Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни)

Щемящая нота той акустики, казалось, прорвалась в тишину Telegram-чата «Витькины похороны». Игорь Новиков сидел в своей лоджии-святилище. Зелёные огоньки деки мигали в полумраке, как глаза спящего дракона. Он наблюдал, как пост Беляева, словно искра в сухой траве, разлетается по сети. Гордость странным образом смешивалась с горечью опустошения. Он читал сообщение Беляева, когда следом за ним всплыло новое.

Grishin_VM: А я говорил, что это круто и зайдет нынешней школоте.

Игорь грустно улыбнулся – ведь достаточно только одного движения большого пальца, чтобы прокрутить чат вверх и прочитать, что на самом деле писал Гришин, но он решил не реагировать. Вместо этого написал Беляеву.

Messi:Гена, ты звезда интернета минутной давности. 1000+… Серьёзно? Но чертовски странно. Это же наше. Наши крики в пустоту. А теперь это… чужое поле. Кто они все, эти пишущие «русский панк» и «эстетика 90-х»? Они не знают про Фикуса. Про запах плесени. Про то, как мы боялись вылезти на улицу.

Он вырубил ноутбук. Свет уличных фонарей, пробиваясь сквозь стекло, выхватывал из темноты пустую коробку с маркировкой «Г28СB#». Её тень на столе казалась плотнее, тяжелее самой картонки – тень памяти, ставшей публичным достоянием. Эти треки, их личные демоны и восторги, теперь гуляли где-то там, в чужих наушниках, вплетаясь в миллионы чужих, неведомых историй. Радоваться ли этому освобождению или оплакивать утрату последней тайны – он не знал.

Тень от коробки в лоджии Новикова перекликалась с глубокими тенями под глазами женщины лет сорока, сидевшей в подмосковной маршрутке. Натруженные руки с облупившимся лаком листали ленту VK. Пост всплыл сам. Она вставила простенькие наушники, врубила первый трек. Хриплый панк ударил, знакомый до мурашек. Не её юность – юность старшего брата. Он тащил домой такие кассеты, орал под них в своей комнате, хлопая дверью. «Гла.С? Никогда не слыхала…» – прошептала она, но слушала до конца, глядя в промельки за окном. В комментариях под ником Marina_85 вывела: «Словно назад машиной времени. Жаль, что всё это кануло. И люди…» Она смотрела на мелькающие серые коробки домов, думая о брате, потерянном где-то в этих же спальных районах лет десять назад. Музыка была чужой, но боль утраты – её личной, острой, как холодное сиденье маршрутки.

Боль утраты женщины в маршрутке эхом отозвалась в тяжёлой горечи на дне рюмки на подмосковной даче Валерия Федоренко. Солнце давно схоронилось, единственный свет в кухне – холодное сияние экрана телефона, отражавшееся в мутной стопке. Запах водки, немытой посуды и затхлости пропитал всё. Он переслушал архив трижды. Каждый трек – пинок под дых, напоминание.

Отец Fedor:Гена, респект за смелость. Но чёрт… Слушаю – и будто заново Витьку хороню. Это не просто трешевая запись. Это мы. Какие были. Какими хотели быть. До всего…

Он отшвырнул телефон на стол, налил до краёв. Не пил. Звуки панка, акустики, дикого блэка гудели в висках, сливаясь с гулом крови. Эхо потерянного – друзей, веры, себя самого. Он уставился в тёмное окно, где его отражение сливалось с ночной тьмой. Эти треки теперь принадлежали не только им. Они принадлежали всем, кто нашёл в этом хаосе звуков осколок своих девяностых – светлых или проклятых.

К утру среды цифры под постом Беляева превратились в лавину: три тысячи просмотров, сотни лайков-вспышек, десятки комментариев-голосов из ниоткуда. Паблик «90-е: Ностальгия» стал лишь первой ступенью. Ссылка ушла в «Ретро-рок», всплыла в «Русском андеграунде», затесалась в чаты тинейджеров, где её слушали с хохотом и снисходительным «ого!». «Панк без бюджета и пафоса», – писал один. «Сыро, но душа есть», – вторил другой. «Огонь!» – кричал третий, ставя огненный смайлик. Запись «Г28СB#» стала вирусной, но не в том смысле, о котором юные они мечтали в подвале. Она была демо-кассетой, ожившей в сети, оторвавшейся от создателей. Зеркалом, где каждый видел свой призрак прошлого: ностальгию, абсурд, боль, или просто фон ушедшей эпохи – шум времени.

Виртуальный мир гудел – лента крутится, звук искажается, комментарии мелькают, лайки щёлкают. Но за этим цифровым шумом – тишина. Тишина восьми мужчин, разбросанных по своим клеткам настоящего. Никто из слушателей не ощущал тепла труб в подвале, не чувствовал липкого от пива пола под ногами, не помнил, как дрожали руки перед первым выходом на «сцену» в актовом зале школы. Никто не знал, что за именем «Г28СB#» стоит смерть друга, разбитые надежды и магнитная пыль утрат.

Зеркало было разбито. Осколки, отражая солнечный свет второго дня, летели в миллионы глаз. Но что они покажут, когда пыль осядет? Ответа не было. Только шум времени на повторе.

Глава 4

Вагон метро, пробирающийся сквозь сырую тьму тоннеля между «Тверской» и «Маяковской», был битком набит. Кирилл Олегович Белов стоял, уцепившись за холодный поручень, будто это последняя связь с реальностью. Его лицо, отраженное в черном стекле двери, казалось чужим: глубокие тени под глазами, похожие на синяки, резкие морщины у рта, застывшего в бесстрастной складке. Он уставился в экран своего не самого нового смартфона. Статья в «Афише» открылась после долгой загрузки. Заголовок бил в глаза неоновым шрифтом: «Культ андерграунда: Как забытая демка 90-х взорвала сеть и стала звуком потерянного поколения».

Автор, явно молодой и восторженный, размазывал слюни по клавиатуре: «…эта запись – не просто музыка. Это археологическая находка, капсула времени из эпохи великого распада. Сырая, неотшлифованная энергия юности, задыхающейся в хаосе девяностых… Голоса, полные наивного пафоса и подлинного отчаяния… Их можно назвать несостоявшимися Цоем и Летовым нашего времени, но в этом и есть их сила – они были реальными, а не иконой…»

Кирилл медленно провел пальцем по экрану. Культ. Андерграунд. Слова казались тяжелыми, чужими булыжниками, которые кто-то навалил ему на грудь. Он попытался вдохнуть глубже, но воздух в вагоне был спертым, пропитанным запахом пота, дешевого парфюма и металла.

Он доскроллил до комментариев под статьей. Там бушевал свой ад:

«Плачу! Это же звук моего детства! Такие же панковали в гараже!»

«Абсолютный шедевр! Где эти герои сейчас? Они знают, что они легенды?»

«Фигасе! Мой дед говорит, это они у него в подвале репетировали! Он их гонял!»

Кирилл выключил экран. Темнота за стеклом вагона поглотила его отражение. В ушах, поверх грохота колес и гудения моторов, зазвучал навязчивый фон той записи. Не музыка. Фон. Гул – от дешевых микрофонов разных магнитофонов, на которых в разное время все это было записано. «Культ…» – мысль снова обожгла, словно спирт плеснули на незаживающую рану. Он закрыл глаза. Перед ним встали не комментарии, а полки архива музея, где он работал. Пыльные коробки с билетиками, пустыми бутылками «Пепси», выцветшими фотографиями с Горбушки… Выставка «Жизнь в 90-е». Он собирал эти артефакты, каталогизировал, описывал. «Факты». Без эмоций. А тут… эта запись. Этот вой из прошлого. Она была не фактом. Она была запахом. Запахом сырости того подвала. Запахом дешевого пива и сигарет без фильтра. Запахом юности, которая тогда казалась бесконечной, а оказалась… чем? Он открыл глаза. Пора выходить. Он протиснулся к дверям, чувствуя, как тяжелая волна чего-то – стыда? ностальгии? неловкости? – накрывает его с головой. В кармане пальчиком нащупал гладкую поверхность старых, советских пятаков – привычный тактильный якорь. «Просто шум», – попытался убедить себя. «Шум времени. Скоро забудут.» Но внутри что-то едко шептало, что этот шум теперь будет преследовать его долго.

Когда Белов вышел из метро, вечерний смог Москвы, густой и маслянистый от выхлопов, медленно оседал на стеклянные фасады офисных башен. В кабинете Александра Дмитриевича Камнева царила стерильная тишина, нарушаемая лишь ровным гудением вентиляции. Последние лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь тонированное окно, выхватывали из полумрака идеальный порядок рабочего стола: стопки документов, выровненные под углом в девяносто градусов, дорогая ручка, лежащая строго параллельно краю блокнота, экран ноутбука с застывшей сложной диаграммой внутреннего аудита. Александр массировал переносицу, пытаясь выдавить из мозга усталость, копившуюся с шести утра. Глаза жгло от экрана, а в груди, под строгим костюмом и дорогой рубашкой, привычно ныло – напоминание о таблетках, которые он принял час назад. «Довести любой ценой…» – эхо его собственной, уже изрядно затертой мантры.

На экране ноутбука, поверх графика финансовых потоков одного проблемного департамента, внезапно всплыло назойливое уведомление Telegram. Камнев скептически открыл уведомление. Открылся чат «Витькины похороны» – хаотичный водоворот сообщений, гифок, стикеров. Геннадий Беляев скинул ссылку: «На Ненужных людей уже клип смонтировали». Александр щелкнул по ссылке. Ролик: «Легендарный панк 90-х – Ненужные люди». Под трек – хриплый вокал, гитары, бьющие мимо нот, грохот импровизированных барабанов, отчетливый лай собаки на фоне шли чьи-то не совсем понятные фотографии и творчество искусственного интеллекта, видимо представляющего какими могли быть 90-е – уже набрал двадцать семь тысяч просмотров. Цифра росла на глазах.

Он включил звук, тихо. Из колонок ноутбука полился знакомый до боли, до тошноты хаос. Голос Совы пел что-то невнятное про «запах мочи». Александр машинально потянулся к стакану с водой, пальцы чуть дрожали. Он прокрутил вниз. Комментарии:

«Где вы, боги русского панка? Я плачу!»

«Бритни Спирс нервно курит в углу, узнав, что ее демку слили в сеть»

«Эстетика распада СССР в чистом виде! Шедевр андеграунда!»

Александр резко выключил звук. Перед глазами встал не экран с диаграммами, а комната Фазера в Строгино. Окончание записи, когда все присутствовавшие впервые слушали эту запись, которая должна была остаться достоянием только их ушей. «Не было печали…» – старая, как мир поговорка, вынырнувшая из глубин памяти, обожгла кислотой. «Черти накачали.» Он закрыл вкладку браузера резким движением, будто прихлопнул ядовитого паука. Но ощущение абсурда, смешанного с какой-то щемящей, неуместной досадой, осталось. Он взял папку с отчетом по аудиту, попытался вчитаться в цифры. Цифры плыли. В ушах все еще стоял дурацкий лай Тимофея. И задыхающийся от смеха в попытке не показать этого голос, вопрошающий «кому нужны ненужные люди?». Какие, к черту, ненужные? У него совещание в семь утра. Дети, жена, три незавершенных аудита, которые нужно «довести любой ценой» до майских праздников… И новая проблема на Сахалинском филиале, которая из всех его личных дел обещала стать самой личной.

Запах жареного лука, подгоревшей картошки и старой пыли висел в маленькой кухне Максима Степанова. Он сидел за столом, покрытым клеенкой с выцветшими розами, и ковырял вилкой в тарелке с холодной яичницей. Напротив, на подоконнике, старый транзисторный приемник бубнил что-то про пробки на МКАД. Максим достал из кармана потертых джинсов смартфон с треснувшим экраном. Чаты… Он редко туда заглядывал. Но «Витькины похороны» сегодня просто взорвался. Красный кружок с цифрой «99+» висел на иконке, как сигнал тревоги.

Он открыл. Хаос. Десятки непрочитанных сообщений. Мишин строчил гневные посты: «Это нарушение авторских прав! Надо срочно найти промоутера и требовать отчисления! Я знаю юристов!» Беляев ставил огоньки и рожицы с гитарами: «Ура, мужики! Мы звезды! Пива на всех!» Федоренко ограничился бутылкой пива и огненным смайлом.

Максим фыркнул, постучав толстым, когда-то сломанным пальцем по столу. «Бред какой-то…» – пробормотал он хрипло. Он ткнул в ссылку, которую скинул Беляев.

Из динамичков, маленьких и жужжащих, хрипло полились звуки. Дребезжащий бас. Барабаны – нет, не барабаны, стук по чему-то деревянному, по коробке… И голос. Максим замер. Он не слышал слов. Он чувствовал. Чувствовал холодный гриф гитары в руках. Чувствовал дрожь в коленях от грохота, который они сами создавали. Чувствовал эту дикую, бессмысленную радость от того, что они вместе, что они гремят, что они против всего мира.

На экране смартфона весело прыгала цифра просмотров: 42 189. Комментарий всплыл поверх видео: «Лай собаки – это аллегория тоски по свободе! Гениально!»

Максим громко, с надрывом рассмеялся. Он посмотрел в окно, на темнеющий двор, на покосившиеся гаражи. Слава. Слово казалось таким же чужеродным здесь, как пальма в подмосковном лесу. Запоздалый поезд, мчащийся мимо полуразрушенной станции его жизни. И этот лай… Он встал, подошел к раковине, плеснул воды на лицо. Холодная влага немного прояснила голову. В гараже ждал недопочиненный пылесос. Реальность. А эта запись… этот вой из прошлого… Шум, – подумал он, вытирая лицо грязным полотенцем. Просто шум. Скоро стихнет. Но в груди, под грудой лет и усталости, что-то мелко и противно дрожало. Как струна, которую тронули мимоходом.

Тишину комнаты Игоря Новикова нарушал только мерный гул вентиляторов старых усилителей, выстроившихся вдоль стены как ветераны забытых войн. Воздух пах паяльной канифолью, пылью и едва уловимым запахом озона – аромат его личного музея радиоаппаратуры. Сам Игорь, сгорбившись над столом, заваленным микросхемами, проводами и паяльником, пытался воскресить японский эквалайзер 1982 года. Трещина на корпусе напоминала шрам. Как и мы все, – мелькнула мысль. Экран его ноутбука, приютившийся среди хаоса, тускло светился вкладками аукционов и форумов радиолюбителей. В правом нижнем углу моргнуло синим знаком ВКонтакте.

Игорь вздохнул, отложил паяльник, потянулся к мышке. Личка. Незнакомый профиль: Вадим. Он щелкнул, ожидая спама или предложения купить «уникальный лот».

Вадим:Здравствуйте, Игорь. Вирусная запись вашей группы – сильная ностальгическая волна. Предлагаю рассмотреть возможность проведения концерта в антураже 90-х в Москве. Гонорар обсудим. Понимаю, что неожиданно. Подумайте, посоветуйтесь с друзьями. Если интересно – звоните. Или я напишу через неделю. С уважением, Вадим.

Под подписью значился телефонный номер.

Текст на экране замерцал. Игорь не сразу осознал смысл. «Вашей группы». « Концерт». «Гонорар». Слова ударили по сознанию, как внезапный аккорд из динамиков на полную громкость. Он втянул воздух, почувствовав, как сердце глухо стукнуло где-то в горле. Не гнев, не радость – чистой воды шок, смешанный с абсурдным восторгом. Сцена? Нам? Сейчас? Перед глазами поплыли образы: нелепые смайлики из чата, цифры просмотров, лай Тимофея… и вот это – предложение. Реальное. От промоутера. С гонораром.

Он схватил смартфон – не самый новый, с царапинами на стекле. Рука дрогнула. Выровнять экран ноутбука в видоискателе оказалось сложнее, чем паять SMD-компоненты. Получился кривой, чуть смазанный снимок: сообщение Вадима на фоне схемы усилителя. Ну хоть не палец в кадре, – дико мелькнуло в голове. Пальцы затрепетали над клавиатурой Telegram. Он нашел чат «Витькины похороны», буйство сообщений в котором за последний час лишь усилилось. Мишин строчил что-то про «юридические основания авторских отчислений», Гришин – про «необходимость пиара», Беляев ставил огоньки. Игорь прицелился и выстрелил скриншотом. Подпись набрал одним духом, почти не думая:

Messi: МУЖЧИНЫ! НАС ЗОВУТ НА СЦЕНУ! Вадим, промоутер. Концерт в антураже 90-х. Москва. ГОНОРАР. Предлгаю обсудить в пятницу в «Пилзнере» на Тверской (у Маяковской). 19:00. Пивка попьем, славу обнюхаем. Явка обязательна! 🎸🍻🔥

Он откинулся на спинку стула, выпуская воздух. Телефон тут же завибрировал. Уведомления посыпались одно за другим. Чат взорвался новой силой.

А. Камнев: Игорь, ты в своем уме? Это очевидный развод. Или пиар-ход какого-нибудь крипто-проекта. Через неделю про эту запись все забудут. Нам не 16. Кто-то хочет тебя развести.

Крокодил Гена: ОГОНЬ! ПИВКААА! 🍺🍺🍺 Я за! Похер на гонорар, главное – повод собраться! Конь, ты где? 😉

Мишин: Серьезно, Игорь? Опять трындец на ровном месте? Гонорар? Согласен с Саней. Сначала нужно проверить этого «Вадима» на благонадежность.

Отец Fedor:🍻🎸🔥 ВЫХОДИМ ИЗ АНДЕГРАУНДА! Я ЗА! ГДЕ ПИЛЗНЕР?!

Ремонт бытовой техники: Я подумаю… Пивная – она и в Африке пивная. А вот на сцену… Это сильно. Нафига нам это?

Белов под неизменным ником Архивариус молча поставил лайк на сообщение Игоря, ничего не написав.

Александр Камнев не сдавался. Его сообщения сыпались, как пулеметные очереди, выстроенные по пунктам:

А. Камнев: 1. Проверить промоутера (ИНН, репутация, отзывы). 2. Понять формат концерта (клуб? стадион? онлайн?). 3. Юридически оформить отношения (договор!). 4. Просчитать риски (репутационные, финансовые). 5. Оценить реальный интерес публики (вирусность ≠ продаваемость билетов). Пивная – не место для серьезных решений. Предлагаю предварительный созвон.

Grishin_VM: Игорь, молодец, что не растерялся! Вот видишь, я же говорил – легендарный материал! Надо брать момент! Гонорар, конечно, важен, но важнее – пиар! И да, в «Пилзнере» я буду. Надо обсудить мой вклад в продюсирование.

Чат гудел еще час. Спорили о времени («19:00 – рано, я с работы!», «19:00 – поздно, я в пробке!»), о пиве («В Пилзнере темное – отстой!»), о смысле всего этого («Нам слава на фиг не сдалась!», «А вдруг Грэмми дадут посмертно?»). Даже Камнев, после долгих дебатов и нескольких язвительных ремарок о «коллективной инфантильности», сдался:

А. Камнев: Ладно. Пятница. 19:00. «Пилзнер». Но исключительно для того, чтобы выработать консолидированную позицию отказа и понять, как грамотно отшить этого Вадима. Игорь, ты записываешь? Без эмоций, только факты и анализ рисков.

Игорь не ответил. Он откинулся на стуле, смартфон затих в руке. Взгляд упал на полку над столом. Среди редких ламповых приемников и блестящих корпусов японских усилителей скромно стояла картонная коробка из-под кроссовок. Из нее торчал уголок кассеты. Шум из динамиков ноутбука давно стих. Но теперь в тишине комнаты звенело что-то другое. Не прошлое. Будущее. Абсурдное, невозможное, пахнущее пивом старой пивной и дешевой сценой. Он тронул пальцем корпус японского усилителя, над которым только что корпел. Просто шум? – усмехнулся он про себя. Нет, Саша. Теперь это билет. Билет в машину времени. С одним колесом и сомнительным водителем по имени Вадим. Он встал и потянулся. Но сначала – пятница. Пивная. И разговор о славе, которая, похоже, все-таки догнала их запоздалый поезд.

***

Мартовский свет лился в комнату Совы, выхватывая из полумрака клубящийся сигаретный дым и летящую с волос перхоть. Воздух был густым, как патока, пропитанный запахом сырого линолеума, сигарет и прогорклого пота, въевшегося в стены панельной четырнадцатиэтажки в Строгино. Динамики магнитофона «Электроника 302», исполнявшего роль комбика, гудели, вибрировали, выплевывая искаженный звук. Провода тянулись от магнитофона к гитаре. Воздух дрожал от грохота, отражавшегося от облупленных стен, покрытых выцветшими обоями с узором.

Сова, в выцветшей до серости футболке и голубых джинсах, терявших цвет на коленях, яростно молотил медиатором по струнам «Урала 650». Его пальцы, красные от нажима, скользили по грифу, оставляя влажные следы. Гитара выдавала звук, похожий на лязг трамвайных рельсов, но для Совы это был гимн свободы. Его немытые волосы прилипали к потному лбу, глаза горели лихорадочным восторгом, смешанным со страхом, что вот-вот все рухнет. Рядом Жук, в черной футболке Metallica с застывшей каменной Фемидой, тряс головой, длинные волосы задевали по деке «Аэлиты» – ее звук, проходя через второй магнитофон, звенел, как пустая консервная банка, брошенная в колодец. Жук двигался, как в трансе, его худощавое тело раскачивалось, а пальцы, покрытые мозолями от струн, выдавливали аккорды с яростью, словно он пытался пробить стену реальности.

На этот раз басовый «Урал 510Л» с толстыми, тугими струнами, от которых ныли пальцы, был у Махи. В черных джинсах, потертых до белесых пятен, и футболке с нарисованным окровавленным, забинтованным черепом, он вдавливал струны, чувствуя липкость ладов под пальцами. Его движения были резкими, почти судорожными, будто он боролся не с гитарой, а с самим собой. Пот стекал по вискам, длинные черные пряди лезли в глаза, но он не останавливался, вгрызаясь в ритм с упрямством, которое граничило с отчаянием. Конь, сосредоточенно выпятив губу, лупил по ведущему барабану и пионерскому, исполнявшему роль бонга. Изредка он цеплял дребезжащую тарелку, насаженную на лыжную палку. Удары Коня были неровными, но яростными, будто он пытался пробить дыру в полу, чтобы сбежать от всего этого хаоса.

Они только что выжали из себя кавер на «Дельтаплан» Автоматических Удовлетворителей – кривой, но полный дикой энергии, – и сразу, без передышки, вгрызлись в свое – в «Алкоголь». Голос Совы, сорванный на хрип, рвал горло: «Алкоголь, алкоголь, алкоголь! Змей зеленый!..» Слова вылетали с надрывом, с болью, с той наивной яростью, что возможна только в семнадцать лет. Жук орал, подпевая, его голос сливался с Совой в какофонию, которая была одновременно ужасной и прекрасной. Маха мотался с басом, его тело раскачивалось, как маятник, в такт тяжелым, глухим нотам, гудевшим в груди. Конь выбивал на бонге что-то отдаленно напоминающее ритм, его лицо было красным от напряжения, пот капал на барабан, оставляя темные пятна. Звучало мощно, грязно, по-своему слаженно – парадокс, рожденный на стыке юношеского задора и жалкого оборудования, которое скрипело, шипело и грозило развалиться в любой момент.

Последний вопль – «Голову срубишь – вырастет две!» – захлебнулся в шипении магнитофонов и долгом, жалобном дребезжании тарелки, которая качалась на лыжной палке, как пьяный акробат. Звук затих, оставив в комнате гулкую тишину, нарушаемую только треском наводок от «Электроники». Воздух был тяжелым, горячим, пропитанным запахом перегретой пластмассы и сигаретного дыма, который лениво кружился в лучах мартовского солнца, пробивавшегося сквозь окно.

– Х-ва-тит! – Маха швырнул бас, не глядя. Инструмент, общий, как и все здесь, заскрипел корпусом по линолеуму, издав жалобный стон. Он смахнул влажные пряди со лба, лицо под длинными волосами было перекошено отвращением, смешанным с усталостью. Его глаза, горящие злостью, метались по комнате, словно искали, на кого выплеснуть этот ком в горле. Отсутствующие передние зубы придавали ему чего-то немного демонического – Меня уже реально тошнит от этих… пародий на Летова! Особенно от этого ублюдского «Алкоголя»! – Он пнул пустую бутылку из-под «Очаковскогог», валявшуюся у дивана. Та звякнула, ударившись о ножку, и покатилась в сторону кровати. – Мои же слова, а играть – как дерьмо жрать!

Фикус, развалившийся на подоконнике крякнул с ленивой насмешкой. Он держал в руке недокуренную сигарету, дым от которой поднимался к потолку. Лицо выражало смесь скуки и превосходства, будто он видел всё это тысячу раз.

– Ну, Мах, ты прав, материал пора бы освежить. Замылили. Надо что-то… жизненное петь. Про боль, про жизнь… Не знаю, но что-то более понятное… – Его голос был низким, с хрипотцой, как у человека, который слишком много курит и слишком мало спит. Он затянулся, выпустив дым в сторону окна, где за грязным стеклом виднелась серая крыша их школы, где они все когда-то первый раз встретились, покрытая коркой мартовского снега.

– Жизненное?! – Маха крутанулся к нему, как на пружине, его длинные волосы хлестнули по плечам. Глаза пылали, кулаки сжались, будто он готов был вцепиться в Фикуса. – Ты опять про свою блатнятину? Отстань! Я про МЕТАЛЛ! Чистый! Жесткий! Чтоб башню сносило! – Его горящий взгляд под черными прядями уперся в Сову, сидевшего на краю кровати. Маха дышал тяжело, грудь вздымалась, как у загнанного зверя, а пальцы нервно теребили край футболки, пропитанной потом.

Фунтик, аккуратный, как всегда, в своей чистой рубашке с закатанными рукавами, стоял у стены, скрестив руки. Он кивнул, словно взвешивая слова Махи.

– Металл – это да… Серьезно. Энергетика, – произнес он тихо, но с убежденностью, будто говорил о чем-то священном. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась тень зависти к этой дикой, необузданной страсти, которую он сам никогда не решался выпустить наружу.

– Энергетика-то энергетика, – Жук флегматично провел пальцем по грифу «Аэлиты», почувствовав шершавость полиэфирного лака, липкого от пота. На его футболке «And Justice for All» богиня Правосудия равнодушно взирала на хаос, будто насмехаясь над их потугами. – Но вот только, – он кивнул в сторону барабанной «установки» Коня: ведущий барабан, пионерский бонг, покрытый облупившейся краской, лыжная палка с тарелкой, которая дрожала, как лист на ветру, – на этом сыграешь что-то вменяемое? Хоть «Seek & Destroy»? А гитары? – Он ткнул медиатором в «Урал» в руках у Совы, потом в свою «Аэлиту». – Железо для панка в лучшем случае, а не для метала. Звенит, как пустые кастрюли. Педальки дисторшна – мечта, а не реальность. Да и комбы наши… – Жук презрительно щелкнул по корпусу шипящей «Электроники», отчего она издала жалобный треск, будто обиженная. – На этом хламе металл не родится. Техники не хватает. И возможностей – тоже.