Иван да Марья

– Не мучайте себя, говорите просто Святой Отец или Отче.

– Правильно, Святой Отец, – в голосе Марии явно проглядывал оттенок беспокойства, – вы, случаем, не замечали, что возле вашей церкви околачивается очень даже странная бабуля?

– Сколько здесь служу, но ни разу не замечал странных бабуль, в основном обычные прихожане.

– Ну, как же, она в таком приметном платочке расписанным под хохлому, и вообще вид у неё не современный. Вот, видите на мне косынку, это не моя косынка и я её не покупала и из дома не принесла, эту косынку мне дала та бабуля, что во дворе вашем слоняется.

– Давайте сделаем так, – священник кое-как освободился от цепкого хвата Марии, – вы, для начала, совершите малую жертву Богу, поставьте свечки, а пока вы будете заняты Божьим делом, я подумаю о старушке, авось и вспомню чего-нибудь.

– Будь, по-вашему, – семеня ногами Мария прошла в один угол, зажгла свечу от уже горящих тут же свечей и, растопив другой конец, поставила её на подсвечник, то же самое она проделала только уже на противоположной стороне.

Радуясь самой себе Мария пошла к центру, однако там, где до этого стоял священнослужитель, никого не оказалось, да и сам зал был так же абсолютно пуст, как и раньше. – «Отче!» – Прокричала Мария в пустоту, но в ответ полное молчание и только отдалённое эхо. – «Правильно, чего ему тут делать, он всяко уже на улице с бабулей разговаривает.» – Эти мысли и направили Марию прямиком на выход.

Когда Мария заходила в храм день был тих, а небо чистое, но вот когда она снова оказалась на паперти, то погода успела резко поменять свой характер: на небе собирались тучи, как птицы в стаю, да и ветер, было затихарившийся, очнулся и холодными порывами напомнил людям, что на дворе совсем уже не лето.

К её великому удивлению, а она обошла церковь кругом аж два раза, ни бабулечки ни великана-священника нигде не обнаружила, здесь даже ихним духом и не пахло. – «Что же это такое происходит? Пить вчера не пила, галлюциногенных грибов не вкушала, да и по голове меня никто не бил, а чертовщина, реально происходящая со мной, наблюдается со вчерашнего вечера.» – Она бы ещё долго философствовала у храмовой калитки, не имей нехорошей привычки не смотреть на часы, а она как раз и имела такую хорошую привычку, чтобы контролировать себя, а значит, это первое и главное, быть всегда и везде вовремя. Она смотрела на циферблат и не верила своим глазам, часы показывали начало рабочей смены. Мгновенно, не смотря на понижение температуры, её лоб покрылся тёплым липким потом. Раздумывать, где найти старушку и вернуть ей косынку, было некогда, высокий старт, переходящий в спортивную ходьбу с промежуточным лёгким бегом трусцой по направлению к парикмахерской, вот – сверхзадача, к которой Мария тут же приложила свои усилия.

Евдокия Парамоновна встретила Марию точно с таким же выражением лица, как и вчера, однако любопытство всё же преобладало над всеми остальными эмоциями.

– Машенька! – глаза Парамоновны горели в предчувствии очередной трогательно-загадочной истории тем более, что утренняя смена прошла на редкость скучно и обыденно, – опять мальчик или чего покруче?

– Какой мальчик? – Мария ещё даже не отдышалась.

– Вчерашний, какой же ещё, или ты за это время расширила ассортимент?

– Евдокия Парамоновна…! – Мария терялась: то ли ей возмутиться, то ли обидеться.

– А чё тут такого, – заведующая даже и не думала давить на тормоза, не в её это характере, – правильно делаешь, что именно на мальчиков обращаешь внимание, а не на девочек. Ведь вот, что твориться на белом свете в западной его стороне. Боже мой, совсем взбрендили там в своём пиявочном болоте, совесть и стыд напрочь потеряли. Представляешь, чего удумали, бесовское отродье, ладно бы резали себя вдоль и поперёк, так нет, на это же денег надо немерено тратить, а тут на тебе, – нооу и хаау придумали, это если по-ихнему, а если по-нашему, то это просто хитрожопость. А суть вот в чём: проснулся, понимаешь, поутру этот гермафродит, сел на кровать и думает, – «а кем же я сегодня на работу пойду, то ли бабой, то ли мужиком?» – подумал остатками мозга, подумал и решил, – «пойду-ка я», – говорит он сам себе, – «сегодня в образе бабы, вот хочется мне в женском пощеголять», – и всё: денег тратить не нужно, только одежонку из соседнего шкафчика достать. Если женщина решилась, то это ничего, ей не привыкать, а вдруг как мужик? Ох, не знаю, как у него с нижним бельём дела обстоят, но верхнюю точно ведь придется напяливать, а потом макияж и всё такое.... Это же какой-то кочмар, более того – ужасть, и ты думаешь, что это всё? Нет, дорогая моя, это только полбеды, сейчас я тебе всю беду расскажу: у них там новая заморочка, а по-ихнему…, этот…, как же его, а вот, – лай с гаком, язви его в душу. Теперь они называют себя «минотаврами». Да-а-а…! Это когда сверху до пояса ты женщина, а внизу мужчина или наоборот. Я всё стараюсь представить эту хреновину и никак не получается, ну хоть тресни не укладывается всё это в голове моей, фантазии не хватает представить свою нижнюю часть как мужицкую. От этой комбинации у меня уже ум за разум заходит и так заходит, что готова ещё более ужасное извращение из их воспалённого мозга услышать. Делят своё тело на две половинки, ну ладно бы на бабу и мужика, что нам ближе, как человекам, а если вздумается им представлять себя сверху птицей, а снизу, к примеру, насекомым, типа кузнечика. И что…, и как…, и каким боком, и в какую сторону? Ходит, значит, это отмороженное существо перед зеркалом и думает, – «эх, мне бы с утра полетать, да только вот стрекотать и подскакивать придётся». Я спозаранку, ты только представь, аж две таблетки от головы проглотила, а голова всё не на месте, думала, может быть от давления попробовать, да как-то побоялась, но всё же на всякий случай «ношпой» подстраховалась. Была мысль, не скрою, хотела даже с мужем посоветоваться, да только побоялась, вдруг как не поймёт, а рука у него ох и тяжёлая. Вот скажи мне, ты вполне себе современная и продвинутая женщина, разве такое извращение возможно?

– Ну, раз вы читали, значит возможно.

– Мало ли чего я читала, я вижу плохо, буквы пропускаю, слов там у них много непонятных и ещё не совсем вникаю в суть прочитанного, а ты молодая, образованная, авторитетная и ещё, как у вас говорят, ты в теме.

– Правильно, Евдокия Парамоновна, я в теме. – Мария встала, но далось ей это как-то с трудом, – пойду-ка я, пожалуй, переодеваться.

– Да успеешь ты ещё наработаться, клиентов всё равно мало, – Парамоновна тоже привстала, – так это правда про этих…, про «минотавров»?

– Правда, – уставшим голосом ответила Мария.

Однако уйти от Парамоновны тогда, когда та не хочет было проблематично и в девяноста девяти случаев невозможно.

– Погоди, ещё кое чего на ушко шепну тебе, – она силком усадила Марию обратно на стул, – про твоё вчерашнее приключение я долго думала и вот что скажу тебе, – верю…, верю каждому твоему слову, только одно не пойму, чья же это всё-таки была рука: то ли Божье провидение, то ли дьявольская провокация? Надо будет опосля додумать, и ты тоже поднапрягись, ведь всё в нашей жизни неспроста происходит. Теперь о нашем, об обыденном: сегодня смену закроем на пару часов пораньше, – Мария равнодушно смотрела на заведующую, ей отчего-то даже вопросы не хотелось задавать, – слушай, Машуня, смотрю я на тебя, а взгляд-то у тебя какой-то потухший, совсем уж не хороший, ты случаем не больна?

– Наоборот, я совершенно здорова, здоровее не бывает.

– Ну, и добре, а тапереча слухай сюда, – непонятно почему, но Парамоновна перешла на южнорусский акцент, – сегодня вечером Екатерина накрывает поляну, и даже не спрашивай по какому поводу, всё равно никогда не догадаешься, – заведующая, через плечо Марии, глянула в зал на предмет, а не подслушивает ли кто из клиентов, и убедившись, что всё тихо, продолжила, – Катерина отмечает годовщину.

– Какую годовщину?

– В прямом смысле слова – годовщину, – Парамоновна изобразила на своём лице серьёзность, ну, как смогла, так и изобразила, – официально заявлено о дне рождении, убеждает нас, что мол никогда не справляла с коллективом, а вот теперь решилась, да и дата почти круглая. Мы, в ответ, киваем одобрительно, поддакиваем, однако сами-то знаем в чём истинная причина банкета, а причина-то проста, – уже год, как её мужик не пьёт, ни капельки, ни грамулечки, ни вот столечко. Представляешь, наша Екатерина, вот где сильный характер, цельный год от всех скрывала, никому ничего не говорила, видать боялась сглазить, а сегодня всё же решилась отметить и именно на работе, чтобы… значит втихаря, ну ты сама понимаешь, чтобы муж не увидел и не сорвался, – Парамоновна выпрямила спину и изобразила важный вид, – а мы что, мы не против согласиться и поддержать, да и её понять можно, хочется женщине счастьем поделиться, не всё ж одной радоваться, а день рождения у неё, открою тебе маленькую тайну, в октябре, информация проверенная, поверь мне..

– Евдокия Парамоновна, а можно мне, – Мария вдруг почувствовала реальную тяжесть во всём теле, – полежать в подсобке с пол часика, а то что-то мне не по себе.

– Я же тебе говорила, что твой неважнецкий вид сразу бросился мне в глаза, о чём тебе сразу и сказала, а ты решила тут похорохориться передо мной, – заведующая натужно улыбнулась и одобрительно кивнула головой, – иди Машенька, иди восстанавливайся, потом расскажешь, какая лихоманка тебя сегодня с утра подкосила и какова причина опоздания.

К счастью, в подсобке имелся скромненький диванчик, когда-то и кем-то подаренный парикмахерской. Вот на нём, вполне сносно, и устроилась Мария, подобрав под себя ноги и подложив под голову свою сумочку. Она даже и не помнила, как провалилась в сон, в сон глубокий и без сновидений. Проснулась Мария также легко, как и засыпала, открыла глаза, обвела взглядом подсобку и, глубоко вздохнув, поднялась. Как показывали её часы, то проспала она ровно час. Самочувствие её было прямо скажем на удивление хорошее, в теле чувствовался прилив сил, от чего и настроение сразу же поднялось, а насчёт потрудиться, то желание появилось непреодолимое. К работе она приступила энергично и работа, надо сказать, спорилась, а клиенты, словно почувствовав её настрой, валили валом. Однако короткий рабочий день на то и короткий, чтобы пролететь незаметно, как полёт пули, без перекуров и перекусов, да и смысла в них не было никакого, потому что всё равно в конце рабочего дня всех ждал праздничный ужин.

Стол накрывали по обычаю в подсобке, помогали все с игривым настроем и бесконечными шутками да прибаутками и не только в сторону Екатерины, а также не упускали из виду и Марию, но она не обижалась, наоборот нет-нет да и подливала маслица в огонь. Когда всё было готово, и тарелки наполнились салатами, а в фужерах заиграло пузырьками шампанское, настала тихая пауза, и все сотрудницы, как по команде, развернулись в сторону виновницы торжества, замерев в понятном для всех ожидании. Екатерина, уловив взгляды сослуживиц, поняла, что в этом случае ей никак не отвертеться, от слова совсем, и решила сделать заход на первый и главный тост.

– У меня…, здесь…, – начала она сбивчиво, – я вас собрала вот по какому поводу, хотя о чём я говорю, вы уже и так всё знаете. Хочу поделиться с вами своей маленькой радостью, хочу отметить это событие по-нашему по-семейному, и чтобы эти приятные воспоминания подольше задержались в моей в памяти, а вдруг случится такое, что не будет больше повода, так хотя бы воспоминания…, ведь они такие приятные…, так душу греют, такие они…, – Екатерина не смогла дальше совладать со своими эмоциями и разрыдалась.

Такого поворота событий ну уж точно никто не ожидал. Железная Екатерина, как говорили о ней за глаза, никогда не позволявшая себе хотя бы малейшего малодушия, никогда не жаловавшаяся на судьбу, всегда собранная и неутомимая, вдруг дала волю чувствам. Мимолётная растерянность сослуживиц сменилась бурным желанием помочь Екатерине, как-то посодействовать ей, успокоить её, обнадёжить, дать совет не сильно задумываться о будущем, при чём в таком мрачном свете, именно сейчас, когда так всё хорошо, а в результате вышло, как и всегда случается у наших женщин, разревелись все вдрызг, а после бросились обнимать Екатерину и целовать. Когда эмоциональный пар выдохся, женщины, утирая остатки слёз и без продолжения официальных речей, шумно чокнулись, в смысле ударили фужерами о фужеры, а затем осушили их до дна, как и положено после первого тоста. Дальше пошло гораздо веселее, а уже после третьего тоста малый отдельный женский хор заштатной парикмахерской запел русские народные песни вперемежку с советскими народными.

За праздничной суматохой как-то так случилось, а может быть и по предварительному умыслу, но Мария оказалась сидящей рядом с Екатериной и у них, то ли от выпитого вина или просто от хорошего настроения, завязался непринуждённый разговор, сначала на всякие общие темы, ну а потом разговор плавно перешёл на личное, на что-то трогающее за душу.

– Я ведь специально к тебе подсела, – раскрылась Екатерина, развернув стул так, чтобы удобно было разговаривать лицом к лицу, – ждала, пока все расслабятся и ненадолго потеряют меня из виду, – а за столом, тем временем, продолжалось хоровое пение, – мне выговориться надо, а может и совета спросить, – тут Екатерина чуть задумалась, – дома не с кем, а на работе…, – она оглядела поющих, – кроме тебя никому довериться не могу: Парамоновна, – сама понимаешь, у неё возраст, Алиса слишком молода, а остальные вообще для меня как посторонние, родителей у меня нет, подругам я не верю, тем более бывшим, так что только ты и осталась у меня, одна единственная собеседница. Я за тобой не первый день наблюдаю и сделала вывод, что смогу тебе довериться, да и банкет этот я специально под это дело замутила, – Екатерина плеснула в фужеры вина, – давай выпьем и я начну.

– Нет, Екатерина Васильевна, мне уже достаточно, – Мария отставила в сторону свой фужер.

– Мне, пожалуй, тоже уже хватит, а то, чего доброго, напьюсь, а муж заметит, ой что тогда в моём семействе будет…, такой торнадо закрутится, что и представить трудно. Может быть он промолчит, а может быть скандал устроит, или, чего хуже всего, пойдёт и напьётся в отместку, и тогда опять…, всё по новой, а я этого уже не вынесу, не хочу, понимаешь, повторения прошлого не хочу, лучше уж в петлю, чем снова в омут с головой, – Екатерина схватилась рукой за горло, как будто хотела остановить подошедший к горлу комок, а когда ей полегчало, то она продолжила, – а мы с тобой теперь будем только закусывать, – Екатерина наколола кусочек колбасы на вилку, поднесла ко рту, но потом всё же раздумала и вернула вилку обратно на тарелку, – ты же знаешь какая у меня в семье была обстановка ещё не так давно?

– В общих чертах.

– Тогда я конкретизирую. Муж мой, Серёжа…, ах какой был красавец, хотя о чём это я, он и сейчас довольно симпатично выглядит, вот только волос от бывшей шевелюры практически не осталось, работящий, за словом в карман не лез, в компаниях самый первый заводила, со мной был ласков, внимателен и заботлив. Я слыхала о таких, ещё в детстве на бабушкиных посиделках, но никак не предвидела, что мне посчастливиться встретиться с идеалом моих девичьих грёз. Ни дать, ни взять, – принц на белом коне. Ах, какая жизнь у меня тогда началась…, дух захватывало, думала лопну от счастья. Первой у нас родилась девочка, так Сергей с рук её не спускал, всё налюбоваться не мог, иной раз приходилось силой вырывать у него, чтобы покормить. Вторым, как по заказу, родился сын, мечта Сергея, правда к сыну он относился уже более сдержанней чем к дочери. Тут я решила, что вот он, звёздный час настал, теперь с большой радостью и только вперёд. Но, видимо в пылу очарования, что-то я просмотрела, чего-то не доглядела, пропустила очевидное, которое было у меня прямо перед глазами, а я, ослеплённая счастьем, не заметила. Время шло, чувство радости, как ежедневного праздника притупилось, думала, что так будет всегда, чего волноваться. И вдруг, как сейчас это помню, ещё утро не наступило, проснулась я с головной болью, сижу на кровати и думаю, от чего так в висках стучит, и тут меня словно током ударило, и одна только мысль в голове, видать она-то и стучала по вискам. – «Такое убаюкивающее хорошо, как оно идёт сейчас, долго продолжаться не может, нет, гипотетически оно конечно может продолжаться и дольше, но не в моём случае, а со мной произойдёт такое, что потеряю я счастье своё.» – Это, как в карточной игре, сначала тебе всё везёт и везёт, а потом бац и проигрался в пух и прах. Испугалась я, так испугалась, думала вот ещё миг и сердце остановится. Тихо, чтобы никого не разбудить, пошла на кухню, валерьянки себе налила, чаю вскипятила и сижу себе, одна-одинёшенька, смотрю в ночное окно и думки разные думаю, а между делом уже третью чашку выпиваю.

Екатерина прервала своё повествование и, не сводя с Марии глаз, как будто бы застыла. Прошла первая минута, затем вторая, однако движения никакого, а немигающий взгляд так и оставался стеклянным и неосмысленным. Испугалась Мария, да не на шутку, а кто её знает, вдруг, от воспоминаний таких, рассудком тронулась или того хуже, – инфаркт.

– Васильевна, что с тобой? – Мария осторожно дотронулась рукой до плеча Екатерины и тихонечко потрясла его, – Катя, ты в порядке?

– Да, я в порядке, – выйдя из своего мимолётного анабиоза Екатерина изменилась в корне, теперь её лицо выражало суровость, жёсткость и беспощадность, – на рассвете я твёрдо решила, что разрушить своё счастье никому не позволю, а если придётся драться, то буду биться до конца. Бдительность и контроль, – вот залог невмешательства в моё благополучие. Однако, как я не старалась, с периодической регулярностью стали происходить неприятности: сначала с мужем, далее с родственниками, как с теми, так и с другими, с подругами, с соседями по подъезду. Я понимала, что это всё из той же пьесы, а поэтому ещё более усилила бдительность и контроль. Прошло какое-то время и у меня не осталось подруг, соседи перестали здороваться, родственники отгородились и в гости мы друг к другу ходить перестали, ну а муж потихоньку запил. И снова, сидя на кухне после выпитой валерьянки с тремя стаканами крепкого кофе, меня осенило, – это сглаз, самый настоящий сглаз, нашу семью кто-то сглазил и надо срочно от этого избавляться. Разбираться с доброжелателями некогда, их ведь вокруг пруд-пруди, значит остаётся только одно: бабки, гадалки, ясновидящие, экстрасенсы, все они прошли через мои щедрые руки, а на поверку: результат всё хуже и хуже, отношения с мужем подорвались окончательно и назревал неумолимый развод, – Екатерина налила в свободный стакан минеральной воды и залпом его выпила, – что-то во рту пересохло. Однажды, во время уборки квартиры, как-то задержалась я у зеркала и обратила на себя внимание…, и что ты думаешь…, я себя совсем не узнала, там стояла какая-то другая женщина, совсем не похожая на меня: коричневое осунувшееся лицо с безумными глазами, неимоверно худющая и одежда на мне висела хуже, чем на чучеле огородном. И снова я на своём рабочем месте, то бишь на кухне, а в окне всё та же тёмная ночь, а передо мной не выпитая валерьянка и рюмка, доверху наполненная водкой. Бороться, искать, найти и не сдаваться, нет, этот лозунг был уже не для меня, силы мои к тому времени иссякли полностью, желание пропало, зато думки проклюнулись о суициде, правда-правда, я на полном серьёзе говорю, – зачем такая борьба, если результата нет. После третьей рюмки, помню, шальная мысль в голову забежала, – «долго ты боролась, никого не победила, а о себе совсем забыла», – и то правда, а не перекинуть ли мне остаток сил на самою себя? Раз уж так судьба повернулась, что из хорошей доли, да в плохую долю, на то, видимо, Божья воля распорядилась, мы же только предполагаем, а по существу-то, только Бог и располагает. На том сошлись и порешили, – я и моя шальная мысль, – Екатерина снова промочила горло минеральной водицей, – самое необходимое: забота о детях, забота о себе, чтобы дома было чисто и уютно, да чтоб накормлены были все, а остальное…, а остальное осталось где-то там на внешней стороне моего купола. Первое время было, конечно, тяжело, но мало-помалу жизнь шла своим чередом, и как-то тихо и незаметно, без всяких там потрясений, всё стало приходить в норму: отношения в семье, с родственниками, с соседями, Серёжа работать пошёл, пока что простым рабочим, но уже, с его инженерным образованием, ему пророчат повышение по служебной лестнице. По прошествии времени я оглядываюсь назад и никак не могу понять суть происходящего: почему, когда сражаешься за право быть счастливой, то эффект прямо противоположный, может быть другим способом или методом надо было бороться, чтобы миновать эти чёртовы жернова? Ты же, Маша, меня знаешь, я завсегда была атеисткой, да и сейчас не шибко-то верующая, а вот, можешь себе представить, в церковь регулярно хожу и свечки ставлю, молиться не умею, но всё равно молюсь за всех, за их здоровье и благополучие.

– Твой рассказ…, – сконфузившись продолжила Мария, – я слушала с большим вниманием, но, прости меня, какой совет я могу тебе дать, если в конечном итоге у тебя всё наладилось?

– Ах, ты об этом…, да, спрашивала, так это я на всякий случай, – Екатерина мрачно усмехнулась, – понятно, что никакого совета ты дать мне не сможешь, просто хотела, чтоб разговор завязался. Но всё равно спасибо тебе…

– Мне-то за что, – чтобы подавить свою неловкость Мария демонстративно поправила причёску на голове, – в чём моя заслуга?

– В том, что смогла выслушать мою болтовню.

– Ну, ты уж прям…, скажешь тоже, это я тебе благодарна за пример такого жизненного опыта, хотелось бы, конечно, чтобы он не пригодился, но кто его знает, а вдруг…, ведь, как ты говоришь, Бог располагает.

– Лучше, чтобы он тебе не пригодился, – Екатерина встала, – пошли, коллектив заждался.

Песни, все, которые знали, уже были спеты, то, что пилось – выпито, а то, что лезло в горло, – съедено, остатки же отправили в холодильник, с чувством уверенной приятности в завтрашнем продолжении.

Дорога к дому сквозь сумрачные улочки, освещаемые только светом исходившем из окон домов, не очень-то приятная прогулка, и чтобы страх не парализовал волю окончательно надо было по-быстрому выбираться на проспект, где ещё горели фонари, ездили машины и встречались люди. Мария, ещё перед началом банкета, позвонила домой и предупредила, что задержится, а поэтому не торопилась, но скорый шаг не сбавляла до тех пор, пока не вышла на большой свет. Дома, по обыкновению, прямо у порога её встречала мама, и, как всегда, с улыбкой.

– Чайник поставить? – Ларисе Георгиевне не терпелось поскорее расспросить о вечере и ей казалось, что дочь уж очень медленно раздевается.

– Спасибо, мамулечка, я же только что из-за стола, – Мария прошла в тёмный зал, плюхнулась в глубокое мягкое кресло, и только сейчас почувствовала, как сильно она устала.

– Я уже поставила, – донеслось из кухни.

Отвечать не хотелось ни разу, вместо этого она откинула голову на спинку кресла, закрыла глаза и постаралась расслабиться и успеть хоть немного восстановить силы, так как знала, что всё равно через какое-то время ей придётся пить чай вместе с мамой и рассказывать ей о проведённом вечере. Мало ли прошло времени, много ли, то не ведомо если не смотреть на настенные ходики, и только сквозь дрёму слышался требовательный голос матери, бесконечно зовущий её на кухню. Пришлось вставать, потому что она ни при каких обстоятельствах и в любом состоянии не могла отказать матери, не имела такого права, а, значит, потрудившись предварительно над своим обликом, ведь материнское сердце не обманешь, она предстала перед ней в боевом настроении и весьма собранная.

– Мама, я тебе правду говорю, не хочу пить чай.

– А я тебе и не наливаю, просто посиди со мной, поговори о том о сём, расскажи, как прошёл вечер.

Особый тон в голосе и хитрый прищур материнских глаз наводили Марию на размышление, о каком-то непорядке в Датском королевстве, что-то мама хитрит, не договаривает чего-то, смотрит исподлобья, ужимки какие-то не совсем понятные, – в общем всё не так как всегда, затаила что-то и не хочет до поры-до времени засвечивать.

– Мама, если есть что, то выкладывай, а не ходи вокруг да около, – Мария всё же налила себе чаю, – от меня не скроешь, я и так всё вижу.

– Не скрывала и не скрываю, тебе варенья из лесной земляники…? Если да, то я схожу, – Лариса Георгиевна лишь обозначила попытку сходить за вареньем пристав с табуретки, – там, в прихожке на вешалке косынка незнакомая висит, кто-то подарил или купила где?

– Господь с тобой, я в жизни косынок никогда не носила, естественно, что подарили.

– А кто, если не секрет, неужто Николай?

– Нет, это не Николай, – Мария снова вспомнила момент расставания и грусть тут же проникла в её сердце, – одна бабушка подарила.

– Какая бабушка, кто такая и откуда взялась?

– Не знаю, я её в первый раз видела и, по-видимому, в последний.