Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни)

Глобус нес угол барабана, ощущая его холодный хром и обещание будущего грохота. За спиной гудел город – грязный, голодный, опасный. Но в их маленькой колонне, с гитарами в чехлах и блестящим барабаном, царила тишина особого рода. Тишина посвященных. Они несли не просто куски дерева и пластика. Они несли тайну. Тайну, которую им доверило время – как собрать звук из ничего, как создать мир в подвале посреди хаоса. Прохожие спешили по своим делам, не подозревая, что мимо них пронесли осколки будущей легенды. Глобус ловил удивленные взгляды на блестящем ободе. Смотрите, недолго, – мысленно бросил он им. Скоро грянет! Им не понять. Это знание было их платой за отмороженные пальцы и страх перед шрамовидным. И их оружием.

Следующий день впился в Строгино колючим, пронизывающим холодом, будто зима, обиженная вчерашней их маленькой победой в «Аккорде», решила взять реванш. Подвал, где не решились хранить добытые вчера трофеи – «Уралы» – шестиструнка и бас, слепяще хромированный барабан, разместив их дома у Совы – казался ледяным склепом. Холод пробирал глубже, чем вчера, напоминая о главном: мечта была куплена лишь наполовину. Не хватало второй электрогитары. Шестнадцать тысяч рублей в кармане Фунтика (сорок пять минус двадцать девять, отданные в «Аккорде») жгли дыру, напоминая о неумолимой инфляции, которая могла за ночь превратить их кровные в пыль.

– Куда штурмовать-то будем сегодня, адмиралы? – Жук пнул ногой пустое ведро. Звякнуло жалобно. Его пальцы, раньше потрёпанные струнами, а теперь ещё и морозом, ныли. – Сидеть тут с одним «Уралом» – как с голой жопой на ветру. Надо вторую гитару добывать. Пока инфляция всё не сожрала.

– Центр, – Фикус оторвал взгляд от блокнота, щёлкнул шариковой ручкой. – Есть магазин на углу Неглинки и Пушечной. Там, говорят, выбор есть. Не как в «Аккорде». Может, завалялся «Урал» или чего поновее.

– Центр? – Сова съёжился, представляя дорогу. – Поедем на метро? Вчера с барабаном чуть не померли тащиться пешком, а сегодня… с пустым рюкзаком, правда. Веселее будет. Хотя бы не привлекаем внимания как цирк на гастролях.

– На «Кузнецком погосте», – уточнил Савва, картинно закатывая глаза.

– «Погост» он потому и погост, – мрачно буркнул Фазер, разминая затекшую шею. – Что туда только за день не свезёшь. И нас, лохов, в том числе. Но ладно, поехали. Сидеть тут – только зря бабки проедать. Фунтик, ты готов нести народное достояние?

– Готов, – Фунтик кивнул, сунув пачку денег поглубже во внутренний карман куртки. Лицо его было напряжённым, будто он нёс не купюры, а боеприпасы. – Только давайте быстрее. Каждый час – деньги

Дорога на метро от «Щукинской» до «Кузнецкого Моста» в воскресенье была чуть менее людной, но не менее душной. Запах пота, металла и чего-то затхлого висел в воздухе вагона. Жук прижимал к себе пустой рюкзак – зачем он его взял, он не мог объяснить даже себе. Фунтик сидел, скованно выпрямившись, рука невольно прижимала карман с деньгами. Маха нервно постукивал пальцами по коленке, будто отбивая ритм несуществующей песни. Остальные дремали или тупо смотрели в потолок, где мерцали люминесцентные лампы.

– Следующая станция – «Кузнецкий Мост», – раздался безэмоциональный голос из динамиков, заглушаемый грохотом колёс.

– Вставааай! – Маха вскочил первым. – «Погост» зовёт! Граждане рокеры, на выход!

Они вывалились на платформу, втянули в себя чуть менее спёртый воздух подземки и потоком людей понеслись к эскалаторам. При выходе на Пушечную улицу, их встретил резкий ветер, несущий с собой запах выхлопных газов, подтаявшей грязной снежной каши и чего-то старого, каменного – дух самого центра. Огромное здание центрального Детского мира, в который ещё совсем недавно они ездили за всем требующимся советскому ребенку – от игрушек до школьной формы – сегодня выглядело максимально чужим.

– Вон там! – Фикус указал на угловое здание. Скромная, потрёпанная вывеска: «Музыкальные инструменты». Ничего пафосного.

Войдя, они окунулись в странную смесь запахов: старое дерево пианино, лак с витрин, пыль веков и… дешёвый одеколон «Шипр», обязательность использования которого продавцами, кажется была основным пунктом при приеме на работу. Магазин был гораздо меньше «Аккорда», но царил тот же принцип: царство акустики. Ряды балалаек, домр, аккордеонов. Пианино «Лира» и «Заря». И лишь в одном углу, за стеклом, как трофеи из другого мира, красовались гитары с надписями «Ibanez», «Yamaha». Ценники под ними вызывали у Фунтика нервный тик.

– Б**яяя… – прошептал Жук, его взгляд скользнул по цифрам. – Целый «Жигуль» за кусок дерева с железками… Это же п***ц!

– Не наш формат, – буркнул Маха, уже сканируя более скромные стойки. – Где тут наше, отечественное? Советское?

– Вон, в углу, – мотнул головой Глобус. – Там что-то похожее на вчерашнее.

В углу стояла одна единственная гитара, в самом низу стойки, почти на полу.

– А что вот это? – Фунтик присел на корточки, тыча в нее пальцем. Черный корпус, красный пикгард из пластика с весьма неудачным намеком на «перламутровость» (больше напоминало кусок мяса на прилавке), чуть изящнее «Урала». Скромная табличка: «Аэлита-2». Ценник: «10 000 руб.».

– Десять штук… «Аэлита».

– Берём! – почти выкрикнул Жук, облегченно выдыхая. – Десять – это почти даром по нынешним меркам! Хоть не тринадцать. Сова, смотри, нормальная?

– Дай-ка… – Сова осторожно вытащил гитару, и что-то дрогнуло в его обычно циничном взгляде. Аэлита… Имя из советской фантастики. Девушка с другой планеты. Эта гитара была такой же – чужеродной, но своей. Скромная работяга. Но гриф… гладкий. Лады… ровные. Как будто сделано с мыслью о руке, а не по ГОСТу, – мелькнуло. Не роскошь, а инструмент. Настоящий. За их деньги. Впервые за долгие недели в груди Совы вспыхнула не злость, а странная, щемящая благодарность к этому кривому, жестокому времени. Оно давало шанс. Маленький, черный, с красным пластиком. Но шанс.

Весила она примерно столько же, сколько вчерашний «Урал», но качество сборки казалось чуть лучше. Черный полиэфирный лак не был похож на половую краску, которую они видели вчера, и был отполирован до зеркала, в котором отражались их лица. Лады установлены аккуратнее, без заусенцев. Он провёл пальцем по грифу, дёрнул струну – звон таких же плосконавитых струн был глуховатый, но чистый, без дребезжания вчерашнего дня.

– Да… Выглядит получше вчерашнего говна. Берём?

– Однозначно берём! – Маха хлопнул Жука по плечу. – Фунтик, давай бабки.

Фунтик вытащил из внутреннего кармана пачку денег. Десять тысяч. Он протянул их продавцу. Тот неспешно затушил окурок, взял купюры, пересчитал с видом человека, видевшего и не такие суммы, сунул в выдвижной ящик кассы.

Пока Фунтик отсчитывал десять тысяч (целое состояние, превратившееся в тонкую пачку), Жук не сводил глаз с «Аэлиты». Черный лак ловил тусклый свет. Он касался грифа украдкой – гладкий, ровный, без заусенцев. Хороший гриф. Наш гриф. В груди теплело. Не роскошный, но честный. Инструмент. Их шанс.

– Чек нужен? – спросил продавец без интереса.

– Нужен! – чётко сказал Фунтик. – Гарантия же.

Продавец фыркнул, достал из-под прилавка пачку розовых чековых лент, вырвал один листок, что-то каракулями написал.

– Держите. Гарантия… – он махнул рукой, – месяц. Если что не так – только с чеком и в упаковке. А упаковки у вас нет.

– Без проблем, – сказал Жук. – Она не сломается. Я чувствую.

Когда продавец протянул чек, а Жук взял гитару, он почувствовал не только вес дерева и металла. Он почувствовал ответственность. Перед теми, кто мыл машины, перед Фунтиком, дрожавшим от холода и волнения, перед их общей, еще не сломанной верой. «Аэлита» была не мечтой. Она была орудием. И он поклялся себе молча: заставить ее звучать так, чтобы все эти Russtone позавидовали.

Фунтик засунул чек в карман и пересчитал оставшиеся деньги.

– Шесть тысяч осталось, – объявил он. – Чистыми.

– Шесть тыщ! – Сова присвистнул. – Целый капитал! На что потратим? Может все же на педаль на какую хватит?.

– На педаль? – Фазер закашлялся от смеха. – Сова, ты в своём уме? Вон они лежат. – он указал на ряд гитарных эффектов под стеклом витрины. – Не хватит. Даже близко не хватит.

– А на что хватит? – спросил Маха, мечтательно глядя на витрину соседнего магазина, где красовались импортные куртки. – Может, косухи нам купить? Чтоб как настоящие металлисты?

– На косуху? – Фикус хмыкнул, записывая что-то в блокнот. – Хватит на рукав. Один. И то не факт. Импортные – космос.

– На пиво и нормальные сигареты хватит! Меня уже достало курить это говно – «Приму» и «Блядомор». Купим Мальборо. Кэмел. – предложил Савва, подмигивая. – Устроим пир на весь мир в честь двух гитар! Забьём стрелку с девчонками!

– Забей сам себе, – отрезал Фунтик. – Эти деньги – группные. Не на твои похороны. И не на пиво.

– Кто сказал, что в мире нет сигарет лучше, чем Мальборо и Кэмел? – Сова проблеял строчку, которая буквально через пару дней станет очередной песней – Не верь неправде, ведь это не так. Ведь луууучшиииий в мирееее табаааак – «Любииии-тельские папиро-о-о-осы».

– Так на что?! – развёл руками Жук, после того, как компания отсмеялась над внезапным перфомансом Совы. – Педали – дорого. Одежда – дорого. Инструменты – купили. Остальное барахло – медиаторы – на копейки. Отдельно каждый сам себе купит, кому надо. Шесть тыщ – и ни хрена путного не купить.

– А кассеты? – вдруг предложил Маха. – С разными группами. У нас шесть тыщ – это… – он попытался прикинуть в уме, но что-то не получилось – …. Целая библиотека!

– Кассеты? – Сова нахмурился. – Это же не инструмент. Не продвинет нас вперёд.

– Как не продвинет? – оживился Фазер. – Музыка – она для вдохновения! Для идей! Послушаем, как настоящие мужики играют, почерпнём чего! Да и просто – новые песни узнать. А то мы в своём подвале как слепые котята. Слушаем одно и то же. Ну и если кто-то сам что-то купит отдельно. А тут сразу широкий кругозор на всех.

– Фазер прав, – неожиданно поддержал Мопс. – Нам надо развиваться. Слушать. Изучать. Вот купили электрогитары, и что? Будем частушки играть и Летова сплошного?

– И дешево, – добавил Фунтик, уже мысленно прикидывая бюджет. – И полезно. А главное – по карману. Берём?

– Берём! – хором загудели остальные, кроме Совы, который всё ещё скептически хмурился.

– Ладно, ладно, – сдался он. – Кассеты так кассеты.

– Окей, – кивнул Маха. – Тогда, значит на точку у Сандунов? Тут недалеко же.

– Точно! – подтвердил Фазер.

– Ну, так пошли, чего стоять то – Жук поправил рюкзак.

Они вышли на холодную Неглинную и медленно пошли вдоль нее, мимо здания Центробанка.

Лестничная клетка доходного дома Фирсановой врезалась в сознание какофонией, запахом и визуальным хаосом. Пространство между первым и вторым этажом, широкое, с высокими потолками, было плотно заставлено самодельными стеллажами. Не лестничная клетка – базар. Стены, заклеенные афишами концертов (Коррозия Металла, Черный Обелиск, Д. И.В.), почти не просматривались за грудами кассет в прозрачных коробках, футболками с перекошенными принтами, кожаными браслетами с шипами. На самодельных стеллажах громоздились значки, нашивки, казаки. Воздух гудел от густого табачно-кожанного смога. И над всем этим – вой двух магнитофонов: Sharp со стороны последних ступеней лестничного марша с первого этажа выплевывал визгливый гитарный шквал Megadeth «Holy Wars… The Punishment Due», Philips со стороны площадки, где начинался лестничный марш на второй этаж гремел мрачными аккордами «Gothic» Paradise Lost. Звуковые волны сталкивались в центре площадки, создавая вибрацию в грудной клетке.

– Кошмар! – заорал Глобус, затыкая уши. – Как в аду!

– Андерграунд, ёпта! – Фазер вдохнул полной грудью, будто нюхал не вонь, а свободу. – Чуете? Настоящий дух! Без понтов!

– Дух дешёвого перегара, – буркнул Сова, морщась. – И звук – как после четвёртой бутылки. Давайте в магазин, а то оглохнем.

Они протолкались сквозь толпу покупателей – подростков в ватниках, хиппи в выцветших пончо, металлистов в косухах – к ступеням на второй этаж. Фунтик нервно прижимал руку к карману с оставшимися шестью тысячами. Жук шёл первым, не глядя на развалы.

Магазин «Ноты» встретил их гробовой тишиной после лестничного ада. Стеллажи с инструментами стояли ровными рядами: японские синтезаторы, блестящие акустические гитары Yamaha, клавишные. Продавец в аккуратном свитере перебирал струны за стеклянной витриной.

Жук замер у стенда у дальней стены. Его взгляд пригвоздил висящий бас. Не их «Урал», не черная «Аэлита». И даже не блестящие кооперативные Russtone. Желто-коричневый корпус в окрасе «санбёрст», длинный гриф с четырьмя струнами, классические линии. Он висел чуть в глубине, за витринами, особо не выдаваясь вперед, не привлекая к себе внимания.

– Пацаны… – прохрипел Жук.

– Бас… – ахнул Сова.

– Не просто бас. Это же… – Маха замер. – Как у Клиффа Бёртона! Или Лемми!

– Красотииища! – Фазер прилип к витрине носом. – У Джоуи Димайо из Manowar тоже вроде такой!

Жук почувствовал, как земля ушла из-под ног. Весь шум магазина – шелест денег Фунтика, голос продавца – заглох. Остался только этот бас. Санбёрст. Лучистый, как недостижимое январское солнце. Форма – не просто инструмент, а оружие. Оружие богов. Он чувствовал его тяжесть в воображаемых руках, слышал гулкий, мясной удар по струнам, который разорвет тишину их подвала на клочья. Вот он. Грааль. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Жизнь, которая до сих пор подсовывала им дерьмо и бандитов, вдруг явила это чудо. Не для них. Посмотрите, нищеброды, какая красота бывает. И никогда не будет вашей. Слюна во рту стала горькой. Но оторваться было невозможно. Этот бас был не просто инструментом. Он был посвящением. И он понимал, что даже если никогда не коснется его, образ этой желто-коричневой красоты навсегда врежется в память, как клеймо невозможной мечты.

Ценника не было видно. Фунтик напрягся. Металлист лет тридцати в чёрной косухе, стоявший рядом с пачкой «Camel», усмехнулся, услышав их.

– Это не Рик, парни. Это Jolana D-Bass, – сказал он хрипло, выпуская дым. – Копия Rickenbacker. Почти как настоящий. Но из Чехословакии.

– Rickenbacker? – переспросил Жук, не отрывая глаз.

– Ага. Вы думали Лемми из Motorhead и Бёртон в Праге басами затаривались? – Металлист усмехнулся. – Только настоящий Рик – это зверь. Цена – как две тачки, а то и больше. А это – для нищебродов с претензиями.

Он ткнул пальцем в маленькую бумажку в углу витрины. Цифры: «100 000 руб.».

Слова «нищеброды с претензиями» ударили Жука по щекам жарче пощечины. Но боль тут же сменилась яростным отрицанием. Врешь! – закричало внутри. Это не для нищебродов! Это для НАС! Он видел, как Сова сжал кулаки, как Маха отвернулся, будто ища выход. Но в глазах Фазера горел не стыд, а азарт первооткрывателя.

– Значит, – тихо, но четко сказал Фазер, глядя на бас, а не на металлиста, – Лемми и Бёртон тоже были нищебродами. Пока не стали Лемми и Бёртоном.

Само время распада, казалось, создало этот бас специально для таких, как они – голодных, злых, готовых рвать глотки за свой звук. Jolana D-Bass перестал быть копией. В его глазах он стал символом. Символом их права мечтать о невозможном. И они запомнили его. Запомнили навсегда. Этот бас стал их личной иконой в новом, жестоком пантеоне.

Сто тысяч. Как десять свежекупленных «Аэлит». Фунтик побледнел. Жук сглотнул. Глобус открыл рот.

– Сто… тыщ? – выдавил Глобус.

– Не, ну а что? Ещё полгода машины помоем, обеденные деньги в общую копилку покидаем, и может даже потянем одну на всех, – мрачно констатировал Фазер.

– Ага. А она к тому моменту будет двести стоить – пожал плечами Маха, пытаясь сактёрствовать серьезность, сделав вид, что его не очень то теперь и интересует этот бас. – Пошли, чего тут высматривать то, слюни пускать?

Сова тем не менее, аккуратно окликнул продавца:

– Извините! А можно попробовать… – он кивком головы указал на гитару – Ну… Поиграть.

Продавец, саркастически улыбаясь, молча снял бас, протянул через прилавок. Внезапно выяснилось, что ни Сова, ни кто-то другой не готов взять его в руки. В конечном итоге смелости набрался Жук, взяв Jolana дрожащими руками. Тяжёлый. Гриф непривычно широкий. Он попытался зажать аккорд – пальцы скользили по толстым струнам. Дёрнул медиатором большим пальцем как медиатором. Глухой бум . Он попытался сыграть какую-нибудь простую партию из их репетиций на «бас-гитаре», представлявшей собой простую акустику с тремя натянутыми басовыми струнами, но то ли от волнения, то ли ещё почему не смог вспомнить не одной. Он позажимал случайным образом разные струны на разных ладах, издав какофонического плана бессвязную «мелодию», которую, к счастью, кроме окруживших его со всех сторон друзей никто не мог услышать, поскольку бас не был подключен.

– Пальцы… замёрзли, – пробормотал Жук, чувствуя, как горят уши.

– На морозе не поиграешь, – усмехнулся металлист. – Отдавай, парень, не позорься.

Жук молча вернул бас. Продавец повесил его обратно на стенку в глубине прилавка.

– Берёте? – спросил он без интереса, зная ответ.

– Не, – тихо сказал Фунтик, сжимая шеститысячную пачку в кармане. – Пока нет.

Они отвернулись. Jolana D-Bass осталась висеть в луче света – холодный, недоступный идол. Шесть тысяч в кармане Фунтика внезапно стали мелочью. Они с восторгом продолжали рассматривать чехословацкую диковинку, словно и не было лекции от неизвестного металлиста о разнице между Jolana и Rickenbacher. В этот момент для них именно D-Bass стал пределом мечтаний.

– Пошли, – Жук потянул Маху к выходу. Голос хрипел. – На хер это все. Кассеты брать будем. Хоть что-то стоящее купим.

Они вышли обратно на оглушительную лестничную клетку. Мечта осталась этажом выше, сверкая хромированной крышкой бриджевого звукоснимателя в другом мире. Внизу продолжали реветь Megadeth и Paradise Lost, смешиваясь в единую звуковую инсталляцию, характеризующую не только эту конкретную точку, но и ряд других, сходных по атмосфере, зовя к пиратскому, но доступному року.

***

Субботнее утро наполнило просторный домашний кабинет Александра Камнева ровным, пыльным светом, пробивавшимся сквозь полупрозрачные римские шторы. За окном, на уровне десятого этажа, тянулись серые корпуса соседних домов в престижном, но не вычурном районе. Тишину нарушал лишь далекий гул города и едва слышные звуки с кухни – стук ножа, шипение кофеварки. Жена готовила завтрак, дети спали. В его мире царил привычный, отлаженный порядок. Как винтики в идеально смазанном механизме его жизни.

Он сидел за массивным дубовым столом, лицо освещено холодным свечением экрана ноутбука. Перед ним лежал безупречно чистый лист плотной бумаги – обязательный атрибут любого начинания. Перфекционизм требовал системы. Почерк, правда, подводил – словно врач в рецепте на неизвестное пациенту лекарству Камнев вывел заголовок: «Параметры выбора бас-гитары». Впрочем, свой почерк Камнев разбирал прекрасно. Ниже пункты:

Тип звукоснимателей: J, P, Humbucker? Анализ тональных характеристик, применимость к жанрам. Материал грифа: Клен?. Влияние на тактильные ощущения. Корпус: Твердые породы (ольха, ясень – баланс) vs. экзотика (красное дерево – низы). Вес/резонанс/стоимость. Мензура: Длинная (35"+) для точности нижнего регистра vs. стандартная (34») для комфорта. Объективная необходимость? Бренд/цена: Оптимизация соотношения. Рейтинги надежности (Thomann, MusicRadar), анализ отзывов пользователей. Электроника: Активная (гибкость, мощность) vs. пассивная (чистота, аутентичность). Наличие предусилителя, полос эквалайзера.

В браузере были открыты три вкладки: специализированный форум басистов, агрегатор экспертных обзоров и сайт крупного музыкального ритейлера. Его палец, привыкший управлять многомиллионными бюджетами, завис над тачпадом. Мозг, вышколенный годами анализа рисков, оптимизации KPI и построения сложных моделей, начал методично обрабатывать информацию. Warwick Streamer? Проверенная надежность, стабильность. Music Man Bongo? Мид-диапазон, культовая форма. Spector NS? Ультра-эргономика, активная электроника… Мысленно он строил сравнительную таблицу, присваивая баллы по каждому параметру. Рациональность. Эффективность. Оптимальное решение для задачи. Эти принципы были его броней. Купить лучший инструмент для конкретной цели – вот что имело значение. Ностальгия? Иррациональные порывы? Они были слабостью, тщательно вытравленной годами. Или казались таковыми.

И тогда, внезапно и властно, как сбой в отлаженной программе, сознание выбросило образ. Яркий, детализированный, перекрывший холодные колонки цифр и спецификаций. Не современный сайт. Старая лестница доходного дома Фирсановой на Неглинной. Воздух, густой от табачного дыма, едкого «Шипра» и запаха новой кожи. Оглушающая какофония двух магнитофонов – визгливый шред Megadeth, накладывающийся на мрачные аккорды Paradise Lost. И он, четырнадцатилетний, затерянный в толпе металлистов и панков на развале у Сандунов. Но это был лишь фон. Главное было там, наверху, в магазине «Ноты», на стене, за прилавком.

Jolana D-Bass. Желто-коричневый корпус цвета выгоревшего на солнце дерева. Длинный, изящный гриф, казавшийся мостом в другой мир. Четыре толстые струны, натянутые с почти воинственной решимостью. Форма – ретро-футуристическая, одновременно агрессивная и элегантная, как космический корабль из дешевого, но любимого фантастического боевика. Он видел их лица тогда, в тот январский день 1993-го: замершие, с разинутыми ртами, полные немого благоговения. «Такая же, как у Клиффа Бёртона!» – выдохнул чей-то голос (чей именно – стерлось, возможно даже его собственный). «Или у Лемми из Motorhead!» – парировал другой. Восторг, смешанный с отчаянием. И цена. Она врезалась в память Камнева огненными, неизгладимыми цифрами: 1 000 000 рублей. Миллион. Сумма тогда астрономическая, невообразимая. Целое состояние. Этот ценник стал для него клеймом абсолютной недостижимости, символом пропасти, отделявшей их, пацанов из строгинского подвала, с их жестяной банкой «Юбилейного», от мира настоящего, профессионального звука. Он помнил этот шок, это жгучее чувство собственной ничтожности перед лицом такого числа. «Не, ну а что? Ещё пару лет машины помоем…» – но в памяти Александра этот реплика звучала именно на фоне миллиона, как жалкая попытка шутки перед лицом абсурда.

Память Камнева, которой он по праву гордился на этот раз дала сбой и совершила подмену. В тот групповой поход в январе 1993 года ценник на Jolana D-Bass был другим – сто тысяч рублей, что, впрочем, им все равно казалось космосом. Но позже, где-то год спустя зимой 1994-го, Камнев, уже один, зашел на развал у Сандунов, чтобы потратить кровно сэкономленные на новые записи, уже самому себе, на собственный вкус, без споров с друзьями, и увидел там другую Jolana D-Bass (или ту же, но после гиперинфляции) с ценником в 1 000 000 рублей. Шок от этой цифры, ее абсолютная, издевательская недостижимость, оказались настолько сильны, что наложились на более раннее воспоминание и полностью вытеснили реальную цену первого увиденного баса. Для Камнева теперь существовала только одна правда: Jolana в «Нотах» стоила миллион. Сто тысяч стерлись, не оставив следа. Остался символ – миллион как рубеж невозможности. Хотя к зиме 1994 миллион не являлся на самом деле какой-то умопомрачительной суммой – столько стоил неплохой цветной телевизор, например. Но не для пятнадцатилетнего подростка.

Александр Дмитриевич отодвинул от себя листок бумаги с безупречным списком. Корявые но аккуратные строчки, тщательно выверенные пункты вдруг показались мертвыми, бессмысленными. Весь его рациональный аппарат – анализ, сравнение, оптимизация – рассыпался в прах перед простым, диким импульсом, вырвавшимся из глубин памяти. Хочется, говоришь? – пронеслось в голове, ирония смешалась с чем-то давно забытым. Да. Хочется. Не самую технологичную. Не оптимальную по параметрам. Не лучшую в своем классе. А ту самую. Ту, что висела тогда на стене в «Нотах» и стоила миллион. Ту, что была сияющим Граалем для пацанов из подвала в Строгино. Ту, на которой играли кумиры, отделенные от них пропастью таланта, возможностей и денег. Jolana D-Bass. Два слова, обладавшие магией, против которой его взрослая, железная логика была бессильна.

Вспомнив того самого металлиста, который открыл им глаза, Камнев сначала вбил в поисковую строку Rickenbacker 4001, но почти сразу же, даже не вникая в то, что ему предложила поисковая выдача, нажал кнопку «назад». Нет уж. Мечтой была Jolana, а не Rickenbacker. Если уж идти именно этим путем – то строго по прямой, не сворачивая и до конца.