острый. Йормунганд медленно поднял бровь.

– Что тебе до Гардарики, стражник Брикбека? – спросил он, и в его голосе послышался лёгкий, почти насмешливый интерес.

– Отвечай.

– Правда, – сказал Йормун.

– Зачем? Что ищешь в ледяных землях, куда даже вороны на зиму не летят?

Йормунганд помолчал, будто взвешивая что-то. Он снова взглянул на Эмму.

– Исполняю поручение. Для человека по имени Гарриетт. Он искал могущественного колдуна и нашел его. Признаюсь, я не хотел ехать и ничего не обещал ему. Но теперь вот… – Йормун снова развел руками. – Изменил решение.

Торгейр коротко хохотнул, будто оценил шутку. Он опустил секиру и чуть расслабился. Теперь Йормун и Эмма смотрели на него с недоумением.

– Я так и знал, – сказал Торгейр. – Едва услышал, что ищут рыжего сына Лодура. Сразу подумал о тебе, Йормунганд.

– Ты даже имя мое произнес правильно, – сказал Йормун. – С первого раза! Стой! Ты откуда меня знаешь?

Эмма вскрикнула и прикрыла рот рукой. Она попятилась еще дальше, потом бросила факел и побежала.

– Она приведет еще стражу, – обеспокоенно сказал Йормун ей вслед.

– Нас здесь уже не будет, – сказал Торгейр. – Пусть говорит, что хочет.

Он медленно опустил секиру, но не выпустил её из рук.

– Гарриетт, – произнёс он, растягивая слово. – Серый Гость. Его посыльные неделю не выходили на связь. Князь Сиги уже начал подозревать недоброе.

– Так вот оно что. Ты не стражник Брикбека! Ты глаза и уши Сиги в чужом гнезде. И князь Хейдмар был тебе не господином, а мишенью.

Торгейр кивнул.

– Ты отправишься в Гардарику, – сказал он без всякой угрозы. – Но не один. Твоя голова – твой пропуск. Моё слово – твоя защита перед Сиги. Ты расскажешь ему всё. О смерти его брата. О Гарриетте. О том, что случилось с тобой по пути.

– А что я получу взамен? – спросил Йормун. – Помимо того, что ты не раскроишь мне череп здесь и сейчас?

Торгейр выразительно на него посмотрел.

– Хуже не будет, – пробормотал Йормун. – Пешком идем или как?

– У нас есть лошади неподалеку. Верные люди помогут нам в любой момент. Я не единственный верный Сиги. Хех, а ведь именно я принесу добрые вести и колдуна в придачу. Может даже наградят.

– Может быть, – сказал Йормун.

– А правда, что ты сварил в вине скальда, натравил чудище на Ларс-Эрика и поимел дюжину Дочерей? – спросил Торгейр с любопытством. – Не знай я про кончину князя от твоих рук, не поверил бы.

– Давай-ка лучше выбираться отсюда, – ответил Йормун со вздохом.

Глава 12

– Интересно, – отвлеченно думал Йормун, пригнувшись к шее лошади, – откуда конь знает, куда ступать? У меня бегать сквозь лес не получалось.

Йормун вынул ноги из стремян и ухитрился собраться в комочек на седле. Резко разогнувшись, он подпрыгнул и вцепился в сук раскидистого ясеня, конь без седока поскакал дальше, сквозь колючие заросли. Йормун подтянулся, вскарабкался на сук, добрался до ствола и полез наверх, прячась в кроне. Снег обсыпался, но, если преследователи не поднимут головы – сойдет. Обняв ногами ствол, он снял со спины самострел, зарядил его и начал ждать.

Воздух звенел от морозной свежести, солнце мягко пробивалось сквозь ветви, каркнула ворона. Йормун прикрыл глаза и одними губами прошептал короткое заклинание, когда мимо дерева пронеслись три всадника.

Через пару мгновений послышался шум ломаемых веток и лошадиный топот, со стороны дороги появился еще один всадник. Он не торопился, Йормун направил в его сторону самострел и затаил дыхание. Крепко сбитый верзила неопределенного возраста, на гнедом коне, остановился возле ясеня, прислушался к звукам удаляющейся погони, и натянул поводья, поворачивая обратно. Йормун облегченно выдохнул и в этот момент верзила посмотрел наверх. Йормун увидел, как он, прищурившись, смотрит на него, и выстрелил прямо в прищуренный глаз.

Верзила покачнулся, вырвал болт из глаза, распахнул рот, но не закричал. Йормун спрыгнул с дерева, едва не переломав себе ноги, н успел схватить уздечку гнедого. Верзила, все еще пошатываясь, потянулся было за мечом, Йормун всадил ему в горло нож. Прятать тело времени не было, Йормун бросил его на палую листву, в тень, чтобы не сразу заметили, вскарабкался в седло и поскакал к дороге, стараясь не думать пока об остальных преследователях.

Выехав на дорогу, он пустил коня шагом, прислушиваясь к звукам возможной погони, каждый шорох теперь казался ему подозрительным, и он ожидал нападения с любой стороны. Вскоре лес сменился полями, уже виднелась деревенька, вполне мирная на первый взгляд. Йормун протер глаза, он не планировал останавливаться где-то раньше полудня, но запоздалый страх и усиливающаяся тревога заставили его всматриваться в дома.

***

Торгейра умер три дня назад в одной из харчевен по пути. Поначалу Йормун принял его смерть за случайность, за внезапную болезнь, которая сожгла его изнутри. Но когда он сокрушенно сидел у постели бывшего стражника, а хозяйка харчевни с охами и вздохами помогала ухаживать за больным.

– Экая беда. Экая беда приключилась с батюшкой-то вашим. Ах бедный, бедный, молодой совсем, – причитала она всякий раз заявляясь то с горячим бульоном, то с теплой водой. – Его бы Дочери какой показать, а то помрет ведь. Что о моем дворе люди подумают?

– Поблизости есть Башня Дочерей? – спросил Йормун, прерывая ее причитания. – Или лекарь? Травник?

– Да нет, иначе я бы сама послала уже, – отвела взгляд хозяйка. – Бывают проездом, да редко теперь. Теперь все реже. А все она. Все она виновата!

– Кто? – не понял Йормун.

– Политика! – выдохнула хозяйка с возмущением. Йормун продолжал вопросительно на нее смотреть.

– Политика! Все она. Дура, виновата! Во всех бедах наших виновата, – сказала хозяйка, ловко поворачивая постанывающего в забытье Торгейра. – Так старик мой, пока жив был, все время говорил, что это она только и виновата! Он дураком не был. Нет, господин мой, не был. Ох, и любил костерить эту политику, пока сидел на скамеечке. Сядет этак на скамеечке ковыряет снасти свои, да и костерит на чем свет стоит эту политику.

– А от чего умер твой старик? – спросил Йормун.

– А рыбешкой своей отравился, – сказала хозяйка. – Всякая бывает. Может, ядовитая какая была, может, кость не в то горло пошел. А захлебнулся за едой и так и умер.

– Кто теперь ловит вам рыбу? – спросил Йормун, чуть нахмурившись. Рыба в харчевне была хороша. Такой он не ел даже в Ирмунсуле.

– Сынок мой, радость, солнышко мое! – радостно сообщила хозяйка. – До того хорошо ловит, что и нам хватает, и на продажу. Раньше-то еле концы с концами сводили, а теперь вот и деньжата появились. Сын-то потом у меня дело примет, да и дочку обеспечили – не пропадет.

– Есть дочка? Ни разу не видел. Почему же она вам не помогает, хозяюшка? – спросил Йормун.

– На то девки есть, – отмахнулась хозяйка, бросила на Йормуна короткий взгляд и прикусила губу.

– Да что это я, – будто спохватилась она. – Вы-то, молодой господин, ужином-то не побрезгуйте? Худой такой, плащ на плечах болтается.

– Он и должен болтаться, – возразил Йормун, – это же плащ. Не хочу. Очень огорчен болезнью… отца.

Он мало походил на Торгейра, и хотел поначалу назваться учеником или племянником, но ушлая хозяйка сама придумала за него легенду, и сама же в нее поверила. Йормун не возражал.

Когда хозяйка не смотрела, он старался сам помочь Торгейру. Но если с Фенриром его объединяла кровь, то с Торгейром неделя пути. Они успели ускакать далеко, Йормун и забыл, какие это наслаждение – передвигаться на оседланной лошади. А не ан своих двоих

Торгейр хорошо знал окрестности. Без страха и сомнения заходила на деревенские ярмарки, встречавшиеся им по пути. Йормуну купил простую и теплую одежду и новые сапоги, за что он был втайне признателен. На землю уже ложился первый тонкий снег, который смешивался с песком на дороге и держался рваными клочьями в тени.

Обеды в харчевнях казались вкусными, даже если Торгейр бранил их. Постели – мягкими, девушки – красивыми, пусть Торгейр предостерегал Йормуна.

Ванадис больше не являлась Йормуну во снах.

Иногда, в промежутке между сном и явью, ночью и рассветом, когда зыбкий сумрак окутывал и разум, и землю, Йормун слышал вдруг короткий женский вдох, хотя рядом никого не было. Он выстругал знак отводящий взгляд и повесил себе на шею, рядом с подарком сестры – последним, что осталось от него прежнего.

Все шло своим чередом, пока в одном из постоялых дворов Торгейр не слег с жаром, затрудненным дыханием, а спустя ночь – скончался. Йормун склонен был винить еду, которую им подавали. Ток крови Торгейр говорил ему об этом. Но он тоже ее ел, и ничего.

Когда Торгейр вздохнул последний раз, Йормун прижался лбом к его руке. Он прикрыл глаза, вслушиваясь, как жизнь уходит от человека.

– Беда какая! – всплеснула руками хозяйка. Он только вошла. Вытирая мокрые руки о фартук. От нее пахло чесноком и хлебом, горьким пивом, сладкими орешками. Она походила на нянюшку, которую мать держала при низ когда-то.

– Надо бы его похоронить, – сказал Йормун, отпуская руку Торгейра.

– Дров понадобится немало, – нахмурилась хозяйка. – Денег-то хватит? Без обиды говорю, господин. Пока можете на нашем погосте оставить, как еще кто умрет – Дочерь зараз их вместе в небо-то и отправит. А ежели у вас обычаи другие, – хозяйка покачала головой, показывая, что она такие обычаи не одобряет. – То можете его пока камнями завалить, да похоронить по весне, когда земля отмерзнет. Ежели вернетесь.

Йормун смотрел на женщину выпучив глаза. Ему казалось, что из-за особенностей местного диалекта, он понимает не все слова, поэтому сосредотачивался, когда она говорила.

– Так Дочери у вас все же есть? – ошеломлённо спросил он.

– Нет. То есть… есть одна. Но она чужаков не врачует.

– Почему ты не сказала мне?

– А толку? – пожала плечами хозяйка. – Что есть, что нету, для вас все без толку. Сын мой с рыбалки вернётся – перенесет тело, Дочерь его подготовит, да в пепел обратит, ежели пожелаете. Дрова нынче дороги, ах как дороги.

И хозяйка заворчала по поводу дороговизны дров. Йормун закрыл лицо рукой, ее речь лилась мимо его, пока она не положила руку ему на плечо.