Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни)

– О, попса пошла! – засмеялся Савва. – Жук, ты чего, на «Песню года» метишь?

– А что? – Жук пожал плечами, не прекращая играть. – Мелодично. Людям нравится. Не все же в ад метить.

– Ты бы еще Пугачеву спел! – фыркнул Маха, отключая дисторшн. Его «Урал» зазвенел чисто, но безжизненно. – Глобус, ты Аллу Борисовну уважаешь?

Жук только усмехнулся в ответ, закончив свою мелодию. Никто не пытался найти общий знаменатель. Музыкальные идеи сталкивались и расходились, как корабли в тумане, каждый плыл своим курсом.

– Я вам напишу! –заорал с дивана в самом темном углу Глобус, которого разбудил вопрос Махи. Он был пьян в стельку, лицо багровое, глаза мутные, как две грязные лужи. В руке он сжимал почти пустую бутылку «Сланцева Бряга», из которой капало на пол. – Тексты! Офигенные! Как «Жоп-звезда»! Лучше! На раз! Х**и вы тут… тут трепыхаетесь без слов? – Он попытался встать, пошатнулся, едва не упал, и рухнул обратно на продавленные пружины старого дивана, издав громкий стон. – Но вы… вы мне… музыку сделайте! На что класть-то? А? Иначе… иначе смысла нету! Напрягаться! – Его голос слился в неразборчивое бормотание: «…жизнь копейка… менты-суки… сплошные черви кругом», а затем перешел в громкий, прерывистый храп.

– Спи давай, Глобус, герой наш! – крикнул Савва, смеясь и поднимая свою бутылку в тост. – Не мешай творческим мукам! Выспишься – напишешь шедевр про… Аллу Борисовну! А мы пока… – Он махнул рукой в сторону инструментов.

Жук отложил «Аэлиту» на покрытый пылью ящик, вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Он смотрел не на инструменты, а куда-то в пустоту между балками, где висели паутины, как седые бороды.

– Если этим летом не поступлю в институт… – сказал он негромко, но так, что слова прозвучали отчетливо на фоне храпа Глобуса. – Заберут. В армию. – Внезапная, тягостная тишина повисла в воздухе, нарушаемая только шипением магнитофона и сопением Глобуса. Даже Конь перестал постукивать палочкой по бонгу. Все взгляды устремились на Жука. – Говорят, сейчас… в Чечню много кого шлют. Прям эшелонами. – Он не смотрел ни на кого, его пальцы нервно теребили ремень гитары. Неозвученный страх, густой и холодный, как чердачная сырость, разлился по помещению, смешиваясь с пылью и запахом пива. – У знакомого брат… не вернулся. Месяц назад. – Он замолчал, глотнув слюны.

– Б**я… – тихо выругался Савва, поставив бутылку на пол. Его обычная улыбка исчезла.

– Может, пронесет? – неуверенно пробормотал Конь, потирая натруженную ладонь. – Да и потом… Кто сказал, что не поступишь?

– Кому как, – глухо ответил Жук, так и не подняв глаз. – Лотерея. Может и поступлю. Может и нет. Может отправят. А может и нет.

Сова вздохнул, снова взял бас. Он посмотрел на Маху, который рассеянно крутил колок на своем «Урале», будто настраивая несуществующую струну.

– Мах, а ты вообще дома занимаешься? – спросил он беззлобно, но с оттенком усталого раздражения. – Грязь сплошная в твоих рифах. Надо шлифовать. Каждый день. Хотя бы по часу. Играешь, будто в первый раз пальцы на гриф ставишь.

Савва кивнул, поддержав, его веселье окончательно угасло после слов Жука:

– Ага, братан. Красоты ноль, один треск. Ты б хоть пентатоники дома поучил, как Жук. А то на репетициях только и успеваешь, что пробелы заполнять. Время зря тратим.

Маха отмахнулся, как от назойливой мухи, даже не поднимая головы. Он поправил свои мокрые волосы, вытер лоб.

– Скукотища смертная, пацаны, – буркнул он. – Сидеть, как Жук, часами эти пентатоники вверх-вниз гонять? – Он кивнул в сторону Жука, который лишь пожал плечами, без обиды. – Не мое это. Я лучше к экзаменам готовлюсь. Институт, все дела. Тоже буду поступать. – Он сказал это небрежно, словно речь шла о походе в киоск за сигаретами.

Раздался сдержанный, но дружный хохот. Савва фыркнул, чуть не поперхнувшись слюной.

– Ты? В институт? – закатил глаза Савва, его харизма вернулась в виде добродушного издевательства. – Да ты же, Мах, раздолбай конченый! Кому ты там нужен? Ты ж зачетку через неделю потеряешь! Лучше ПТУ, честное слово. Или в грузчики – твои мозги отдохнут, мышцы поработают. Время не теряй, серьезно! – Он засмеялся, и к нему присоединились Конь и даже Сова хмыкнул. Фикус, до этого молча жевавший бутерброд с колбасой у входа на чердак, прислонившись к старому шкафу, фыркнул.

– Попытка не пытка, – буркнул Маха, но улыбнулся в ответ. Злости не было, только привычное легкое раздражение, тут же растворяющееся в общей атмосфере. Он достал пачку, вытряхнул сигарету. – А ты, Сов, чего молчишь? Тоже в грузчики? Или в ПТУ на слесаря?

Сова закурил, глубоко затянулся. Дым струйкой поплыл в луче света.

– Я… наверное, тоже поступать буду, – сказал он тихо, выпуская дым. Голос звучал отрешенно. – Отчим достал уже. Каждый день пилит. Говорит, поможет устроиться. На экономиста, наверное. Надо… как-то жить. – Он посмотрел на бас, стоящий у стены, будто видя его впервые.

– А я на журналиста! – выпалил Фикус, гордо выпрямляясь. Он откусил от бутерброда. – Буду правду-матку рубить! – объявил он с натужной бравадой.

– Ого! Фикус-разоблачитель! – засмеялся Савва. – Только смотри, тебя самого первым не разоблачили за твои… – Он многозначительно пошевелил бровями.

– Да пошел ты! – огрызнулся Фикус, но без злобы, больше для вида.

Никто не спорил. Никто не возмущался. Никто не пытался вернуть разговор к музыке, к группе, к общему будущему. Сидели, курили, пили теплое пиво, кто-то наливал в стаканчик «Сланчев Бряг» из бутылок, передавая по кругу. Звуки их инструментов – разные, чужие друг другу рифы, баллады, рок-н-ролл, шипение дисторшна – смешивались в странную, дисгармоничную, но почему-то не режущую слух какофонию, фоном к которой шел храп Глобуса. Это был не конец света, не крах мечты. Это было просто… сейчас. Чердак. Пыль. Невыносимый зной. Вкус дешевого пива, бренди и колбасы. И тень Чечни, витавшая где-то рядом, как холодок от сквозняка из щели.

***

Воздух в «Пилзнере» сгустился, как закипающее сусло – терпкий хмель, жареный лук и всепоглощающий гул сплетались в плотную завесу. Пустые глиняные кувшины уступили место полным, бокалы наполнялись с лихорадочной скоростью. Стол превратился в липкую топь из пивных колец, рассыпанных сухариков и серебристой чешуи от рыбы. Лишь два островка трезвости выделялись в этом бурлящем море: Максим Степанов допивал третий стакан крепкого, почти черного чая, а Кирилл Белов методично, с хирургической точностью, отделял ложкой клюквенные ягоды от почти не тронутого морса в своем стакане. Остальных накрыла волна вечера.

Гена Беляев плыл на гребне этой волны. Его лицо пылало румянцем, рубашка прилипла к спине, а громовой хохот раскатывался над столом, заглушая даже футбольных комментаторов. Он хлопал всех подряд по спинам с силой медведя, требовал немедленно спеть хоть куплет прямо здесь и сейчас, и его кувшин с темным пивом казался неиссякаемым источником веселья.

Рядом с ним Валерий Федоренко достиг стадии философского умиротворения. Подперев щеку ладонью, он смотрел на собравшихся влажными, слегка расфокусированными глазами, бормоча обрывки фраз: «Жизнь-то, мужики… она ведь… как река… а мы в ней…». Пиво в его бокале колебалось опасными волнами при каждом неосторожном движении.

Виктор Гришин излучал гладкую, отполированную уверенность. Вернувшись с очередного перекура (от него все еще тянуло холодком и табаком), он развалился на стуле, будто в кресле продюсера. Его пальцы отбивали невидимый ритм по столу, а слова текли плавно и назидательно, полные терминов вроде «медийный резонанс», «бренд-айдентика» и «таргетированная аудитория».

– Так, мужики, к делу! – Игорь Новиков стукнул кулаком по столу, заставив подпрыгнуть солонку. – Вадим ждет ответа! Концерт! Гонорар! Весь этот цирк! Кто «за»?

Игорь Новиков горел азартом. Его глаза блестели, он подливал всем, кто не успевал отдернуть бокал, и жестикулировал так широко, что едва не сбивал официантку с подносом пустых кружек. Он выглядел так, будто уже стоял за пультом перед толпой.

Роман Мишин, напротив, сжался в комок подозрительности. Его взгляд метался от лица к лицу, цепляясь за детали, будто выискивая улики для будущего иска. Он отодвинул свой бокал с пивом, словно оно было уликой, и сидел, насупившись, готовый в любой момент ввернуть колкость о «юридических рисках» или «непрозрачности схем».

– И главное – зачем нам это? – добавил к тираде Новикова Федоренко. – Давайте по честному! Гена, ты сегодня наш камертон веселья, начинай!

Беляев, ловя кувшин, грозивший укатиться со стола, засиял еще ярче:

– Я за! Конечно за! Почему? Да потому что весело! Как раньше! Собраться, побухать… ну, подрепетировать! Поиграть для души! Для старых друзей! И для этих… фанатов новых! – Он махнул рукой в зал, чуть не задев официантку. – Деньги? Да ну их! Главное – драйв! Чтоб ток по коже! Вот!

Камнев держался как скала посреди шторма, но трещины были видны. Взгляд, устремленный поверх голов, выдавал интенсивную внутреннюю калькуляцию рисков.

– Драйв – это хорошо, – кивнул Федоренко, с трудом переводя мутный взгляд на Новикова. – Но я… я за другое. За память. За Витьку-Фикуса. Он бы… он бы это оценил. Увидел бы. Там, где он… – Голос его дрогнул, он схватился за бокал, сделав огромный глоток. – Чтобы не зря… эта коробка с кассетами всплыла. Чтобы был финал. Со слезами… и пивом. Я за. Без вопросов.

– Финал? – фыркнул Мишин, отодвигая свой бокал подальше от Федоренко. – Финал – это когда подписан акт и деньги на счету. Я за концерт только при наличии железного контракта. С Вадимом. С прописанным гонораром. С процентами от всего – билеты, стримы. Может атрибутику какую сделать. И, ключевое, – его колючий взгляд скользнул по лицам, задержавшись на Гришине, – чтобы всё было по-честному с деньгами. Я помню вклад каждого. Или его отсутствие.

Гришин, поправляя манжет дорогой рубашки, снисходительно улыбнулся:

– Рома, Рома… Вечно ты в бухгалтерии увязаешь. Настоящую ценность имеет только резонанс! Я за концерт, потому что это – трамплин! Точка входа в информационное поле! Представьте: легенды андеграунда восстают из пепла! Интервью! Репортажи! Ток-шоу! – Он расправил плечи, будто уже видел себя в кадре. – Мне было бы логично взять на себя диалог с прессой и… курирование имиджа. Гонорар? Само собой. Но важнее – статус. Узнаваемость. Игорь, не откажи в темненьком, а?

Новиков налил, широко ухмыляясь:

– Я за, потому что это – драйв чистой воды! – объявил он, ставя кувшин. – Офис целый день – скучища смертная. А тут – огни, сцена, народ! Пусть на раз! А гонорар… – он хитро прищурился, – гонорар вложу в ламповый раритет из Токио. Мечта с детства!

Все взгляды, словно по команде, устремились на Камнева. Он сидел неподвижно, пальцы медленно вращали стакан.

– Я, – начал он, и его четкий, сухой голос прорезал шум, – рассматриваю это предложение как… предприятие с высокими рисками и крайне сомнительной рентабельностью. И я вообще бы не рассматривал финансовую сторону вопроса в качестве…ээээ… влияющей. Миллиардов никто не заплатит, а мы вроде и так не нищие. – Он сделал паузу, дав словам осесть. – Однако… – еще одна, более длинная пауза, – при условии безупречной организации и минимального ущерба для основной деятельности… я допускаю возможность участия. Мотивация? – Он чуть отвел взгляд в сторону. – Возможно… чтобы ощутить разницу между "надо" и "хочется". Хотя бы в этом… суррогатном формате.

Тишина, нарушаемая только ревом телевизора, повисла тяжелее пивного запаха. Остались двое: Степанов и Белов.

Максим Степанов допил чай до дна, поставил стакан с глухим, финальным стуком.

– Я… подумаю, – выдохнул он хрипло, глядя куда-то в закопченный угол зала, мимо всех. – Проверить… помнят ли руки гриф. Не все ли сгнило внутри. Но это… – он бросил быстрый, колючий взгляд на Новикова, – не для вашей славы. Слава – собачья служба. Один раз. И точка.

Все замерли, ожидая Кирилла. Он медленно поднял глаза от стакана, где плавали ягоды клюквы, как маленькие буйки. Его взгляд, тусклый и невидящий, скользнул по лицам – оживленным, пьяным, озабоченным, скептичным.

– Я… – он начал так тихо, что Федоренко и Беляев невольно наклонились, чтобы услышать. – Я не хочу быть один. Вот. – Он снова опустил глаза в стакан, к красным ягодам. Больше не последовало ни слова.

Тишину взорвал Геннадий Беляев, вскочив так резко, что стул грохнул об пол:

– Так значит, ВСЕ ЗА? Ура-а-а-а! – Он поднял переполненный бокал, пиво хлынуло через край. – За то, чтобы собраться! За Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе! За то, чтобы не быть одному! И за пиво, конечно же!

– УРА! – проревел Федоренко, вставая с видимым усилием и чокаясь со всеми подряд, окатывая Камнева и Мишина янтарными брызгами.

– За резонанс! – парировал Виктор Гришин, изящно чокаясь с Новиковым.

– За контракт! – буркнул Роман Мишин, неохотно приподнимая бокал.

Камнев вежливо приподнял свой стакан. Степанов молча тронул стаканом с чаем край стакана Белова. Белов не поднял головы, но его пальцы, бесцельно теребившие скатерть, замерли. Он просто сидел. Среди грохота, пивного ажиотажа и этого внезапного, хрупкого, как пивная пена, единодушия, которое пока что держалось на словах «не быть одному».

***

Октябрьский ветер 1996-го гулял по щелям чердачного помещения «ЧП», выстукивая мрачную дробь. Воздух был пропитан сыростью, кисловатой затхлостью голубиного помета и резким, обжигающим нос духом «Сланчева Бряга» – дешевого болгарского бренди, чьи пустые бутылки из зеленого стекла валялись рядом с пивными «Очаковскими», образуя грустный памятник вечеру. Тусклый свет от единственной лампочки под потолком, густо затянутой паутиной, как вуалью, дрожал и мерцал, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены, покрытые полустертыми граффити времен былого энтузиазма. Холод пробирал под одежду, заставляя съеживаться. Конь, закутанный в потертую куртку, сидел за своей абсурдной ударной установкой. Он не играл. Лишь изредка, словно от невроза, постукивал палочкой то по одному бонгу, вызывая глухой тук, то по похоронной тарелке, заставляя ее жалобно звякнуть. Звуки казались случайными, бессмысленными, как капли по крыше.

– Бррр… Холодрыга, – пробормотал Савва, сидящий на ящике. Он ел бутерброд с колбасой, закутанный в газету «Московский комсомолец». Его кожаная куртка потерлась на локтях до блеска. На коленях у него лежал «Урал 650», и его пальцы лениво, без всякого ритма, перебирали струны. Звук был рассеянным, фоновым – не музыка, а просто способ занять руки. Пинг… дзынь… бррынь… – Скучно. Ждем кого? Привидений? – Он откусил кусок бутерброда, жевал с преувеличенным хрустом. – Наши записные гении опять засветили. Или слиняли в теплые кроватки?

Глобус, сидевший на старом, продавленном матрасе, вертел в руках бас-гитару «Урал 510Л». Он не настраивал ее, не пробовал играть. Он просто держал тяжелый инструмент, крутил его, разглядывал потрескавшийся лак на деке, щелкал кнопками частотных фильтров туда-сюда без цели. Как ребенок с неинтересной игрушкой.

– Маха, вроде, поступил в институт, – сказал он монотонно, не отрывая глаз от грифа. – Хотя… «Маха» и «учеба» – звучит дико. Хотя может и вранье. Я не верю, что он поступил. В школу-то еле тянул.

– Да уж, главный раздолбай! – Фраза Фикуса прозвучала из темного угла, где он, прислонившись к старому шкафу, пил «Сланцев Бряг» прямо из горлышка. Он поморщился от горечи, кашлянул. – Ставлю ящик «Очакова», что даже если поступил, то к сессии вылетит. Как пробка. Помните, как он на репетициях? Загорится идеей – и через пять минут уже скучно, ищет новую. Рутина – его убийца. Институт – сплошная рутина.

– А Сова? – спросил Конь, перестав стучать. Его голос прозвучал глухо. – От него вообще весточки нет. С прошлой недели.

– Отчим его, говорят, пристроил, – ответил Градусник. Он сидел на корточках у самой лампочки, кутаясь в тонкое пальто явно не по сезону. Его пальцы нервно перебирали край пустой пивной бутылки. – Куда-то в гуманитарный. Экзамены, конечно, «нарисовали». Скучнейшая контора, но зато «перспективно». – Он произнес последнее слово с явным сарказмом, как будто цитируя кого-то. – Сам не свой последнее время. Не поймешь, чего хочет. Но отчим его потом и на работу устроит, можешь не сомневаться. Лет через 15 будет большим начальником каким-нибудь.

– А ты-то где, Градусник? – Савва закончил бутерброд, вытер руки о джинсы и снова взялся за гитару. Зазвучала бессвязная, блюзовая импровизация. – Все тайну из себя строим? Какой ВУЗ покорил? Или в военкомате уже отметился? – Он подмигнул.

– Не твое собачье дело, Савва Игнатьич, – отрезал Градусник, нарочито растягивая прозвище. – Не все любят свои планы на помойку вываливать. Не то что некоторые рассказчики. – Он бросил колкий взгляд на Савву.

– Ой, задело за живое! – рассмеялся Савва, не смутившись. Он поставил гитару между колен, приняв позу рассказчика. – Ладно, секретов не выдашь. А я, между прочим, в автодорожный впился! Буду дороги строить! Широкие, как мои… э-э-э… возможности! – Он самодовольно улыбнулся. – А намедни, представляете, историю приключил! Встретил в «Макдоналдсе» на Арбате двух студенток. Педагогического. Одна – блондинка, чистая снегурочка, глаза – васильки, смех – колокольчики. Другая – брюнетка, огонь! Глаза черные, а характер – порох! И вот стою я, красавец, с подносом, а они ко мне – и та, и другая! – Савва развел руками, изображая неразрешимую ситуацию. – Представляете накал? Глазки сверкают, ножки стройные… Я думал, сейчас когти выпустят!

– И как? – вклинился Градусник, явно намереваясь подловить. – Не подрались из-за тебя, Казанова? Разодрали твою кожанку?

– Да ну, что ты! – Савва махнул рукой, снова беря гитару, бренча пассажем из «Чижика». – Девушки культурные, интеллигентные! Быстренько смекнули, что такой экземпляр, как я, редкостный. Одиноким быть не может – это против природы! – Он многозначительно поднял бровь. – Хотя… напряжение витало. Но я же дипломат! Разрулил по-тихому. Блондинке – сережки миленькие подарил (недорогие, но со вкусом!), брюнетке – духов флакончик. И вуаля! Все довольны, все счастливы. Проводил обеих до метро, каждая в свою сторону. А на прощанье… – Он сделал многозначительную паузу и щелкнул пальцами. – …каждая на прощанье так глянула, что… ммм… До сих пор вспоминаю!

Остальные слушали с полуулыбками, скептически поднятыми бровями. Не то чтобы не верили вовсе, но энтузиазма рассказ не вызвал. Фикус крякнул, отпивая бренди.

– Брешешь, Савва Игнатьич, как сивый мерин, – усмехнулся Градусник.

– Да ладно тебе, завидуй молча! – парировал Савва, не сдавая позиций. – Красота требует жертв. И подарков.

Фикус откашлялся, поставив бутылку на пол. Он явно хотел перевести разговор.

– А я вот учусь на журналиста. На журфак МГУ не прошел, баллов не хватило, хотя… – он махнул рукой, – пофиг. Зато историю грызу – огонь! Вот, на днях про Петропавловскую оборону 1854 года читал – это на Камчатке, понимаешь? Представь: глухомань, сопки, снега по пояс. И тут – бац! – целая армада англичан да французов на пароходах-фрегатах подкатывает. Пушек – как грязи! А у нас? – Фикус оживился, жестикулируя. – Гарнизон – кот наплакал! Солдат – штук триста, матросов – еще меньше. Пушки – допотопные, времен Екатерины, наверное. Форты – дырявые сараи. Комендант – майор Завойко, мужик хоть куда! Не растерялся. Весь город поднял! Рыбаки, купцы, чиновники – все в ополчение! Бабы и те – снаряды к пушкам таскали, еду солдатам варили! Англичане – бум-бум-бум! – Фикус стучал кулаком по тумбочке, имитируя канонаду. – Фрегаты палят, бомбы рвутся, десант высаживают! А наши им такой отпор дали! Один фрегат англичанский – бабах! – чуть не потоплен! Другой – чирик! – серьезно побит! Десант – хрясь! – отбит в хлам! Французы вообще носы повесили! Короче, осаду сняли, враг с позором смылся! Вот это, блин, организация! Вот это – русский дух! Вот это – патриотизм! – Фикус закончил, запыхавшись, его глаза горели. Он посмотрел на остальных, ожидая реакции.

Слушали его рассеянно. Конь снова забарабанил по чемодану-бочке тупым бум-бум-бум, словно аккомпанируя рассказу о канонаде. Савва извлек из гитары пару случайных аккордов, пытаясь сыграть что-то эпическое, но получилось коряво. Глобус вертел бас в руках, глядя на него как на бесполезный артефакт. Только Градусник кивнул с видом знатока:

– Сильно, конечно. Но чисто тактически – везение. Ресурсов ноль. Англичане бы вернулись с линкорами – и пиши пропало. Держались бы от силы неделю.

– Не факт! – горячо возразил Фикус. – Дух был! Решимость! Как у нас в 41-м под Москвой! Они бы…

– Духом сыт не будешь, – перебил Глобус, наконец поставив бас прислонив к стене. Он вытер руки о брюки. – Я вот путягу скоро заканчиваю. Потом – сразу на третий курс института. Надо двигаться, шевелиться. Сидеть на месте – себя хоронить. Закончу – буду карьеру делать. – Он произнес это ровно, без пафоса, как констатацию факта.

– Молодец, Глоб, – одобрительно кивнул Савва, закончив свою бессмысленную импровизацию. – Дело говоришь. Надо шевелиться. А то как некоторые… – Он кивнул в сторону Коня. – Сиди дома, мать пилит: «Вань, ну куда ты?! Работу ищи! Девку заведи!» А он… – Савва развел руками.

Конь лишь пожал плечами, не переставая монотонно постукивать по бонгу.

– Не знаю пока… – пробормотал он, глядя на свои палочки. – Куда… Может, в автосервис… Или на стройку… Или… – Голос его угас. Он просто продолжал стучать. Тук… тук… тук…

Тяжелая пауза нависла, гуще и холоднее чердачной сырости. Завывание ветра в щелях стало громче. Градусник зябко потер руки, посмотрел на дешевые электронные часы с треснувшим стеклом.

– Ну, и где наши-то, блин? – спросил он с откровенным раздражением. – Совсем слились? Маха, говорите, свой металл доигрывает?– Он кивнул в пустой угол, где когда-то стояли магнитофоны для записи их «шедевров». – Или бухает где-то с новыми корешами?

– Может, – неопределенно пожал плечами Савва. – А может, действительно на лекции застрял. Представляете? Маха в аудитории! – Он фыркнул, но без прежнего веселья. – А Сова… – Савва помолчал, поискал слова. – Он… он вообще последнее время сам не свой. Ходит, говорит, что учится, но… – Он махнул рукой, не договаривая.

Еще минуту, другую длилось гнетущее молчание, нарушаемое только монотонным тук-тук-тук Коня, редкими, бессмысленными дзынь-брынь от гитары Саввы, завыванием ветра и мерзким кап… кап… с крыши. Пиво в бутылках кончилось. «Сланчев Бряг» у Фикуса тоже подходил к концу. Энергии не было даже на то, чтобы встать и открыть новые бутылки, валявшиеся в углу. Холод пробирал все сильнее.

– Ну, блин… – вздохнул наконец Глобус, поднимаясь и отряхивая штаны от пыли. – Сидим тут, как три пня на морозе. Холодрыга собачья. Играть некому. Да и неохота, честно. Я, пожалуй, айда. Завтра с утра в путягу надо. Веселуха.

– И я, – крякнул Фикус, допивая последние капли бренди. Он поморщился и швырнул пустую бутылку в угол, к другим. Она покатилась с глухим стуком. – Пары завтра ранние. История Древнего Рима. Цезарь, Брут… Скукотища смертная. Будет весело, – он добавил с горькой иронией.

– Да, и мне пора, – сказал Градусник, вставая и застегивая пальто на все пуговицы. Он зябко поежился. – Расчет балок на изгиб. Прям праздник какой-то.

Конь перестал стучать. Он просто сидел за своими барабанами, глядя на палочки в руках, как на что-то чужое. Савва аккуратно поставил «Урал» на самодельную подставку из кирпичей и старых журналов.

– Ладно, мужики, – сказал он без обычного пафоса, его голос звучал устало и пусто. – Разошлись, что ли. Может, в следующий раз… – Фраза повисла в воздухе, никто ее не подхватил, даже сам Савва не верил в то, что этот «следующий раз» наступит.

Без лишних слов, без прощальных хлопков по плечу, без привычных «давай, брат», они потянулись к узкой, шаткой лестнице, ведущей вниз. Фикус, Глобус, Градусник – спускались молча, их шаги гулко отдавались в тишине чердака. Савва задержался на секунду. Он закурил, затянулся, оглядел пыльное, захламленное пространство «ЧП»: застывшие в беспорядке инструменты, похожие на брошенное оружие, груду пустых бутылок, тень уродливой ударной установки Коня в мерцающем свете лампочки. Он что-то хотел сказать – может, шутку, может, ругательство – но лишь махнул рукой, бросил недокуренную сигарету на пол и затушил ее каблуком. Потом развернулся и пошел вниз. Конь еще минуту сидел в одиночестве в полумраке. Потом медленно встал, потянулся, взял свою потертую куртку. Он не стал накрывать барабаны чехлом, не поправил сбившиеся бонги. Просто ушел, притворив за собой тяжелую, скрипучую дверь на чердак. Щелчок замка прозвучал глухо, как последний аккорд несыгранной песни. Репетиции не было. Не было ссоры, не было драмы, не было даже осознанного решения. Была лишь тихая, скучная, абсолютно обыденная точка, поставленная холодом, бездельем и пустыми бутылками. Никто не заметил, как именно это случилось.