Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни)

– Беру Stagg и этот, – он ткнул пальцем в Behringer. – Комбик.

Продавец удивленно поднял брови.

– Вы уверены? Вот Squier – это уже совсем другой уровень! За эти деньги… – Он сделал паузу, явно пытаясь найти тактичные слова. – За эти деньги вы получите гораздо больше удовольствия от игры. А это… – он кивнул на Stagg, – …это скорее игрушка. Вы потом пожалеете, что не взяли что-то получше. Потом придется переплачивать.

Белов почувствовал знакомое раздражение. Этот парень с татуировкой гитары на руке считал, что знает, что ему нужно. Знает, что такое удовольствие. Знает, что такое сожаление.

– Мне лишь бы звук был, – повторил Кирилл, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без раздражения. – Если потребуется, если… если все пойдет не так, как я думаю, – он с трудом подобрал слова, – я потом куплю что-то получше. – На свои? На какие?– тут же укололо внутри. Но это была его ложь самому себе, его щит. Потратить егоденьги на что-то стоящее для этого фарса казалось кощунством. Дерьмовая гитара для дерьмовой затеи – честнее.

Продавец вздохнул, смирившись.

– Как скажете. Берите тогда хотя бы чехол в придачу. И медиаторы. И кабель. Без кабеля – как без струн. – Он уже шел к кассе, унося Stagg и Behringer, как неодушевленные предметы, лишенные его профессионального интереса.

Белов последовал за ним, чувствуя взгляды других покупателей – молодых парней, с азартом щупавших дорогие инструменты, девушек, выбирающих синтезаторы. Он был невидимкой в этом храме звука. У кассы он протянул карточку папаши. Пластик скользнул в терминал. Он ввел пин-код. Еще один мелкий укол.

– Сумма небольшая, – бодро прокомментировал продавец, возвращая карту и протягивая чек. – Может, еще стойку? Ремень?

– Не надо, – отрезал Белов. Он взял коробку с комбиком (она была легче, чем ожидалось) и чехол с гитарой внутри. Stagg в чехле казалась еще более невесомой, ненастоящей.

– Удачи с репетициями! – крикнул ему вдогонку продавец, уже поворачиваясь к новому клиенту.

Белов вышел на улицу. Непривычно теплый апрельский ветер обдал лицо, смывая запах пластика и фальшивого энтузиазма. Он поставил коробку с комбиком на асфальт, взглянул на чехол в руке. Дешевая ткань, тонкие швы. Внутри – инструмент, на котором он, возможно, так и не сыграет ничего стоящего. Но он купил его на егоденьги. Это был его маленький, никчемный бунт. Его способ сказать: «Я не верю в это. Но я попробую. На твои деньги, но по-своему».

Он поднял коробку и пошел к метро, ощущая нелепую тяжесть покупок и знакомую, вечную тяжесть внутри, которая была гораздо весомей любого Fender или Gibson. Шум улицы, гул машин – это был единственный звук, который казался ему сейчас настоящим. Звук одиночества, в котором предстояло зазвучать дешевому китайскому стратокастеру.

***

Скрип закрывающейся за их спинами двери «Аккорда» захлебнулся в густом воздухе, пропахшем старым деревом, лаком для пианино и пылью. Грязные лужицы от их ботинок расползались по бетонному полу, отмечая путь по морозной Москве.

Магазин, втиснутый в первые этажи жилого дома, был царством акустики. Пианино «Красный Октябрь» с пожелтевшими клавишами, стройные ряды домр и балалаек, поблескивающие медью трубы – всё это теснилось под тусклыми люминесцентными лампами. Электрогитары ютились в углу, редкие и неуместные, как рокеры на партсобрании. Фунтик первым рванул к стойке, рюкзак с деньгами прижат к груди как щит. Его взгляд, скользнув по ценникам, впитанным пористой бумагой скотчем к грифам, остекленел. Лицо, только что красное от мороза, побелело.

– Двенадцать?! – хрип вырвался из его пересохшего горла. Палец дрожал, указывая на гитару, покрытую серой краской, напоминавшей половую. – «Урал-650»… Двенадцать тысяч?!

Цифры на ценнике впились в глаза Фунтика, как нож. Не гнев, а ледяное бессилие разлилось по жилам. Два месяца.Два месяца они считали каждую копейку, мерзли, глотали слезы унижения, отбивались от гопников. Они копили не просто деньги – копили время своей юности, отмерянное ведрами ледяной воды. А времена перемен, как карточный шулер, подменили колоду. Инфляция украла у них половину мечты прямо из рук, пока они тащились сюда в промокших ботинках. Вот она, новая справедливость, – подумал он с горькой ясностью. Не по труду, а по кошельку. И кошелек у нас – дырявый.Жестяная банка в рюкзаке внезапно показалась смехотворно легкой, почти пустой.

– Чего?! – Маха протиснулся, сбивая Савву локтем. – Ты говорил – восемь!

– Восемь! Было! В конце ноября я специально ездил смотреть! – Фунтик стукнул кулаком по стойке, заставив дребезжать струны соседнего инструмента. – Инфляция, б***ь! Сожрала половину! Барабан… – он перевел взгляд на хромированный цилиндр с белесым пластиком, одиноко стоявший на полу. – Пять… Пять тысяч. Вместо трёх.

Тишина упала на них тяжело, как мешок мокрого снега. Даже Савва не шутил. Два месяца ледяной воды, отмороженных пальцев – и вот он, подлый укол реальности 1992 года и перехода с плановой на рыночную экономику. Цифры. Бумажки.

– Граждане покупатели? – Продавщица, женщина в выцветшем синем халате с катышками на локтях, появилась из-за витрины с мутным стеклом, где лежали струны и желтые нотные тетради. Голос скрипел, как несмазанная дверь. – Определились? Или погреться зашли?

– Мы… инструменты, – начал Маха, выпячивая грудь, стараясь казаться солидным. – Электрогитару. Бас. Барабан вот этот.

Она лениво подошла, окинув их драные куртки и Фунтиков рюкзак оценивающим, равнодушным взглядом.

– «Урал-650» одна осталась, – буркнула она, кивнув на серую гитару. – Басы – вон, «510 Л». Пять штук есть. Барабан берите, недорого выходит. Палочки в комплекте.

– А… можно глянуть? – Жук уже тянул руку к «Уралу», забыв про закоченевшие пальцы. – Гриф ровный? Лады не слизаны?

Продавщица фыркнула, будто он спросил про курс доллара в райкоме.

– Гражданин, я тут ассортимент продаю, а не консультации бесплатные даю. Инструмент как инструмент. Давно выпускают. В Свердловске вроде. – Она махнула рукой в сторону ряда пианино. – Вот про «Красный Октябрь» – спрашивайте, пожалуйста. А эти ваши… – она презрительно ткнула пальцем в сторону электрогитар, – струнные – не моя епархия. Не в курсе.

– Да мы просто… – попытался Маха.

– Берём бас «Урал», эту гитару и барабан, – перебил Сова, стиснув челюсти. Глаза горели холодным гневом. – Фунтик, давай.

Фунтик, всё ещё бледный, снял рюкзак, расстегнул молнию с громким звуком. Запахло холодным металлом монет, сырой бумагой и потом. Он начал выкладывать на стекло витрины пачки денег. Десятирублевки, полтинники, сторублевки – разноцветная помятая масса. Продавщица наблюдала за этим без интереса, как за тающим снегом.

Фунтик выкладывал купюры, ощущая их странную невесомость. Еще год назад эти бумажки что-то значили. Теперь инфляция пожирала их ценность быстрее, чем они успевали заработать. Он вспомнил, как бабушка берегла пятисотенные "павловские"рубли, как реликвию. Теперь эти "павловки"были почти фантиками. Новые времена, новые деньги, – подумал он. И новые боги – Fender, Gibson, Ibanez… которые нам не светят. Эпоха меняла правила так быстро, что единственной твердой валютой оставалась их дерзкая мечта, купленная на эти стремительно тающие бумажки. Продавщица смотрела на них с равнодушием человека, видевшего, как рушатся все ценности подряд.

– Ну, и? – спросила она, когда куча выросла.

– Двенадцать гитара, двенадцать бас, пять барабан… Двадцать девять, – выдавил Фунтик, пальцы дрожали, пересчитывая купюры в сотой раз.

Пока Фунтик, кряхтя, отсчитывал деньги, остальные разбрелись. Жук с благоговением снял «Урал-650» со стойки. Повертел, провёл большим пальцем по ладам, приложил гриф к щеке, щурясь на просвет. На лице боролись разочарование и азарт.

– Какой-то он…. Серый, – прошипел он. – И гриф… ну, ладно, терпимо. На звукоснимателях Звезды Давида нарисованы что-ли?. Но… блин, электрогитара же! Наша!

– Наша одна, – мрачно констатировал Мопс, разглядывая бас «510 Л», покрашенный в точно такую же серую краску. Он казался неуклюжим, тяжеленным. – На всех. Где вторую брать будем? Денег хватит? – Он посмотрел на Фунтика.

– Хватит, даже если тоже двенадцать тыщ – тот кивнул, не отрываясь от денег. – Только уже ни на что больше не хватит. Хотели ещё педаль, но на нее уже не хватит. И найти ещё нужно, где продается. На Неглинку можно завтра съездить. В «Ноты». Или ещё куда. Должны быть.

Их взгляды невольно потянулись к другой витрине – не к скромным «Уралам», а туда, где стояли гитары с обтекаемыми корпусами, глянцевыми чёрными и красными боками и дерзкими надписями: «Russtone», «Litvor». Ценники заставляли резко отводить глаза.

– Красотища-то какая… – ахнул Маха, уставившись на Russtone с острыми, как бритва, крыльями корпуса. – Прям как у Борова из Коррозии!

– Ценник-то погляди, дубина, – фыркнул Фазер. – За эти деньги можно… можно…

– «Копейку», наверное можно, старую, пятнадцатилетнюю. «Запор» – точно можно, – закончил за него Фикус, методично записывая что-то в потрёпанный блокнотик. – Или сраный гараж. Практичнее.

– Рок не про практичность! – пафосно выдохнул Сова, но в его голосе слышалась горечь. – Рок про… про драйв! Про свободу!

– Свобода она, блин, дорогая, – саркастически бросил Савва, разглядывая балалайку с перламутровыми вставками. – Может, переквалифицируемся?

Жук не слушал. Он пристроил «Урал» на колено, изображая позу рок-идола, и дёрнул по струнам. Раздался глухой, утробный звук – плосконавитые струны изображали своё наличие, но никак не строй. Он поморщился, но глаза горели.

– Ничего… Главное – инструмент есть!

Фунтик, передал последние купюры продавщице. Та молча взяла деньги, не считая, сунула в ящик под прилавком и с грохотом стала выбивать чек на старой кассовой машинке «Ока». Скрип, треск, звонок.

– Гениально! – засмеялся Сова, но смех получился нервным. – Звук будет – как из консервной банки, но громко!

Продавщица протянула Фунтику чек и три бледно-голубых товарных чека.

– Распишитесь в получении. Инструменты забирайте сами. Претензии только при наличии чека и упаковки.

Жук уже прижимал к себе светло-зеленый чехол из кожзама с «Уралом-650» внутри, как младенца. Маха взял бас в чехле из точно такого же дермантина, неуклюже схватившись за приделанную к чехлу ручку, аналогичную (а скорее всего именно такую же, хвала унификации) тем, что ставились на пластиковые школьные дипломаты. Глобус и Сова схватились за барабан – хромированный обод был ледяным.

– Тяжелый… – кряхнул Глобус.

– Зато блестит! – усмехнулся Сова. – На сцене слепить будет!

– Смотрите, – Жук ткнул пальцем в неровно прикрученный звукосниматель. – Город Свердловск. Теперь там Екатеринбург. Завод, наверное, как и всё, по частям растащили. А гитару собрали. Из того, что было. Почти как мы. – Он провел ладонью по краске, напоминавшей застывшую грязь с колес "девятки". – Наш советский Стратокастер. Будем играть про… про гибель империи?

Маха хмыкнул, поглаживая чехол баса:

– Или про то, что даже из говна и палок можно слепить звук, если очень хотеть. Главное – оно наше. От "Красного Октября"– пианино, от нас – рок-н-ролл. Так сказать, эстафета.

Они двинулись к выходу, маленький отряд с добычей. Фунтик шёл последним, рюкзак болтался на спине, лицо всё ещё было напряжённым. Он оглянулся на витрину с Russtone. На секунду его взгляд задержался на ценнике. Он резко дёрнул головой, плюнул себе под ноги – густо, с ненавистью – и вышел за остальными в январскую стужу.

Глобус нес угол барабана, ощущая его холодный хром и обещание будущего грохота. За спиной гудел город – грязный, голодный, опасный. Но в их маленькой колонне, с гитарами в чехлах и блестящим барабаном, царила тишина особого рода. Тишина посвященных. Они несли не просто куски дерева и пластика. Они несли тайну. Тайну, которую им доверило время – как собрать звук из ничего, как создать мир в подвале посреди хаоса. Прохожие спешили по своим делам, не подозревая, что мимо них пронесли осколки будущей легенды. Глобус ловил удивленные взгляды на блестящем ободе. Смотрите, недолго, – мысленно бросил он им. Скоро грянет!Им не понять. Это знание было их платой за отмороженные пальцы и страх перед шрамовидным. И их оружием.

Следующий день впился в Строгино колючим, пронизывающим холодом, будто зима, обиженная вчерашней их маленькой победой в «Аккорде», решила взять реванш. Подвал, где не решились хранить добытые вчера трофеи – «Уралы» – шестиструнка и бас, слепяще хромированный барабан, разместив их дома у Совы – казался ледяным склепом. Холод пробирал глубже, чем вчера, напоминая о главном: мечта была куплена лишь наполовину. Не хватало второй электрогитары. Шестнадцать тысяч рублей в кармане Фунтика (сорок пять минус двадцать девять, отданные в «Аккорде») жгли дыру, напоминая о неумолимой инфляции, которая могла за ночь превратить их кровные в пыль.

– Куда штурмовать-то будем сегодня, адмиралы? – Жук пнул ногой пустое ведро. Звякнуло жалобно. Его пальцы, раньше потрёпанные струнами, а теперь ещё и морозом, ныли. – Сидеть тут с одним «Уралом» – как с голой жопой на ветру. Надо вторую гитару добывать. Пока инфляция всё не сожрала.

– Центр, – Фикус оторвал взгляд от блокнота, щёлкнул шариковой ручкой. – Есть магазин на углу Неглинки и Пушечной. Там, говорят, выбор есть. Не как в «Аккорде». Может, завалялся «Урал» или чего поновее.

– Центр? – Сова съёжился, представляя дорогу. – Поедем на метро? Вчера с барабаном чуть не померли тащиться пешком, а сегодня… с пустым рюкзаком, правда. Веселее будет. Хотя бы не привлекаем внимания как цирк на гастролях.

– На «Кузнецком погосте», – уточнилСавва, картинно закатывая глаза.

– «Погост» он потому и погост, – мрачно буркнул Фазер, разминая затекшую шею. – Что туда только за день не свезёшь. И нас, лохов, в том числе. Но ладно, поехали. Сидеть тут – только зря бабки проедать. Фунтик, ты готов нести народное достояние?

– Готов, – Фунтик кивнул, сунув пачку денег поглубже во внутренний карман куртки. Лицо его было напряжённым, будто он нёс не купюры, а боеприпасы. – Только давайте быстрее. Каждый час – деньги

Дорога на метро от «Щукинской» до «Кузнецкого Моста» в воскресенье была чуть менее людной, но не менее душной. Запах пота, металла и чего-то затхлого висел в воздухе вагона. Жук прижимал к себе пустой рюкзак – зачем он его взял, он не мог объяснить даже себе. Фунтик сидел, скованно выпрямившись, рука невольно прижимала карман с деньгами. Маха нервно постукивал пальцами по коленке, будто отбивая ритм несуществующей песни. Остальные дремали или тупо смотрели в потолок, где мерцали люминесцентные лампы.

– Следующая станция – «Кузнецкий Мост», – раздался безэмоциональный голос из динамиков, заглушаемый грохотом колёс.

– Вставааай! – Маха вскочил первым, энергичный, несмотря на усталость. – «Погост» зовёт! Граждане рокеры, на выход!

Они вывалились на платформу, втянули в себя чуть менее спёртый воздух подземки и потоком людей понеслись к эскалаторам. При выходе на Пушечную улицу, их встретил резкий ветер, несущий с собой запах выхлопных газов, подтаявшей грязной снежной каши и чего-то старого, каменного – дух самого центра. Огромное здание центрального Детского мира, в который ещё совсем недавно они ездили за всем требующимся советскому ребенку – от игрушек до школьной формы – сегодня выглядело максимально чужим.

– Вон там! – Фикус указал на угловое здание. Скромная, потрёпанная вывеска: «Музыкальные инструменты». Ничего пафосного.

Войдя, они окунулись в странную смесь запахов: старое дерево пианино, лак с витрин, пыль веков и… дешёвый одеколон «Шипр», обязательность использования которого продавцами, кажется была основным пунктом при приеме на работу. Магазин был гораздо меньше «Аккорда», но царил тот же принцип: царство акустики. Ряды балалаек, домр, аккордеонов. Пианино «Лира» и «Заря». И лишь в одном углу, за стеклом, как трофеи из другого мира, красовались гитары с надписями «Ibanez», «Yamaha». Ценники под ними вызывали у Фунтика нервный тик.

– Б**яяя… – прошептал Жук, его взгляд скользнул по цифрам. – Целый «Жигуль» за кусок дерева с железками… Это же п***ц!

– Не наш формат, – буркнул Маха, уже сканируя более скромные стойки. – Где тут наше, отечественное? Советское?

– Вон, в углу, – мотнул головой Глобус. – Там что-то похожее на вчерашнее.

В углу стояла одна единственная гитара, в самом низу стойки, почти на полу.

– А что вот это? – Фунтик присел на корточки, тыча в нее пальцем. Черный корпус, красный пикгард из пластика с весьма неудачным намеком на «перламутровость» (больше напоминало кусок мяса на прилавке), чуть изящнее «Урала». Скромная табличка: «Аэлита-2». Ценник: «10 000 руб.».

– Десять штук… «Аэлита».

– Берём! – почти выкрикнул Жук, облегченно выдыхая. – Десять – это почти даром по нынешним меркам! Хоть не тринадцать. Сова, смотри, нормальная?

– Дай-ка… – Сова осторожно вытащил гитару, и что-то дрогнуло в его обычно циничном взгляде. Аэлита…Имя из советской фантастики. Девушка с другой планеты. Эта гитара была такой же – чужеродной, но своей. Скромная работяга. Но гриф… гладкий. Лады… ровные. Как будто сделано с мыслью о руке, а не по ГОСТу, – мелькнуло. Не роскошь, а инструмент. Настоящий. За их деньги. Впервые за долгие недели в груди Совы вспыхнула не злость, а странная, щемящая благодарность к этому кривому, жестокому времени. Оно давало шанс. Маленький, черный, с красным пластиком. Но шанс.

Весила она примерно столько же, сколько вчерашний «Урал», но качество сборки казалось чуть лучше. Черный полиэфирный лак не был похож на половую краску, которую они видели вчера, и был отполирован до зеркала, в котором отражались их лица. Лады установлены аккуратнее, без заусенцев. Он провёл пальцем по грифу, дёрнул струну – звон таких же плосконавитых струн был глуховатый, но чистый, без дребезжания вчерашнего дня.

– Да… Выглядит получше вчерашнего говна.. Берём?

– Однозначно берём! – Маха хлопнул Жука по плечу. – Фунтик, давай бабки.

Фунтик вытащил из внутреннего кармана пачку денег. Десять тысяч. Он протянул их продавцу. Тот неспешно затушил окурок, взял купюры, пересчитал с видом человека, видевшего и не такие суммы, сунул в выдвижной ящик кассы.

Пока Фунтик отсчитывал десять тысяч (целое состояние, превратившееся в тонкую пачку), Жук не сводил глаз с "Аэлиты". Черный лак ловил тусклый свет, как вода ночное небо. Он касался грифа украдкой – гладкий, ровный, без заусенцев. Хороший гриф. Наш гриф.В груди теплело. Не роскошный, но честный. Инструмент. Их шанс.

– Чек нужен? – спросил продавец без интереса.

– Нужен! – чётко сказал Фунтик. – Гарантия же.

Продавец фыркнул, достал из-под прилавка пачку розовых чековых лент, вырвал один листок, что-то каракулями написал.

– Держите. Гарантия… – он махнул рукой, – месяц. Если что не так – только с чеком и в упаковке. А упаковки у вас нет.

– Без проблем, – сказал Жук. – Она не сломается. Я чувствую.

Когда продавец протянул чек, а Жук взял гитару, он почувствовал не только вес дерева и металла. Он почувствовал ответственность. Перед теми, кто мыл машины, перед Фунтиком, дрожавшим от холода и волнения, перед их общей, еще не сломанной верой. "Аэлита"была не мечтой. Она была орудием. И он поклялся себе молча: заставить ее звучать так, чтобы все эти Russtone позавидовали.

Фунтик засунул чек в карман и пересчитал оставшиеся деньги.

– Шесть тысяч осталось, – объявил он. – Чистыми.

– Шесть тыщ! – Сова присвистнул. – Целый капитал! На что потратим? Может все же на педаль на какую хватит?.

– На педаль? – Фазер закашлялся от смеха. – Сова, ты в своём уме? Вон они лежат. – он указал на ряд гитарных эффектов под стеклом витрины. – Не хватит. Даже близко не хватит.

– А на что хватит? – спросил Маха, мечтательно глядя на витрину соседнего магазина, где красовались импортные куртки. – Может, косухи нам купить? Чтоб как настоящие металлисты?

– На косуху? – Фикус хмыкнул, записывая что-то в блокнот. – Хватит на рукав. Один. И то не факт. Импортные – космос.

– На пиво и нормальные сигареты хватит! Меня уже достало курить это говно – «Приму» и «Блядомор». Купим Мальборо. Кэмел. – предложил Савва, подмигивая. – Устроим пир на весь мир в честь двух гитар! Забьём стрелку с девчонками!

– Забей сам себе, – отрезал Фунтик. – Эти деньги – группные. Не на твои похороны. И не на пиво.

– Кто сказал, что в мире нет сигарет лучше, чем Мальборо и Кэмел? – Сова проблеял строчку, которая буквально через пару дней станет очередной песней – Не верь неправде, ведь это не так.. Ведь луууучшиииий в мирееее табаааак – «Любииии-тельские папиро-о-о-осы».

– Так на что?! – развёл руками Жук, после того, как компания отсмеялась над внезапным перфомансом Совы. – Педали – дорого. Одежда – дорого. Инструменты – купили. Остальное барахло – медиаторы – на копейки. Отдельно каждый сам себе купит, кому надо. Шесть тыщ – и ни хрена путного не купить.

– А кассеты? – вдруг предложил Маха, молчавший почти всю дорогу. – С разными группами. У нас шесть тыщ – это… – он попытался прикинуть в уме, но что-то не получилось – …. Целая библиотека!

– Кассеты? – Сова нахмурился. – Это же не инструмент. Не продвинет нас вперёд.

– Как не продвинет? – оживился Фазер. – Музыка – она для вдохновения! Для идей! Послушаем, как настоящие мужики играют, почерпнём чего! Да и просто – новые песни узнать. А то мы в своём подвале как слепые котята. Слушаем одно и то же. Ну и если кто-то сам что-то купит отдельно. А тут сразу широкий кругозор на всех.

– Фазер прав, – неожиданно поддержал Мопс. – Нам надо развиваться. Слушать. Изучать. Вот купили электрогитары, и что? Будем частушки играть и Летова сплошного?

– И дешево, – добавил Фунтик, уже мысленно прикидывая бюджет. – И полезно. А главное – по карману. Берём?

– Берём! – хором загудели остальные, кроме Совы, который всё ещё скептически хмурился.

– Ладно, ладно, – сдался он. – Кассеты так кассеты.

– Окей, – кивнул Маха. – Тогда, значит на точку у Сандунов? Тут недалеко же.

– Точно! – подтвердил Фазер.

– Ну, так пошли, чего стоять то – Жук поправил рюкзак.

Они вышли на холодную Неглинную и медленно пошли вдоль нее, мимо здания Центробанка.

Лестничная клетка доходного дома Фирсановой врезалась в сознание какофонией, запахом и визуальным хаосом. Пространство между первым и вторым этажом, широкое, с высокими потолками, было плотно заставлено самодельными стеллажами. Не лестничная клетка – базар. Стены, заклеенные афишами концертов (Коррозия Металла, Черный Обелиск, Д.И.В.), почти не просматривались за грудами кассет в прозрачных коробках, футболками с перекошенными принтами, кожаными браслетами с шипами. На самодельных стеллажах громоздились значки, нашивки, казаки. Воздух гудел от густого табачно-кожанного смога. И над всем этим – вой двух магнитофонов: Sharp со стороны последних ступеней лестничного марша с первого этажа выплевывал визгливый гитарный шквал Megadeth "Holy Wars… The Punishment Due", Philips со стороны площадки, где начинался лестничный марш на второй этаж гремел мрачными аккордами "Gothic"Paradise Lost. Звуковые волны сталкивались в центре площадки, создавая вибрацию в грудной клетке.

– Кошмар! – заорал Глобус, затыкая уши. – Как в аду!

– Андерграунд, ёпта! – Фазер вдохнул полной грудью, будто нюхал не вонь, а свободу. – Чуете? Настоящий дух! Без понтов!

– Дух дешёвого перегара, – буркнул Сова, морщась. – И звук – как после четвёртой бутылки. Давайте в магазин, а то оглохнем.

Они протолкались сквозь толпу покупателей – подростков в ватниках, хиппи в выцветших пончо, металлистов в косухах – к ступеням на второй этаж. Фунтик нервно прижимал руку к карману с оставшимися шестью тысячами. Жук шёл первым, не глядя на развалы.

Магазин «Ноты» встретил их гробовой тишиной после лестничного ада. Стеллажи с инструментами стояли ровными рядами: японские синтезаторы, блестящие акустические гитары Yamaha, клавишные. Воздух пах лаком и деньгами. Продавец в аккуратном свитере перебирал струны за стеклянной витриной.

Жук замер у стенда у дальней стены. Его взгляд пригвоздил висящий бас. Не их «Урал», не черная «Аэлита». И даже не блестящие кооперативные Russtone. Желто-коричневый корпус в окрасе «санбёрст», длинный гриф с четырьмя струнами, классические линии. Он висел чуть в глубине, за витринами, особо не выдаваясь вперед, не привлекая к себе внимания.

– Пацаны… – прохрипел Жук.

– Бас… – ахнул Сова.

– Не просто бас. Это же… – Маха замер. – Как у Клиффа Бёртона! Или Лемми!

– Красотииища! – Фазер прилип к витрине носом. – У Джоуи Димайо из Manowar тоже вроде такой!