Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни)

Молчание снова накрыло стол. Камнев, до сих пор наблюдавший с бокалом пива (он пил медленно, почти ритуально), наконец поставил его с тихим стуком.

– Функции поддержки и обеспечения критически важны, – произнес он ровно. – Однако суть мероприятия – музыкальное исполнение. Кто физически готов взять на себя эту функцию сейчас? Независимо от прошлого опыта или его отсутствия. Инструмент – это предмет. Его можно взять в руки.

Степанов, сидевший как каменный истукан за своим чаем, резко кашлянул.

– Руки помнят другое, – хрипло бросил он, не глядя ни на кого. – Гаечный ключ. Паяльник. Не гриф. – Он сжал кулак, костяшки побелели. – Со звуком помогу. Провода, пульты, чтоб не завывало. На сцене – не выйду.

Кирилл Белов не поднимал глаз от стакана с клюквенным морсом. Его пальцы снова задвигались по краю скатерти.

– Не смогу, – выдохнул он почти беззвучно. – Играть… нет. Я… буду здесь. – Он не пояснил, что значило "здесь".

Игорь Новиков оглядел стол с нарастающим комичным отчаянием. Его бодрость испарилась.

– Так… стоп-стоп-стоп, – он провел рукой по лицу. – Давайте по чесноку. Я… ну, я готов! Барабанить, дудеть, стучать – что скажете! Но… – он развел руками, охватывая взглядом всех остальных, – …вы все как один: "штаб", "тыл", "снабжение", "аплодисменты"? А кто на сцене-то будет?! Я один оркестр? Или мы Вадиму фанеру под фонограмму предложим?! Не, ну серьезно, мужики! Вроде же все решили участвовать?

Тяжелая пауза после вопля Игоря растянулась, как резина. Казалось, даже футбол на экране притих. Липкий воздух пивной давил на уши. Взгляды, еще минуту назад блуждавшие по потолку, теперь замерли, уткнувшись в центр стола, в эту нелепую пустоту, где должен был быть ответ.

Первым двинулся Камнев. Не встал, не закричал. Он просто медленно отставил свой полупустой бокал с пивом. Поставил его с таким точным, мертвым стуком, что все вздрогнули. Его пальцы, обычно сжимавшие ручку или клавиатуру, легли на липкую скатерть, распластавшись.

– …Хорошо, – выдохнул он, глядя не на Игоря, а куда-то сквозь него, в стену. Слово прозвучало не как согласие, а как приговор самому себе. – Я сыграю. При условии графика. – Он замолчал, будто выдохнул последний запас воздуха. Его лицо оставалось каменным, но уголок глаза дернулся – крошечная трещина в броне. Мотивация висела в воздухе неозвученной: "Хочется". Хотя бы на миг.

Максим фыркнул, как раздраженный бык. Он отодвинул стакан с чаем так, что тот зазвенел.

– Ладно, – хрипло процедил он, впервые за вечер глядя прямо на Камнева. В его глазах горел вызов, старая, глухая злость на что-то, на кого-то, может, на самого себя. – Влезу. Только чтоб без дурацких прыжков и кривляний. По-честному.

Беляев, сидевший как на иголках, вдруг вскочил. Его стул грохнул об пол. Лицо пылало.

– Ой, все, я тоже! – выпалил он, размахивая руками, будто отгоняя рой пчел. – Не оставляйте! Я… я не могу просто кричать! Я хочу… быть там! С вами! – Его голос сорвался на визгливую ноту.

Последняя фраза повисла в воздухе. Все взгляды, как по команде, устремились к Белову. Он сидел, сгорбленный, его пальцы снова бешено теребили скатерть, будто пытаясь вырвать из нее ответ. Морс в стакане стоял нетронутый, ягоды клюквы плавали, как капли крови. Тишина стала невыносимой. Даже Беляев замер с открытым ртом.

Кирилл поднял голову. Медленно. Его глаза, обычно тусклые и уставшие, были широко раскрыты, полные чистого, животного страха. Он посмотрел не на Игоря, не на Камнева, а куда-то в пространство между ними, будто видел что-то, чего не видели другие. Губы дрогнули.

– …Я... – его голос был хриплым шепотом, но его услышали все. – …сыграю. – Он не добавил ничего. Просто закрыл глаза, будто ожидая удара.

Новиков стоял, застыв с открытым ртом. Его комичное отчаяние сменилось шоком. Он обвел взглядом стол: Камнев с его ледяным "Хорошо", Степанов с вызовом в глазах, Беляев, готовый прыгнуть в огонь, Белов, сжавшийся в комок страха, но сказавший "сыграю". Гришин, Мишин, Федоренко молчали, их роли тыловой поддержки внезапно стали неоспоримыми на фоне этого немыслимого согласия.

– Вот… вот это поворот, – пробормотал Игорь, опускаясь на стул. Он тряхнул головой, словно стряхивая неверие, и слабая улыбка тронула его губы. – Значит… музыкальный спецназ в сборе. Саня, Макс, Гена, Кирюха… и я. Остальные – наш тыл. – Он посмотрел на Гришина, Мишина, Федоренко. – Ребята, вы… святые. Без вас – никуда.

Гена первым громко выдохнул, с облегчением плюхнувшись на стул. Федоренко кивнул, его философское умиротворение вернулось. Воздух в «Пилзнере», еще недавно густой от споров, теперь был наполнен новой, более конкретной нервозностью. Пиво в кувшинах нагревалось, закуски потеряли актуальность. За столом образовались две незримые группы: музыканты–Новиков, Камнев, Степанов, Беляев и Белов, сидевшие теснее, и тыловики–Гришин, Мишин и Федоренко, отодвинувшиеся чуть дальше, наблюдая со стороны, как за экспериментом с непредсказуемым исходом.

Игорь потер виски, стараясь собрать мысли, плававшие в легком хмельном тумане.

– Так, спецназ, – начал он, пытаясь звучать бодро, но выходило скорее озадаченно. – Окопались. Теперь вооружаемся. Инструменты. Кто на чем? В те годы все успели поиграть на всем. И как я понимаю, с того момента не играл уже никто. Так что предстоит учиться заново. Поэтому можно не опираться на формальные роли из прошлого, а распределить из заново. Предлагаю по кругу… или как? Саня, может, с тебя начнем? Ты ж у нас стратег.

Камнев смерил стол взглядом аналитика, изучающего сложный проект.

– Оптимизация ресурсов, – произнес он четко, отчеканивая слова. – Наиболее рациональный подход – выбрать инструмент с наименьшей кривой обучения и максимальной структурной значимостью в ансамбле. Бас-гитара. Минимализм партий, ритмическая основа. Требует точности, но не виртуозности. Я возьму бас. – Он сказал это не как предложение, а как утверждение факта. Его пальцы легли на стол ровно, параллельно краю. Мотивация была ясна: контроль, предсказуемость, минимум хаоса.

Максим хмыкнул, не глядя на Камнева.

– Бас? Скукота. Звук – как доска. – Он бросил взгляд на свои руки, лежавшие на столе ладонями вниз. – Гитару давай. Ритм. Чтоб аккорды гремели. Без выкрутасов. – Его голос был хриплым, но твердым. Выбор казался не стремлением к славе, а возвращением к чему-то знакомому и основательному, как гаечный ключ.

– О, гитара! – оживился Гена не опрокинув свой бокал с остатками пива. – И я за гитару! Акустику! Чтоб звенела! Или… или электрогитару! Можно с эффектами! Огонь! – Его глаза загорелись детским азартом. Он представлял себя уже не генератором аплодисментов, а источником самого звука. Мотивация была простой: быть частью веселья, не на периферии.

Все взгляды переместились на Кирилла. Он сидел, сжавшись, его пальцы снова начали теребить скатерть. Он долго молчал, глядя куда-то в пространство между бокалами.

– …Гитара, – наконец выдохнул он почти беззвучно. – Тихо. – Он не уточнил, акустическая или электрогитара, простота или сложность. Главным было – «тихо». Возможно, это был единственный способ для него «быть здесь» – не в центре шума, а где-то сбоку.

Новиков кивнул, записывая что-то в воображаемый блокнот в голове.

– Отлично! Значит, гитарный квартет: Макс, Гена, Киря… и я! – Он указал на себя. – Я тоже гитару! Соло, риффы… или ритм, не важно! Главное – громко!

– Четыре гитары? – Камнев поднял бровь, его голос звучал как холодный душ. – Это не группа. Это гитарный ад. Нужен баланс. Ударные. Без ударных – не группа. А ритм.

Слово «ударные» повисло в воздухе. Все невольно посмотрели на пустое место за столом. Игорь первым понял.

– Конь… – пробормотал он. – Ударник был Конь. А его… нет. – Наступила неловкая пауза. Воспоминание о пропавшем друге на секунду приглушило энтузиазм.

– До Коня… – Степанов неожиданно вклинился, его голос был резким. – …до Коня все пробовали. На чемоданах, на коробках… Кто во что горазд. Значит, не принципиально. Нужен доброволец. Или жребий. – Он бросил вызывающий взгляд вокруг стола, явно намекая, что сам в добровольцы не пойдет.

Беляев заерзал:

– Барабаны? Ой, нет… это ж ритм держать надо! Я ж сбиваюсь, когда даже в ладоши хлопаю! – Он испуганно замахал руками.

Белов молча покачал головой, углубляясь в свое «тихо».

Камнев также покачал головой но уже более однозначно: бас – его предел – на большие трудозатраты он не готов.

Все взгляды медленно, неотвратимо переместились на Новикова. Он сидел, осознавая неизбежность.

– Так… – протянул он. – Ударные… Ну… – Он почесал затылок. – …это ж… энергия! Драйв! Основа! – Он пытался вдохновиться. – И… не надо нот учить! Бей – и все! – Его энтузиазм казался немного натужным. – Ладно! Беру! Буду вашим метрономом! Бум-цзынь-трах! – Он стукнул кулаками по столу, имитируя барабанную дробь, расплескав остатки пива.

– Метрономом… – скептически процедил Степанов, но не стал спорить.

– Так! – Игорь снова попытался взять инициативу. – Состав: Камнев – бас. Я – ударные. Максим, Гена и Кирилл – гитары. Теперь вокал! Кто выводит рулады? Тексты-то у нас есть! Правда их уже никто не помнит.

Новая волна замешательства прокатилась по музыкантам.

– Петь? —Беляев засмеялся нервно. – Я ж говорил – медведь на ухо наступил!

– Вокал… – Максим поморщился, будто от зубной боли. – …не мое. Хриплю.

Белов просто покачал головой, его взгляд стал еще более отсутствующим.

Камнев холодно констатировал:

– Мои вокальные данные ограничены деловой перепиской и отчетами.

Новиков развел руками с комичной беспомощностью.

– Так… а кто тогда? Кто что писал кто помнит хотя бы? …ну, в смысле, кто чувствует в себе силу?

Молчание. Даже тыловикиперестали перешептываться. Мишин напрягся, будто готовый вскочить с криком о правах, но Гришин положил ему руку на плечо.

– Коллективное творчество! – внезапно провозгласил Гена, пытаясь спасти ситуацию. – Пусть каждый поет то, что ему ближе! Кто первый куплет, кто припев! Как в старые добрые времена у костра! Хором, если что!

– Хором… – пробормотал Степанов, но уже без прежней злости. Скорее с усталой покорностью судьбе.

– Ну… допустим, – вздохнул Игорь Новиков. – Главное – не молчать. Ладно, договорились: инструменты есть, вокал… будет как будет. – Он обвел взглядом свою немногочисленную, разношерстную команду: перфекциониста с басом, угрюмого ритм-гитариста, неуемного акустика, беззвучного гитариста и себя, внезапного барабанщика. – Эх, Коня бы сюда… – невольно вырвалось у него, глядя на пустое место.

– Коня нет, – резко оборвал его Степанов. – Барабаны – твои. Не ной. Будет трындец – значит, трындец. Похер.

За столом тыловиковВиктор Гришин удовлетворенно кивнул. Валерий Федоренко улыбался умиротворенно. Они обеспечили тыл. Теперь артистам предстояло выйти на сцену. Судя по выражению их лиц, путь к славе обещал быть не столько триумфальным, сколько комично-героическим. И очень, очень шумным.

Глава 5

Апрель за окном был подлым – серый, как ноябрьская хмарь, с небом, тяжёлым, словно мокрый бетон, давящим на крыши гаражей. Кухня Максима Степанова пахла остывшей сковородкой с налипшими кусками яичницы, дешёвым кофе из пакетика и въевшейся пылью, что копилась в углах между потрёпанным линолеумом и облупившимися плинтусами. На столе – кружка с бурыми разводами, корочка хлеба, затвердевшая, как окаменелость, и телефон, старый, с экраном в паутине трещин, будто карта разбитой жизни. Максим крутил его в руках, пальцы, шершавые от мозолей и следов машинного масла, мяли холодный пластик, словно пытались выдавить из него хоть каплю тепла. Сердце стукнуло – раз, другой, гулко, как молоток по ржавой трубе, и споткнулось где-то в груди, отдавая странной, не то болью, не то тоской. Хрен с ним, – подумал он, выдохнул, будто сбрасывая груз, и ткнул в контакт «Санька».

Гудки тянулись, долгие, как шаги по пустому коридору, где эхо от ботинок било по ушам. Максим сжал телефон сильнее, костяшки побелели.

– Алё? – Голос сына, ровный, как асфальт, без трещин, без намёка на радость. Как будто звонит не отец, а спам-бот с предложением кредита.

– Сань… Привет. Это я. – Максим кашлянул, голос хрипел, чужой, словно из старого магнитофона. Он поправил телефон, прижав его к уху, и тут же пожалел – потная ладонь скользила по пластику.

– Па. Привет. – Пауза. Густая, как сырость. – Как дела?

– Жив-здоров, – буркнул Максим, потирая щетину. Взгляд зацепился за холодильник: магнит с фоткой Саши – лет пять, зубастая улыбка, шапка с помпоном. – Работаю. Ну, как всегда. А ты… там… как? Учёба? – Он сглотнул, чувствуя, как слова вязнут в горле. Учёба. Чёрт, он даже не знал, на каком курсе сын. Первый? Второй?

– Нормально. Сессия скоро. Закрываю потихоньку. – Голос Саши – сухой, как корочка на столе, но без раздражения. Просто… пустой.

– Ага. Сессия. Это… хорошо, – Максим заёрзал на стуле, скрипнувшем так, будто жаловался на жизнь. Тишина в трубке гудела, как старый трансформатор. Надо было сказать что-то. Не про работу, не про погоду. Что-то настоящее. – Слушай, Сань… ты ж гитару брал? Ну, рок там… играешь ещё? Зацепило?

Пауза ожила. Будто на том конце провода Сашка шевельнулся, выпрямился.

– Ну… да. Пробую, – голос сына потеплел, как будто кто-то приоткрыл форточку. – С пацанами джемим иногда. Кривовато, конечно, но… прикольно.

– Ха? – Максим хмыкнул, невольно вспомнив их собственный подвал, а потом чердак. – Это дело. Музыка – она… душевно. – Он попытался влить в слова энтузиазм, но вышло фальшиво. – Ты ж говорил, инструмент искал. Купил уже? Нормальный попался?

– Купил. Squier. Бэу, но живой. Гриф ровный, лады не убитые. – Саша помолчал, будто прикидывал, стоит ли продолжать. – А что?

Максим почувствовал, как спина взмокла под старой футболкой. Взгляд метнулся к объявлению на экране компьютера. Ibanez GIO. Индонезия. 25 т.р.

– Да так… – Он замялся, потёр шею, будто смахивая невидимую пыль. – Просто… думаю. Вы, молодые, сейчас выбор – ого-го. Хочешь Squier, хочешь Fender, хочешь как его… этот… Ibanez. – Он хохотнул, но смех вышел скомканным, как бумажка в кармане. – Вот… Ibanez… GIO, говорят, для старта нормальная гитара? Сколько нынче за такое просят? С комбиком, там… – Он кашлянул, маскируя неловкость.

Тишина в трубке сгустилась, как кофе в турке, который вот-вот сбежит. Максим представил, как сын хмурится, щуря глаза, как тогда, в детстве, когда ловил его на вранье.

– GIO? – Саша протянул слово, будто пробуя его на вкус. – Ну, бюджетки. Если б/у, главное – гриф проверить, чтоб не повело. Лады чтоб не гудели. Цена… от 15 до 25, смотря в каком состоянии. Плюс комбик – ещё десятка. – Пауза. В голосе мелькнула тень подозрения. – Пап, а тебе зачем?

Максима обдало жаром, как от открытой духовки. Ложь, которую он пытался слепить, трещала по швам.

– Да… приятель один, – выдавил он, чувствуя, как слова царапают горло. – У него сын, тоже… ну, в рок ударился. Хочет ему подогнать что-то. Спросил меня, я ж… Рассказывал, что ты играешь. – Он выдохнул, стараясь звучать небрежно. – Вот, думаю, подсказать.

– А, ясно, – Саша хмыкнул, но в голосе не было веры. – Ну, GIO норм для начала. Только пусть сам щупает, а то влетит на хлам. – Ещё пауза, короче, но острая, как игла. – Ладно, па, я побежал. Учеба, сам понимаешь.

– Ага. Удачи, Сань, – Максим выдавил слова, чувствуя, как они проваливаются в пустоту. – Держись там.

– И ты. – Голос сына дрогнул, будто хотел добавить что-то, но связь оборвалась. Щелчок в трубке – как затвор фотоаппарата, фиксирующий момент.

Максим опустил телефон на стол, рядом с корочкой хлеба и кружкой, от которой пахло застарелой горечью. Тиканье настенных часов било в уши, сливаясь с гулом в голове. Он встал, ноги тяжёлые, как будто налиты свинцом, подошёл к холодильнику. Вернулся к компьютеру. Ibanez GIO. Индонезия. 25 т.р. Торг.На фото – красный корпус, чуть потёртый, с бликом от вспышки. Парень, тоже сын…– мысленно сплюнул он, злясь на свою ложь. Пальцы, пахнущие маслом и металлом, набрали номер из объявления.

– Алё! – Голос в трубке – бодрый, нагловатый, как у барыги с рынка. – Гитара свободна, бро! Ibanez GIO, состояние – огонь! Царапки мелкие, но звук – чистая вода, клянусь! Комбик в придачу, Fender, маленький, но орёт как надо. Приезжай, потрогаешь, поторгуемся!

– Завтра. – Максим хрипло бросил, голос сел, как старый усилок. – После обеда. Алтуфьево, да?.

– Окей, бро. Алтуфьево, да, жду! Не пожалеешь! – Трубка загудела тишиной.

Максим швырнул телефон на стол, экран мигнул и погас. Кухня сдавила его – запах прогорклого масла, пыль, тиканье часов, серость за окном. Он посмотрел на свои руки: шрамы от операций после того, как пьяные «деды» в армии за день до отправки в Чечню сломали ему все пальцы на обеих руках. «Гитарист, да?» – он до сих пор слышал их смех. Зато вместо Чечни он поехал в госпиталь («сам упал»), а из пяти избивавших его «дедов» вернулись живыми только двое. Въевшаяся грязь под ногтями, мозоли, как медали за жизнь в гараже. Завтра эти руки возьмут гитару. Зачем? Чтобы сыграть призракам юности? Чтобы заглушить тишину, которая легла между ним и сыном? Или просто чтобы почувствовать себя тем, кем он был до армии, до бутылки, до этой серой кухни? Хрен его знает, – подумал он, уставившись в окно, где мутное небо отражалось в лужах на крышах гаражей. – Но попробовать надо.

***

Тусклая лампочка, болтающаяся на потолке сражалась с мраком подвала, отбрасывая резкие тени на бетонные стены. Плесневые разводы, похожие на грязные акварели, соседствовали с кривым «SLAYER», выведенным краской, и выцветшим «Гр.Об.» с потёкшей точкой, будто кто-то заплакал чёрным маркером. Воздух был густым, как суп: сырость от стен, едкий дым «Примы», кисловатый дух пролитого «Жигулёвского», что растёкся бурой лужей у мусорной ямы. Тёплые трубы отопления у стены гудели, добавляя низкий, монотонный бас в общий хаос звуков.

На драной софе цвета неопределённой грязи полулежал Жук, лениво перебирая струны акустической гитары – потрёпанной, с дребезжащей пятой струной. Маха восседал на крепком деревянном ящике, как генерал перед битвой, лицо его выражало смесь стратегической озабоченности и лёгкого раздражения. Сова балансировал на пластиковом ящике из-под стеклотары, который поскрипывал, будто жалуясь на его вес. Остальные расселись кто где: Фунтик – на корточках у мусорной ямы, Савва – на шатком стуле, скрипевшем при каждом движении, а Глобус и Фикус – прямо на липком бетонном полу, усеянном окурками, крошками батона и осколками стекла. В углу, где магнитофон «Электроника-302» цеплялся за патрон лампочки спутанными проводами, хрипела их старая запись – визгливый аккорд и какой-то неразборчивый фон, похожий на вой котов в мешке.

– Ну и дерьмо, – Жук поморщился, отложив гитару на софу, где она звякнула, как капризная девчонка. – Это что, мы? Серьёзно? Или это магнитофон так жрёт ленту? Сразу после записи как-то лучше звучало.

– Аутентично, блин, – Фазер, прислонившийся к тёплой трубе, хмыкнул, затягиваясь «Примой». Дым вырвался изо рта, как призрак, и растворился в полумраке. – Андерграунд, Жук. Летов вон тоже на говённой аппаратуре пишет, и ничего.

Маха махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху.

– Фигня это всё. Звук – дерьмо. – Он ткнул пальцем в свою гитару, лежащую у ящика, – струны ржавые, корпус, как дрова для костра. Акустика для рока – это как… как на «Запорожце» по бездорожью гнать и орать, что ты в «Формуле-1». Нам нужны электрички. Бас. Барабан хотя бы один нормальный, а не эти коробки хрен пойми от чего! – Он пнул ногой картонку, валявшуюся рядом, и та с шорохом улетела к стене. – Чтобы грохотало, блин!

Сова встал, его тень вытянулась по стене, как у злодея из дешёвого боевика, и лампочка мигнула, будто подыгрывая.

– Точняк, Маха прав. Акустика – это для бардов, для «Кумбая» у костра. Нам ватты нужны! Надо к родителям идти… Объяснять… культурную ценность. – Он сделал пафосную паузу, прищурившись, как будто уже видел себя на сцене ДК. – Мол, это не просто гитара, а… вклад в искусство!

Савва поднял голову.

– Ага, у тебя папа – секретарь райкома, да? Или заведующий складом? – Он засмеялся, теребя край своей куртки. – Вот у Борьки Ключина, помните? Папа его теперь в «фирме» какой-то. У них магнитофон японский, джинсы Levi’s, всё такое. Ему бы электрогитару купили – раз плюнуть. Только ему она в жопу не упёрлась.

Жук фыркнул, хлопнув себя по коленке, и его хохот отразился от стен, как мячик.

– Борька Ключин? Ха! Ну, да. Папа из партийных аппаратчиков и члена КПСС в рыночные «бизнесмены». Быстро и сердито. А у нас? – Он обвёл взглядом подвал, задержавшись на каждом. – Мои старики от зарплаты до аванса еле тянут. Мама, если про гитару за десять тыщ услышит, чайник уронит и за сердце схватится.

Глобус, сидевший на полу, подтянул колени к груди и мрачно буркнул:

– У меня батя – сантехник, по всему Строгино носится. Получает три копейки, а работы – во! – Он показал кулак, будто это был весь район. – Скажи ему «электрогитара» – подумает, что я с катушек съехал. Или спросит, сколько на этом заработать можно.

– Вот и я про то, – Маха кивнул, почесав висок. – Родители сейчас в своём мире. Рынок, очереди , инфляция… – Он неопределённо махнул рукой в сторону входа в подвал, откуда тянуло холодом и запахом сырого асфальта. – Им не до наших рок-мечт.

Фунтик, до этого молчавший, лениво пнул пустую бутылку, и та звякнула, прокатившись по полу.

– А если не просить? – Его голос был низким, с хрипотцой, как будто он уже неделю не спал. – Вон, на Горбушке пацаны кассеты с Metallica переписывают, толкают по пятьсот. Может, тоже замутим? Я знаю чувака, он с «Филипсом» двухкассетным сидит, бизнес крутит.

– Кассеты? – Фикус, до этого молча ковырявший штукатурку ногтем, оживился, подняв палец, как школьник на уроке. – Ага. У нас у каждого по двухкассетному «Филипсу». С «Шарпом» впридачу. И даже если и был бы. Чтобы такой бизнес замутить, надо сначала пустых кассет купить и записей, чтобы переписывать. А это денег стоит. И? У нас в доме, на первом этаже, бывшая прачечная, а теперь там контора какая-то. Машины к ним приезжают – Девятки, даже иномарки. Пацаны их моют, я видел. Платят нормально, говорят. А если всей бандой?

– Мыть машины? – Глобус скривился, будто ему предложили жевать окурки. – Ноябрь на дворе. Декабрь на носу, блин. Вода ледяная, руки отвалятся.

– Да похер! – Жук вскочил, глаза его загорелись, как у пацана, которому подарили рогатку. – Намылил, смыл, бабки в кармане! Как в кино про мафию, только без стволов. Главное – бабло на Великую Цель!

Фазер выпустил очередное облако дыма, философски прищурившись.

– Не в кино, а наяву, Жук. И бабки не на чипсы, а на рок. На настоящийрок. – Он ткнул сигаретой в сторону магнитофона, откуда вырвался очередной хриплый аккорд. – Слышите? Это мы. Пока – хреново. Но с электричками будет… – он замолчал, подбирая слово, – …огонь.

– Решено! – Сова хлопнул ладонью по своему пластиковому ящику, тот жалобно взвизгнул, чуть не треснув. – Операция «Блестящий Капот»! Все карманные деньги – в общак. Бабушкины рубли на день рождения – туда же. И моем машины, пока пальцы не отвалятся. – Он обвёл взглядом компанию, остановился на Фунтике, который всё ещё теребил куртку, красный, как варёный рак. – Казначей – Фунтик. Он у нас… не растратчик. Не спустит всё на «Баунти».

Фунтик дёрнулся и судорожно закивал, будто ему вручили ключи от Кремля.

– Я… это… да, не спущу! Запишу всё! Всё до копейки посчитаю!

Лампочка мигнула, будто подмигнула их плану, а из «Электроники» вырвался новый визгливый аккорд. Звук был дерьмовый, но в нём была их юность – яростная, абсурдная, живая. Подвал дрожал от хохота, звона бутылок и скрипа стульев, а холодный сквозняк напоминал, что за стенами– ноябрь 92-го, где всё рушилось, но здесь, в их королевстве плесени и «Жигулёвского», они были готовы строить свою мечту. Хоть из мыла и ледяной воды.

Зима вцепилась в Строгино ледяными клыками. Декабрь и январь слились в одну бесконечную, пронизывающую до костей, пытку холодом. Двор дома Фикуса, где в бывшей прачечной ютилась контора с загадочной вывеской «Северо-Западный Трест», превратился в арену ледяного ада. Сугробы, слежавшиеся и грязные, как вата после перевязки, громоздились баррикадами. Между ними зияли колеи, заполненные коричневой жижей из снега, соли и мазута – дорожный коктейль конца века. Воздух резало морозом, выхлопом бесконечных «девяток», чей рыжий или синий металл блестел под редким солнцем, и редких, но вызывающе гордых «иномарок» – чаще всего подержанных Ford Sierra или Escort в цветах «мокрый асфальт» или «больничная зелень». Иногда, как призрак роскоши, появлялась старая Audi 100 или BMW E30, вызывая почтительный шепот: «Вот это тачка… Наверное, у директора». И над всем этим висел густой смог: дешевый бензин «Аи-76», вездесущий дым «Примы» и «Беломора» (самых дешевых, самых едких сигарет, ставших их единственным табаком) и едкий, леденящий душу запах ледяной воды. Воды, которую таскали ведрами из квартир Фикуса и Жука, расположенных в этом же доме. Она замерзала в ведрах коркой уже по дороге вниз.