Иван да Марья

– Машенька, дорогая, мне кажется, что ты уж сильно сгущаешь краски. С такими речами тебе бы на площадях выступать.

– Не сметь ко мне так обращаться! – хорошо, что они находились в машине, а то её, звенящий гневом голос, услышав в соседнем квартале, восприняли бы как крик о помощи, – никакая я тебе не дорогая, и не называй меня Машенькой, я теперь для тебя только Мария Ивановна, повторяю, – гражданка России Мария Ивановна.

– Дура ты, Мария Ивановна, я-то как раз и думал о нас, о тебе и о наших будущих детях, только ради нашего будущего благополучия и затеял я этот трюк.

– Какой же ты ловкий трюкач, вот никогда бы не подумала. Однако трюк, надо сказать, неплохой, глубоко психологический, вот только как с ним жить после всего этого. Ты мечтаешь о детях, а я, в ответ, спрошу – зачем…, дети тебе зачем? На каких примерах ты будешь их воспитывать, что ты вложишь в их чистые головки? У Владимира Маяковского есть гениальное стихотворение, – «Крошка сын к отцу пришёл, и спросила кроха: – Что такое хорошо и что такое плохо?», помнишь? Как же в таком случае ты, глядя в ясные детские глаза, будешь разъяснять им, что же такое, на самом деле, хорошо, а что, по-твоему, будет плохо? Что-то сильно туманно я представляю себе этот момент. А я…, какую роль ты отвёл мне? Видимо, укладывая малышей спать, я буду рассказывать им сказку на ночь: хорошую, добрую, правильную, ну а потом, когда они подрастут, также буду рассказывать сказку, но только другую, слегка подправленную: об их отце герое, об отце защитнике и как он любил свою Родину.

– Понятно, – Николай всё же нашёл зажигалку и закурил, – ты хочешь отправить меня на войну. С некоторых пор я заметил с твоей стороны холодность в наших отношениях, вот только мужества признаться в этом у тебя не хватало, вот ты и решила: а вдруг меня призовут, и я пойду воевать, а там, в очередной атаке, меня благополучно прихлопнут, вот тогда всё и решиться само собой, – ты будешь свободна и обязательств никаких, более того, будешь всем рассказывать с каким героем ты когда-то встречалась.

– Знаешь что…, – Мария выхватила у Николая сигарету и вышвырнула её в окно, хотя потом об этом своём поступке пожалела, но, забегая вперёд, скажем, что окурок она подобрала, после того как Николай уехал, и выбросила его в урну, стоящую у входа в магазин, где уже потом Мария купила мороженного для себя и для мамы, – я же тебя просила не курить в автомобиле, здесь и так дышать нечем, кроме того я вообще не переношу табачный дым и мужиков, которые, после того как накурятся, поливают себя всяким вонючим зельем, под модным названием, – «парфюм», а потом благоухают таким ароматом, как будто в табачной лавке на них пролили весь одеколон. Ты голословно обвинил меня в том, о чём я, не то, чтобы не говорила, у меня даже в мыслях такого не было. Ты, на голубом глазу, перекладываешь свою вину на меня, как говорится, – с больной головы на здоровую, убеждая в правоте себя и заставляешь меня тоже поверить в этот бред. Тебе не стыдно, Николай Аверьянович, обвинять меня во всех своих смертных грехах? Меня, которая, только при одном твоём появлении, вела себя тише воды и ниже травы, которая ни при каких обстоятельствах не прекословила тебе, исполняла все твои прихоти. А почему…, от чего я вела себя так, ты никогда не отягощался таким вопросом к самому себе? Так напрягись на досуге, когда будешь издалече наблюдать за нами в подзорную трубу, как мы копошимся в своём муравейнике. Правильно ты надумал о том, что нам надо расстаться, не знаю на сколько, и как это повлияет на последующие наши отношения, но уверена, что это нам необходимо и пойдёт только на пользу. Теперь я сама желаю этого, пусть сие любование между нами будет на приличном расстоянии.

– Вот смотрю я на тебя, Мария Ивановна, и только сейчас понял, какие мы с тобой всё-таки разные, видимо только поэтому я и не смог убедить тебя, а ты не смогла меня понять. Жаль, конечно, ведь я хотел, как лучше.

– А получилось, как всегда, – и Мария улыбнулась, почувствовав при этом, что улыбка далась ей очень даже легко и без натуги, – и мне жаль, честное слово очень жаль.

– Нелепо сейчас об этом говорить, однако наш разговор я представлял себе совсем по-другому.

– Скажи мне Коля, – Мария взяла руку Николая, сжала её по-девичьи крепко, затем прижала её к своей груди и тихо, с последней надеждой в голосе, спросила, – разве ты не рассматривал другие варианты, ведь можно как-то по-другому отдать долг Родине?

– Рассматривал, конечно, и не один и не два, – Николай высвободил свою руку, – этот вариант самый реальный, простой и не очень затратный.

– И самый подлый, – Мария достала из бардачка тряпочку, она знала, что у Николая там лежит тряпочка для протирки стёкол, тщательно вытерла свои руки и положила её обратно, – езжайте, Николай Аверьянович, скатертью вам дорога, надеюсь в южных широтах ваши мозги проветрятся, да совесть, возможно, к вам вернётся.

– Вот и поговорили… – Николай завёл машину.

– Поговорить всегда лучше, чем биться смертным боем.

– Ну… до этого я думаю не дошло бы.

– Как знать, как знать, – Мария вышла из машины.

– До свиданья! – прокричал Николай в открытое окно, в след удаляющейся Марии.

– Даже теряюсь, как тебе ответить, – полушёпотом, бормоча себе под нос, отвечала Мария, всё дальше и дальше уходя от машины, и как ни напрягал Николай свои перепонки, он так и не смог разобрать её слова, – «до скорого свидания пообещать не могу, может быть прощай или лучше всего пока», – последнюю фразу она додумывала уже мысленно.

Николай, в свою очередь, не дождавшись внятного ответа, ударил по газам и был таков, оставив после себя только пыль из-под колёс, а Мария, вспомнив про окурок, вернулась и сделала так, как было описано выше.

После такого мощного и многообещающего диалога у Марии на душе, нельзя сказать, чтобы скребли кошки, однако тяжело было неимоверно, но, почему-то думая об этом, она тем не менее улыбалась, сама не понимая причину этого эмоционального выражения, а когда, за открывшейся входной дверью, вновь увидела приветливое лицо своей мамы, то чуть не разрыдалась от радости. Она бросилась к Ларисе Георгиевне в объятья и, не разжимая их, беспрестанно целовала её приговаривая, – «Боже, как я рада тебя видеть, кабы ты только знала.» – Ошарашенная Лариса Георгиевна умом понимала, что здесь что-то не так, ведь явно произошло экстраординарное событие, и надо бы поскорей освободиться от родственных антимоний, что сделать было не так уж просто, но если ненавязчиво, всё усиливая и усиливая нажим, то, в какой-то момент, это может и получиться и, к маминой радости, ей это удалось.

– Маша, Машунечка, – Лариса Георгиевна, после таких жарких объятий, спешно приводила себя в порядок, – ну всё, полобызались в удовольствие и хватит. Раздевайся, руки, личико умой и марш к столу, я как раз, к твоему приходу, всё подогрела.

– Конечно, мамулечка, – Мария передала Ларисе Георгиевне мороженное, – засунь в морозилку, потом, после обеда, подесертничаем.

– Вот здорово, а у нас сегодня снова праздник какой вскрылся?

– Вскрыться может только чирей на глазу, а у нас, мамочка моя любимая, каждый Божий день как праздник.

– Ой, чувствую я, не договариваешь ты чего-то, как всегда, надеюсь, что ничего худого, – Лариса Георгиевна засуетилась на кухне, – сейчас я тебя накормлю и тогда, когда твой желудок насытится до отвала, ты и подобреешь, а пытать тебя я буду потом, во время…, как ты там сказала, десерта, причём пытать основательно и с подобострастием, так что уж потерпи.

– Потерпим, куда нам деваться, Бог терпел и нам велел, а засим я отдаюсь во власть всем твоим пыткам на какие только способна твоя фантазия. Пошли к столу, а то, по правде говоря, проголодалась я основательно.

Обед был не замысловатый, но сытный, приготовленный по-домашнему, а значит не из полуфабрикатов. Десерт же решили уничтожить в зале, присовокупив к нему по чашечке кофе.

– Маша, а теперь прошу – не томи душу мою, – Лариса Георгиевна наконец-то дождалась того момента, когда от обязательной трапезы можно уже было переходить к важному разговору, – расскажи, что опять у тебя приключилось? Я же вижу, а ты знаешь, что я вижу, и я, не по своей воли, просто характер у меня такой, а поэтому не отстану от тебя пока всё не выведаю. Скажи, это, твоё недвусмысленное молчание, что-нибудь плохое или не совсем?

– Нет, плохого ничего нет.

– Ох…! – Лариса Георгиевна, до этого сидевшая вытянувшись в струнку, тут же обмякла и расплылась по всему креслу, – ну и слава Богу.

– Всё просто ужасно.

– Ты смерти моей хочешь, – пришлось маме снова вытягиваться в струнку, – как же можно вот сразу и без подготовки.

– Ты сама на этом настаивала, и потом, чего волынку-то тянуть, – Мария подошла к маме и обняла её за плечи, – не стоит волноваться, всё не так плохо, как кажется на первый взгляд, – собрав с журнального столика обёртки от мороженного, Мария отнесла их на кухню, а вернулась с недопитым кофейником, они заваривали кофе в керамическом кофейнике, – давай я тебе добавлю.

– Нет, спасибо, мне уже достаточно возбуждающего, жуть как сердце колотится, того и гляди выпрыгнет из груди.

– Мама, если откровенно и по большому счёту, то ответь: зачем тебе слушать про мои проблемы, отягощая свой мозг отрицательной энергией, какой для тебя в этом смысл, тебе станет как-то легче, он поправит твоё здоровье или омолодит твой организм? Всё, что происходит за этими стенами, это всё, за некоторым исключением, такое не важное, не заслуживающее внимания, если проще, то суета-сует, чтобы вот так из-за него портились нервы и разрушался организм. Зачем нам, выйдя из квартиры, вовлекать себя в этот водоворот, куда-то бежать, что-то доказывать, с чем-то бороться и чего-то преодолевать? Я, конечно, понимаю, что от него никуда не деться и участвовать приходится, но пусть это будет там, а здесь: даже телевизор включать не стоит, интернет только по необходимости, ведь у нас так мало времени для себя и для близких. Смотри, я пришла домой, жива и здорова, слегка уставшая, неужели тебе этого недостаточно?

– Ты абсолютно не права, – Лариса Георгиевна сама добавила кофе в свою чашку, – я скажу коротко, так как не владею ораторским искусством: если я не могу жить своей жизнью, значит я должна жить твоей жизнью, интересоваться ею и участвовать в ней.

– Скажи мне мама, а почему так получилось, что у меня нет ни братика, ни сестрёнки? Хотелось бы мне, очень хотелось иметь хоть одного их них, а лучше обоих, представляешь, как бы сейчас было весело.

– Вчетвером веселее, спору нет, – Лариса Георгиевна обвела комнату взглядом, – только вот квартирка маловата, да и одной поднимать троих…, как-то тяжеловато, я тебя-то еле-еле вырастила, а ты ещё о двоих размечталась.

– Но, разве тебе не хотелось иметь ещё детей.

– По правде сказать хотелось и даже очень…, – Лариса Георгиевна, не торопясь, отхлебнула из чашки.

– А почему не получилось?

– Тебе ли задавать этот вопрос, когда ты сама своими глазами видела своего отца. Я тоже, когда была молода, много думала об этом, хотела рискнуть, сыграть в орлянку, думала, а вдруг всё каким-то магическим образом вырулит, обретёт смысл и тогда нормализуется жизнь моя, но в последний момент испугалась, ох, как испугалась, решила, что не выдюжу и надорвусь в самую неподходящую минуту, а потом всё: кончен бал и свечи гаснут, всё пойдёт прахом и никто в целом мире больше не позаботится о моих сиротах, – Лариса Георгиевна смахнула слезу, упрямо стекавшую по её щеке, – представляешь, как бы сейчас здесь бегали мои, уже подросшие, внуки.

– Мама, не кручинься, будут у тебя внуки, и заметь, я произношу это слово во множественном лице…

– Ой ли…, и в правду ли?

– Мама, ты о чём?

– Не уж-то беременна?

– Ну, что ты, конечно же нет, но подумываю над этой проблемой.

– Жаль, а я-то с дуру возомнила не весть чего, – Лариса Георгиевна резко ощутила в себе потребность в смене обстановки, а значит нужно было срочно чем-нибудь озадачиться, чтобы снять с себя тяжесть грустных мыслей и поэтому она кинулась собирать пустые чашки со столика, – пойду, пожалуй, посуду помою.

– Брось, мама, не колготись, – Мария жёстко пресекла мамин порыв, не дав ей даже притронуться к посуде, – я сама потом всё уберу, давай лучше споём, я очень люблю слушать, как ты поёшь.

Наших женщин уговаривать на то, чтобы спеть нет никакой необходимости. На подсознательном уровне они знают, что песня, ушедшая в народ, это самая лучшая терапия от уныния и хандры.

– А почему бы и нет, – мамины глаза повеселели, – какую песню затянем?

– Давай нашу, любимую, – «То не ветер ветку клонит.»

И они запели, да так задушевно и с таким пронзительным чувством, словно истосковавшиеся по Родине мигранты.

Мы тоже вместе с ними пропоём эту песню, уж больно она хороша.

«То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит –

То моё, моё сердечко стонет,

Как осенний лист дрожит,

Извела меня кручина,

Подколодная змея!

Догорай, моя лучина,

Догорю с тобой и я!

Не житьё мне здесь без милой:

С кем теперь идти к венцу?

Знать судил мне рок с могилой

Обручиться молодцу.

Расступись, земля сырая,

Дай мне, молодцу, покой,

Приюти, меня родная,

В тесной келье, гробовой.

Мне постыла жизнь такая,

Съела грусть меня, тоска…

Скоро ль, скоро ль, гробовая

Скроет грудь мою доска?»

Всякая песня кончается и наши девушки, допев до конца, ещё несколько минут сидели молча, думая и мечтая, естественно, каждая о своём: мама с закрытыми глазами, откинувшись назад головой на спинку кресла, а Мария смотрела на неё и на стоящий рядом с ней костыль, от чего сердце её наполнялось тихой грустью.

– Мама…, – тихо обратилась Мария, – петь мы больше не будем, так что открой свои глазки и послушай, чего я скажу тебе.

– Ой, так хорошо сижу, что никакого желания открывать глаза, так бы сидела и сидела… и ждала…, а вдруг ты предложишь ещё чего-нибудь этакого спеть.

– Я решила взять пару-тройку дней в счёт отпуска и поехать в Муромцево.

– Куда…?! – Лариса Георгиевна мгновенно открыла глаза и очень даже широко, – с какого перепугу ты решила податься в деревню?

– Я соскучилась по своей малой родине, сейчас там осень в самом разгаре, представляешь какое буйство красок?

– Ну и перепады в твоих желаниях, не успели песню пропеть, ещё, можно сказать, звон в ушах не утих, а у тебя… вон что, уж больно ты скорая на подъём, а с работой как?

– С работой договорюсь, это не проблема, я за последние три года не ходила в отпуск, думаю не откажут.

– И всё-таки, Маша, объясни мне твоё такое скоропалительное решение, с чего это вдруг тебя потянуло в такую даль светлую?

– Столько лет не была на могилке бабушки, надо бы цветочки положить, да порядок навести на могилке, там поди заросло всё бурьяном, памятник, если требует ремонта, подправить да покрасить, а дом…, вот где работы невпроворот и в этом я больше, чем уверена.

– Как же ты за три дня успеешь всё сделать?

– Естественно, что за три дня я ничего не успею, но, хотя бы, посмотреть, прикинуть на месте, определить фронт работы, может быть кое-что удастся порешать с местным населением, живут же там люди, в конце концов, не все же поуезжали.

– Как я тебе завидую, ведь там и вправду сейчас чудесно: природа, воздух, а рыбалка какая…, – Лариса Георгиевна покачала головой, – щука по осени жирует только успевай забрасывать, сама себя на блесну цепляет, хотя о чём это я…, тебе меня не понять, ты ведь не привязана к этому увлечению.

– А ты разве увлекаешься рыбной ловлей?

– Раньше, в молодости, очень мне это занятие доставляло удовольствие и, представь, у меня неплохо получалось с уловом. Деревенские парни всё секрет хотели выведать, а какой тут секрет может быть, да никакого секрета и в помине не было, просто везло мне больше, чем остальным.

– Ой, мамулечка…, – Мария даже привстала на кресле, – у меня тут идея такая великолепная возникла…, ты только не волнуйся.

– Опять не волнуйся…, да что же это за напасть-то такая сегодня на меня навалилась, а в прочем я и не волнуюсь, – Лариса Георгиевна предусмотрительно приложила руку к сердцу, – к твоим выкрутасам я давно привыкшая, вот только за корвалолом схожу и после выслушаю тебя.

– Корвалол не нужен, нужны походные сумки для тебя и для меня, – Мария скользнула взглядом по костылю, – или одна на двоих, но большая.

– Ты намекаешь на то, что я поеду вместе с тобой?

– Какие могут быть намёки между нами, я говорю прямо в лоб – ты и я, мы вместе поедем в деревню.

– Боже, как приятно это слышать, моё сознание сейчас лопнет, – Лариса Георгиевна убрала руку с того места куда только что прикладывала, – надо же, и сердце чего-то не колыхается и как-то жить снова хочется. Ты здесь уж без меня порядочек наведи, а я побегу к себе, это ж надо такое событие случилось, ведь не простое же это дело в поход собираться, туточки надо с научной тщательностью, да память всю непременно встряхнуть: сколько, чего и в какой надобности.

– Мама…! – окликнула Мария, успев остановить её на пороге комнаты, – ты свой костылик позабыла захватить.

– Ох ты, Боже ж ты мой! – Лариса Георгиевна хлопнула себя по бёдрам, – да как же это я так смогла сама-то? – и всё бы было грандиозно, вернись она за костылями своими ногами, однако испугалась, а засим и ножки у неё подкосились, и пришлось тогда Марии выручать свою маму.

Времени не тратя даром, после кофейного застолья, когда чашки, блюдца, кофейник и ложки заняли свои законные места в сушке, Мария набрала личный номер заведующей и, в скоротечной беседе, узаконила для себя неделю отпуска, правда за свой счёт, о чём немедленно было доложено Ларисе Георгиевне.

Что тут началось, не опишешь в словах, – весёлая суматоха, в которой забывают каждую прошедшую минуту, но с радостной надеждой встречают последующую.

«Были сборы недолги, от Кубани до Волги мы коней поднимали в поход», – так и в нашем случае: в чемодан, который один на двоих, всё аккуратно уложено, а походная для таких случаев одёжка вывешена на двери шкафа, билеты на завтрашний утренний автобус, а также такси заранее заказаны, всё продумано до мелочей. Им так казалось. И правильно, надо сказать, казалось. А теперь самое неотвратимое – это ждать завтрашнего рассвета, что было одинаково невыносимо для двух энергичных женщин. Куда себя девать и чем заняться в оставшееся время из них двоих не знал никто, да и на ум ничего толкового не приходило, вот если бы они умели вязать и не важно на спицах или крючком тогда другое дело, а так оставалось только одно – снова достать из сушки кофейные чашки и, «сидя на чемоданах», загружать свой кишечник горячим кофе. У Ларисы Георгиевны сон в руку не шёл, да она и не шибко-то боролась с этой напастью, так и не сомкнув глаз до самого рассвета, что, тоже самое нельзя было сказать о Марии, которая уснула мгновенно, только приложив голову к подушке, и спала как младенец прямо до подъёма, о котором сообщил будильник.

Такси прибыло вовремя, пробки в этот утренний час на дороге отсутствовали и автобус без задержки выехал из города на трассу.

Путь неблизкий, дорога оказалась долгая, утомительная и длиннее, чем предполагалось изначально, а дело в том, что по пути к своему конечному пункту автобус заезжал практически в каждую деревню.

Лариса Георгиевна, устроившись у окна, сладко дремала после бессонной ночи, но каждый раз просыпалась, когда автобус съезжал с трассы на грунтовую дорогу, а Мария, наоборот, не сомкнув ни разу глаз, прибывала вся в возбуждённом состоянии.

На предпоследнем завороте автобус подъехал к нужной для наших женщин деревне, название не принципиально, остановившись в самом её начале, где Лариса Георгиевна и Мария благополучно сошли. Дом же их стоял как раз на другом конце деревни, куда они и направили свои стопы, держась ближе к обочине и подальше от изрытой ямами дороги.

Шли, как и положено, медленно: тяжёлый чемодан, хоть и на колёсиках, но по такой грунтовке не очень-то и облегчал движение, Лариса Георгиевна с костылём, тоже, знаете ли, не разгонишься, вот так и ковыляли они в своих туфельках, созерцая местный ландшафт, восклицая на каждом передыхе, – «какая красота, а дышится-то как легко!»

Постепенно наловчившись шагать по неровной просёлочной дороге и преодолев почти половину пути, они вдруг, независимо друг от друга, обратили внимание на то, что дорога, как вначале, так и в данной точке их продвижения оставалась совсем безлюдной. Испугаться, они, конечно, не испугались, но холодок по спинке пробежал, дав толчок нехорошему предчувствию. Это ж надо, но ведь им, за всё время движения, так никто навстречу и не повстречался, а также никто их ни разу не обогнал. Как-то пустынно было вокруг, как в фильмах про апокалипсис. Деревня словно вымерла или на то была другая причина? Испугались видать насельники чего-то да по домам все попрятались, а теперь и нос наружу не кажут, а может быть всё гораздо проще, просто в своём хозяйстве «зарылись по самые уши» и пашут, пашут, и пашут, и то правильно, не могут же все колдовать.

– Где народ? – не выдержав гнетущей обстановки, у Марии непроизвольно вырвался вопрос, только не совсем понятно к кому, – ты тоже обратила на это внимание или только я? – теперь определённо обращение предназначалось маме, так как кроме неё никого рядом больше не было.

– Некогда мне по сторонам смотреть, мне бы не оступиться на такой дороге, ведь мои три ноги, это не то, что две твоих, тут того и гляди на рытвину налетишь, растянешься во всю свою длину и придётся тогда нести меня на руках, а вот на кого эта обязанность возложится и кто её будет выполнять я ума не приложу.

На их счастье, до слуха ихнего донёсся, знакомый из детства, звук работающего трактора, – «дыр-дыр-дыр», – и чем дольше они прислушивались, тем громче он звучал. Они не ошиблись, их действительно догонял трактор, но не тот трактор, который всплывает в нашем обычном понимании, а самая, что ни на есть, настоящая самоделка, правда без кабины, но зато с небольшим кузовом.

За рулём сидел парень лет тридцати пяти – сорока, в прогрессивной спецовке, демисезонной куртке нараспашку и вьющимися тёмными локонами из-под кепки фасона пятидесятых годов прошлого века.

Притормозив возле городских гостей, парень великодушно предложил их подвести. Радости женщин не было предела, их даже не испугал жёсткий дощатый настил кузова, а просто потому, что выбирать не приходилось, да и ехать-то осталось совсем ничего, так что женщины однозначно решили потерпеть.

– Я уже издалека заметил, что к нам гости пожаловали, – стараясь перекричать урчание мотора, парень завёл разговор, – раньше, что-то я вас в нашей деревне не замечал. К кому в гости пожаловали?

– А мы вовсе и не в гости, мы к себе домой приехали, – поддержала разговор Мария, – наша изба предпоследняя по этой улице, слева по ходу движения.

– Это та изба, где крыша железом покрыта и ставни на окнах заколочены?

– Про крышу, честно говоря, не помню, а что касаемо ставень, то сама лично заколачивала.

– Выходит, что мы с вами соседи, – парень оглянулся с широкой улыбкой на лице, – мой дом, следующий за вашим. Вот нежданно-негаданная встреча. Дом у вас добротный, я, всякий раз проходя мимо него, сокрушался думая, что жаль если бесхозным останется и сгниёт в прах, там делов-то всего ничего – пару венцов снизу заменить да малость по мелочи подшаманить и можно жить не тужить в своё удовольствие.

Так за разговором и дорога в два раза короче. Трактор притормозил прямо напротив калитки. Спрыгнув с кузова, Мария в первую очередь помогла маме и когда та уверено, если так можно сказать, дошла до калитки, обратилась к молодому человеку.

– Спасибо вам, соседушка, за помощь.

– Меня Иваном зовут, а отчество – Мефодьевич, – парень смотрел на девушку с нескрываемым деревенским лукавством.

Сначала Мария решила, что ослышалась и это повергло её в состояние некоторого лёгкого оцепенения, ну просто потому, что никак не ожидала услышать именно такое имя, какое угодно другое, но только не это. – «Так не может быть, это какое-то наваждение, или всё-таки, – успокаивала она себя, – случайное совпадение?» – Теперь она смотрела на Ивана уже другими глазами, и ей на минуточку показалось, что молодой человек, с Ленинским прищуром в глазах, заметил её перемену и в этот самый момент, в ожидании ответа, с интересом изучал образ новоявленной соседки. Пауза, довольно неприлично, затягивалась и надо было срочно, включив какие-нибудь внутренние резервы, выходить из щекотливой ситуации.

– Спасибо вам, Иван…

– В нашей деревне, – он как будто ждал этого момента, чтобы сразу и окончательно исключить ненавистную ему форму обращения, – не говорю за остальные поселения, но у нас это точно не принято обращаться к землякам на «вы», вот по имени и отчеству можно, по отчеству также практикуется, а то и просто по имени, а вот иного обращения туточки практиковать не можно. Раскрою маленький секрет этого феномена: у нас все друг друга знают, мы как одна большая семья, – и улыбнувшись добавил, – ты уж извини меня за такую прямоту, но деревня есть деревня и у неё свои укоренившиеся устои, – Иван поднял указательный палец вверх, – патриархальные, знаете ли.