Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни)

– Маха, заткнись. До «Аккорда» ещё топать, как до Луны.

Он сплюнул в снег, и плевок замёрз, став ещё одним шрамом на обочине.

– Можно зайцами на трамвае до «Сокола» с той стороны моста. Чтобы не замерзнуть тут по дороге! – Савва, шедший сзади, раскинул руки, будто собирался взлететь. Его ботинки, с дырой на правом носке, скользили по наледи, и он чуть не растянулся, но тут же рассмеялся, как будто это был лучший анекдот дня. – Эй, Глобус, ты Аллу Борисовну уважаешь?

Глобус, пыхтя, втянул голову в плечи, как черепаха в панцирь.

– Уважаю, – пробубнил он, не чуя подвоха.

Маха резко обернулся, картинно замахиваясь кулаком:

– Ах, ты Аллу Борисовну уважаешь?!

Глобус дернулся, глаза округлились:

– Не, не уважаю! – выпалил он, отступая в сугроб.

Фазер захохотал, хлопнув Глобуса по спине так, что тот чуть не свалился:

– Ах, ты Аллу Борисовну не уважаешь?! – Он навис над Глобусом, раздувая ноздри, как актёр в дешёвом боевике.

Смех прокатился по шайке, заглушая скрип снега и рёв ветра. Даже Фунтик, сжимавший рюкзак, хмыкнул, но тут же напустил серьёзности.

– Пацаны, хорош ржать! – Жук, замыкавший шествие, пнул пустую бутылку из-под «Туборга», валявшуюся в снегу. Она звякнула, улетев в сторону.

Его голос дрожал от мороза, но в нём сквозил азарт, как будто он уже держал «Урал» и рвал струны на сцене.

От Строгино до остановки 28-го трамвая на той стороне моста было полчаса пешком вдоль трамвайных путей, с которых приходилось сходить, когда мимо, громыхая проезжал 10-й трамвай.

Жук шагал, уткнувшись в воротник куртки, но не от холода, а чтобы спрятать улыбку. Как паломники, – думал он. Идем к храму звука. Каждый шаг по скрипучему снегу, каждый грохот проносящегося трамвая, каждый клубящийся выхлоп «девятки» казались ему частью испытания. Время проверяло их на прочность: выдержат ли путь? Не свернут ли к теплу? Он ловил взгляды прохожих – усталые, озабоченные, равнодушные. Они не знают, куда мы идем. Они не видят гитар за нашими спинами. В этом было странное превосходство. Они шли не за хлебом или водкой – они шли за мечтой. И этот грязный, морозный путь делал ее только желаннее, их мечтой, выстраданной в соплях и промокших ботинках.

– Надо будет сжечь в печи одеждy, если мы вернемся – пробормотал Фикус, теребя драный шарф.

– Если нас не встретят на пороге синие фуражки – услышав Фикуса продолжил Глобус уже громче, так, что услышали остальные.

– Если встретят, ты молчи, что мы гуляли по трамвайным рельсам! Это первый признак преступленья или шизофрении. – поддержали хором остальные участники путешествия, уже не просто процитировав строчки, а именно спев, пусть и весьма нестройно.

Шутки летели, как снежинки, лёгкие, но быстро тающие. Они шли, толкаясь плечами, чтобы согреться, и воздух резало их дыхание, смешивавшееся с морозом. Сова, щурясь от ветра, вдруг выдал:

– Слушайте, а если в «Аккорде» будет не «Урал», а что-то крутое?

– Будет, Сова, будет – Жук сплюнул, его плевок звякнул о лёд. – Только что толку то? У нас денег – хватило бы на «Уралы». А крутое – это для тех, у кого папа, как у Борьки Ключина. А нам бы хотя бы на два «Урала» с басом хватило.

– «Урал» – это уже электрогитара. Уже рок, – Фазер выпустил облако дыма, философски прищурившись. – Электрогитара даст настоящий звук. Не это вам – бренчать на акустиках. Врубим – и все вздрогнут.

Трамвай 28-го маршрута подкатил к остановке у шестой больницы. Вагон был полупустой. Маха дал знак, и компания втиснулась внутрь, толкаясь, как щенки в коробке. Фунтик прижал рюкзак к груди так, что костяшки побелели, будто он держал ядерную боеголовку. Никаких билетов, они, разумеется не покупали. Все были морально к тому, что при входе в вагон контроллера – они выйдут и продолжат свой путь пешком, как и планировалось изначально.

– Да с контрой и договориться можно. Все равно они знают, что с нас взять нечего. Ну высадят с трамвая. Им то какой кайф с этого? Пожалуемся на холод, может и не ссадят даже, – бравурно заявил Савва, подмигивая Мопсу, который вцепился в поручень и смотрел в мутное окно, где отражались их лица – красные, обветренные, но живые. Мопс фыркнул, но уголки губ дрогнули.

Трамвай тащился, словно черепаха, скрипя на поворотах, и каждый рывок отдавался в ногах. За окном мелькали серые дома, вывески «Обмен валюты – 390 покупка, 430 продажа», ларьки с водкой и сигаретами. У одного ларька, где торговали книгами – от потрёпанных «Анжелик» до Достоевского, – стоял мужик в кожанке с цепью на шее, явно рэкетир. Он лениво скользил взглядом по толпе, и Маха, заметив его, шикнул:

– Заткнись, Савва Игнатьич. Держимся кучей, как сгрузимся. Если такие волки учуют бабки, нам п***ц.

Савва хохотнул, но когда трамвай остановился, сделав круг разворота около «Детского мира» на «Соколе», и подростки выгрузились из него, так и не встретив контроллера, прижался к Фунтику, чьи глаза бегали, как у загнанного зверя.

От «Сокола», конечной остановки 28-го трамвая, где Волоколамское шоссе пересекается с Ленинградским, до Нижней Масловки было ещё около часа пешком.

Ленинградка гудела: «девятки» и «Москвичи» месили слякоть, брызгая грязью на тротуар, где снег смешивался с солью и мазутом в чёрную кашу. Около метро стояли люди, которые с коробок из-под стеклотары или других импровизированных прилавков торговали всем подряд – от сигарет до холодных пирожков с непонятной начинкой. Глобус, поскользнувшись, чуть не растянулся, но Фазер подхватил его под локоть.

– Осторожно, рок-звезда, – хмыкнул Фазер, его голос был тихим, но тёплым. – Упадёшь – и кто гопников водой поливать будет на морозе?

– Я? Звезда? – Глобус фыркнул, но выпрямился, будто и правда поверил, потом вдохнув полной грудью выдал первую строчку референа известной песни Майка Науменко, так, чтобы услышали все окружающие – это гопники!

– Они мешают нам жить! – дружно подхватила оставшаяся компания, словно никто не боялся возможных последствий.

Дорога тянулась бесконечно. Ноги гудели, ботинки промокли, и каждый шаг был как удар по струне – тяжёлый, но звенящий надеждой. Жук, теребя шарф, вдруг выдал:

– Пацаны, а если в «Аккорде» ничего путного? Вдруг там одни балалайки? И никаких электрогитар.

– Балалайки? – Савва захохотал так, что прохожий в тулупе обернулся. – Ну, будем на балалайках панк нарезать. Делов то!

– Да пошёл ты, – Жук пнул ком снега, но сам засмеялся. – Я серьёзно! Вдруг там… ну, нет ничего…

– Не ссы! – сказал Фунтик успокоительно – Я ездил в «Аккорд» специально, чтобы посмотреть, что там есть. Там были «Уралы» – и гитары и басы. Нам хватит и на две гитары, и на бас, и на барабан. И останется ещё. Если не подорожало ничего. Хотя чему там дорожать – все совковое говно.

– Совковое – это наше, – Сова пожал плечами. – «Урал» – это уже панк. Главное – звук.

Нижняя Масловка встретила их месивом из снега, грязи и соли, скрипевшей под ногами, как битое стекло. Кирпичные дома, тянулись вдоль улицы, а среди них вдали, не доходя до Савеловского вокзала, маячила вывеска «Аккорда» – выцветшая, с потёкшими буквами, но для них это был храм. Они остановились у входа, переводя дух. Мороз щипал ноздри, в горле першило от выхлопов и «Беломора». Жук, растирая уши, пробормотал:

– Ну, пацаны… Это оно. Как в кино – сейчас или никогда.

Маха смотрел на выцветшую вывеску «Аккорд». Аккорд… Согласие, созвучие. Ирония била в нос сильнее запаха выхлопов: в разодранной на части стране они искали созвучия в этом облупленном магазине. Там наше будущее. Или его призрак.

– Успокойся, Жук, – Маха толкнул его в плечо, но в его голосе сквозила та же дрожь, что и у всех. – Пошли, берём гитары и валим.

Сова толкнул дверь, и звон колокольчика над входом ударил по ушам. Снег с ботинок растаял на полу, оставляя грязные лужицы. Они шагнули внутрь, и «Аккорд» раскрылся перед ними – пыльный, тесный, но полный мечт, которые они готовы были вырвать у этой зимы.

***

Дверь в подвал на улице Расплетина, где располагался магазин «Pop-Music» скрипнула за спиной Кирилла Белова. Его втянуло внутрь вихрем искусственной прохлады, пропитанной запахами – не музыки, а нового пластика, полировки и едва уловимой пыли с картонных коробок. Воздух гудел низким гулким фоном от нескольких включенных гитарных комбиков, настраиваемых басов, случайных аккордов, сливавшихся в какофонический городской шум. Белов поморщился. Звук был везде, но он ощущал лишь гулкую пустоту внутри.

Он остановился, подавленный масштабом ярмарки тщеславия. Стеллажи уходили вглубь огромного подвального помещения, уставленные гитарами всех мыслимых форм и расцветок: угрожающе острые V-образные монстры, обтекаемые полуакустики с венками перламутра, легионы стратокастеров и телекастеров во всех цветах радуги, от ядовито-желтого до глубокого океанского синего. Fender, Gibson, Ibanez, PRS… Их глянцевые бока ловили свет софитов, слепя, как витрины ювелирного магазина. Ценники с цифрами, от которых слезились глаза, висели, как таблички на шеях висельников. Белов почувствовал себя затерянным и безнадежно бедным посреди этого храма потребительства, хотя в кармане лежала кредитка, привязанная к счету папаши. Он мог взять почти любую. Но зачем?

Доказательство чего? – пронеслось в голове. Что я могу купить дорогую игрушку на деньги человека, которого ненавидел полжизни? Что у меня вдруг появилось право тратить их на детские фантазии? Мысль о папаше – о его молчаливом одобрении, о его деньгах, всегда приходивших вовремя, как подачка, – вызвала знакомую, подтачивающую годами тяжесть в груди. Старое чувство: смесь стыда, неловкости и глухой, невысказанной злости. Он сглотнул. Эта гитара – не для славы, не для карьеры. Это билет на один рейс в прошлое, который, скорее всего, разобьется при взлете. Тратить на него состояние было абсурдом.

– Вам помочь? Может, присмотрели что-то конкретное? – Голос был молодой, бодрый. Белов обернулся. Продавец – парень лет двадцати пяти, в узких потертых джинсах и черной футболке с логотипом какой-то современной группы – подошел, улыбаясь. Его руки были покрыты татуировками: переплетающиеся ноты, микрофоны, черепа. На левом предплечье – ярко-синий стратокастер. Он выглядел как живая реклама этого места, уверенный в себе и в товаре.

– Электрогитару, – пробормотал Белов, избегая прямого взгляда. Его собственный взгляд скользнул вниз, к полкам с бюджетными моделями, затерявшимся у пола, словно бедные родственники на пышной свадьбе. – И… комбик. Небольшой. Для дома. Репетиций.

– О, круто! Репетируете? С группой? – Энтузиазм продавца казался искренним. Он ловко маневрировал между стойками. – Тогда вам нужен инструмент с характером и надежный комбик! Смотрите, вот Fender Player Series – классика жанра, звук потрясающий, гриф как родной! Или может, что-то мощнее? ESP LTD Snakebyte, знаете, как у Хэтфилда? Огонь просто! – Он снял с подставки угольно-черный инструмент. Белов машинально взял его. Гитара была неожиданно тяжелой, холодной. Он попытался представить себя с ней на сцене – картинка не складывалась. Он видел лишь пыльный угол в своей однушке и возможное разочарование на лицах старых друзей.

– Слишком… пафосно, – отстранился Белов, осторожно возвращая гитару. Его пальцы скользнули по грифу, непривычно гладкому. – Мне что-то… попроще. Чтобы звук был. Чистый.

Продавец не сдавался.

– Понимаю! Бюджетный, но качественный вариант? Тогда вот Squier Classic Vibe! Отличные гитары за свои деньги, почти как Фендеры, но в разы доступнее. Звукосниматели Alnico, гриф кленовый… – Он протянул вишнево-красный стратокастер. Белов взял его. Гитара лежала в руках легче, привычнее. Он прикинул вес, провел большим пальцем по ладам. Не идеально, но терпимо. Ценник все равно кусался.

– А вот эти? – Кирилл кивнул в сторону дальнего угла, где на скромных стойках теснились гитары с менее звучными именами: Stagg, Ashtone, Johnson. Они выглядели скромнее, обделенными вниманием дизайнеров, их краска была матовой, без глянцевого блеска, декоры – простыми или вовсе отсутствовали.

Продавец слегка сник, но профессиональная улыбка не сошла с лица.

– Ну… это уже совсем эконом-сегмент. Stagg S300, например. – Он достал гитару цвета слоновой кости в форме стратокастера. – Китай. Гриф непонятно из чего, корпус – какой-то китайский бамбук, звукосниматели керамические… Звук будет, скажем так, базовый. Не фонтан. Но если вам просто попробовать, постучать дома… – Он пожал плечами, явно давая понять, что ниже его профессионального достоинства рекомендовать такое. – Зато цена смешная.

Белов взял Stagg. Она была легкой, почти невесомой после предыдущих. Гриф ощущался дешево под пальцами, лады местами чуть царапали. Он прижал пару аккордов – струны немного дребезжали. Дерьмо, – подумал он беззлобно. Но дерьмо за свои деньги. Не лучше «Урала». Идеальный символ их затеи. Наивной, ностальгической, обреченной на посредственность.

– А комбики? – спросил он, уже зная ответ.

– Для старта – Behringer HA-40R. Сорок ватт, два канала, эффекты хоруса и дилея встроенные. – Продавец подвел его к стеллажу с небольшими черными ящиками. – Цена-качество оптимальны. Или вот Fender Champion 20 – чуть дороже, но звук чище, фирменный «фендеровский» колор…

Белов посмотрел на Behringer. Неказистый черный параллелепипед. На панели управления – куча непонятных кнопок и ручек. Он представил его у себя дома, рядом с книжными стеллажами, заполненными пыльными томами по истории и архивами музея. Инородное тело. Как и он сам здесь.

– Беру Stagg и этот, – он ткнул пальцем в Behringer. – Комбик.

Продавец удивленно поднял брови.

– Вы уверены? Вот Squier – это уже совсем другой уровень! За эти деньги… – Он сделал паузу, явно пытаясь найти тактичные слова. – За эти деньги вы получите гораздо больше удовольствия от игры. А это… – он кивнул на Stagg, – …это скорее игрушка. Вы потом пожалеете, что не взяли что-то получше. Потом придется переплачивать.

Белов почувствовал знакомое раздражение. Этот парень с татуировкой гитары на руке считал, что знает, что ему нужно. Знает, что такое удовольствие. Знает, что такое сожаление.

– Мне лишь бы звук был, – повторил Кирилл, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без раздражения. – Если потребуется, если… если все пойдет не так, как я думаю, – он с трудом подобрал слова, – я потом куплю что-то получше. – На свои? На какие? – тут же укололо внутри. Но это была его ложь самому себе, его щит. Потратить его деньги на что-то стоящее для этого фарса казалось кощунством. Дерьмовая гитара для дерьмовой затеи – честнее.

Продавец вздохнул, смирившись.

– Как скажете. Берите тогда хотя бы чехол в придачу. И медиаторы. И кабель. Без кабеля – как без струн. – Он уже шел к кассе, унося Stagg и Behringer, как неодушевленные предметы, лишенные его профессионального интереса.

Белов последовал за ним, чувствуя взгляды других покупателей – молодых парней, с азартом щупавших дорогие инструменты, девушек, выбирающих синтезаторы. Он был невидимкой в этом храме звука. У кассы он протянул карточку папаши. Пластик скользнул в терминал. Он ввел пин-код. Еще один мелкий укол.

– Сумма небольшая, – бодро прокомментировал продавец, возвращая карту и протягивая чек. – Может, еще стойку? Ремень?

– Не надо, – отрезал Белов. Он взял коробку с комбиком (она была легче, чем ожидалось) и чехол с гитарой внутри. Stagg в чехле казалась еще более невесомой, ненастоящей.

– Удачи с репетициями! – крикнул ему вдогонку продавец, уже поворачиваясь к новому клиенту.

Белов вышел на улицу. Непривычно теплый апрельский ветер обдал лицо, смывая запах пластика и фальшивого энтузиазма. Он поставил коробку с комбиком на асфальт, взглянул на чехол в руке. Дешевая ткань, тонкие швы. Внутри – инструмент, на котором он, возможно, так и не сыграет ничего стоящего. Но он купил его на его деньги. Это был его маленький, никчемный бунт. Его способ сказать: «Я не верю в это. Но я попробую. На твои деньги, но по-своему».

Он поднял коробку и пошел к метро, ощущая нелепую тяжесть покупок и знакомую, вечную тяжесть внутри, которая была гораздо весомей любого Fender или Gibson. Шум улицы, гул машин – это был единственный звук, который казался ему сейчас настоящим. Звук одиночества, в котором предстояло зазвучать дешевому китайскому стратокастеру.

***

Скрип закрывающейся за их спинами двери «Аккорда» захлебнулся в густом воздухе, пропахшем старым деревом и лаком для пианино. Грязные лужицы от их ботинок расползались по бетонному полу.

Магазин, втиснутый в первые этажи жилого дома, был царством акустики. Пианино «Красный Октябрь» с пожелтевшими клавишами, стройные ряды домр и балалаек, поблескивающие медью трубы – всё это теснилось под тусклыми люминесцентными лампами. Электрогитары ютились в углу, редкие и неуместные, как рокеры на партсобрании. Фунтик первым рванул к стойке, рюкзак с деньгами прижат к груди как щит. Его взгляд, скользнув по ценникам, впитанным пористой бумагой, примотанной скотчем к грифам, остекленел. Лицо, только что красное от мороза, побелело.

– Двенадцать?! – хрип вырвался из его пересохшего горла. Палец дрожал, указывая на гитару, покрытую серой краской, напоминавшей половую. – «Урал-650»… Двенадцать тысяч?!

Цифры на ценнике впились в глаза Фунтика. Не гнев, а ледяное бессилие разлилось по жилам. Два месяца. Два месяца они считали каждую копейку, мерзли, глотали слезы унижения, отбивались от гопников. Они копили не просто деньги – копили время своей юности, отмерянное ведрами ледяной воды. А времена перемен, как карточный шулер, подменили колоду. Инфляция украла у них половину мечты прямо из рук, пока они тащились сюда в промокших ботинках. Вот она, новая справедливость, – подумал он с горькой ясностью. Не по труду, а по кошельку. И кошелек у нас – дырявый. Жестяная банка в рюкзаке внезапно показалась смехотворно легкой, почти пустой.

– Чего?! – Маха протиснулся, сбивая Савву локтем. – Ты говорил – восемь!

– Восемь! Было! В конце ноября я специально ездил смотреть! – Фунтик стукнул кулаком по стойке, заставив дребезжать струны соседнего инструмента. – Инфляция, б***ь! Сожрала половину! Барабан… – он перевел взгляд на хромированный цилиндр с белесым пластиком, одиноко стоявший на полу. – Пять… Пять тысяч. Вместо трёх.

Даже Савва не шутил. Два месяца ледяной воды, отмороженных пальцев – и вот он, подлый укол реальности 1992 года и перехода с плановой на рыночную экономику. Цифры. Бумажки.

– Граждане покупатели? – Продавщица, женщина в выцветшем синем халате с катышками на локтях, появилась из-за витрины с мутным стеклом, где лежали струны и желтые нотные тетради. – Определились? Или погреться зашли?

– Мы… инструменты, – начал Маха, выпячивая грудь, стараясь казаться солидным. – Электрогитару. Бас. Барабан вот этот.

Она лениво подошла, окинув их драные куртки и Фунтиков рюкзак оценивающим, равнодушным взглядом.

– «Урал-650» одна осталась, – буркнула она, кивнув на серую гитару. – Басы – вон, «510 Л». Пять штук есть. Барабан берите, недорого выходит. Палочки в комплекте.

– А… можно глянуть? – Жук уже тянул руку к «Уралу», забыв про закоченевшие пальцы. – Гриф ровный? Лады не слизаны?

Продавщица фыркнула, будто он спросил про курс доллара в райкоме.

– Гражданин, я тут ассортимент продаю, а не консультации бесплатные даю. Инструмент как инструмент. Давно выпускают. В Свердловске вроде. – Она махнула рукой в сторону ряда пианино. – Вот про «Красный Октябрь» – спрашивайте, пожалуйста. А эти ваши… – она презрительно ткнула пальцем в сторону электрогитар, – струнные – не моя епархия. Не в курсе.

– Да мы просто… – попытался Маха.

– Берём бас «Урал», эту гитару и барабан, – перебил Сова, стиснув челюсти. Глаза горели холодным гневом. – Фунтик, давай.

Фунтик, всё ещё бледный, снял рюкзак, расстегнул молнию с громким звуком. Он начал выкладывать на стекло витрины пачки денег. Десятирублевки, полтинники, сторублевки – разноцветная помятая масса. Продавщица наблюдала за этим без интереса.

Фунтик выкладывал купюры, ощущая их странную невесомость. Еще год назад эти бумажки что-то значили. Теперь инфляция пожирала их ценность быстрее, чем они успевали заработать. Он вспомнил, как бабушка берегла пятисотенные «павловские» рубли, как реликвию. Теперь эти «павловки» были почти фантиками. Новые времена, новые деньги, – подумал он. И новые боги – Fender, Gibson, Ibanez… которые нам не светят. Эпоха меняла правила так быстро, что единственной твердой валютой оставалась их дерзкая мечта, купленная на эти стремительно тающие бумажки. Продавщица смотрела на них с равнодушием человека, видевшего, как рушатся все ценности подряд.

– Ну, и? – спросила она, когда куча выросла.

– Двенадцать гитара, двенадцать бас, пять барабан… Двадцать девять, – выдавил Фунтик, пальцы дрожали, пересчитывая купюры в сотой раз.

Пока Фунтик, кряхтя, отсчитывал деньги, остальные разбрелись. Жук с благоговением снял «Урал-650» со стойки. Повертел, провёл большим пальцем по ладам, приложил гриф к щеке, щурясь на просвет. На лице боролись разочарование и азарт.

– Какой-то он…. Серый, – прошипел он. – И гриф… ну, ладно, терпимо. На звукоснимателях Звезды Давида нарисованы что-ли?. Но… блин, электрогитара же! Наша!

– Наша одна, – мрачно констатировал Мопс, разглядывая бас «510 Л», покрашенный в точно такую же серую краску. Он казался неуклюжим, тяжеленным. – На всех. Где вторую брать будем? Денег хватит? – Он посмотрел на Фунтика.

– Хватит, даже если тоже двенадцать тыщ – тот кивнул, не отрываясь от денег. – Только уже ни на что больше не хватит. Хотели ещё педаль, но на нее уже не хватит. И найти ещё нужно, где продается. На Неглинку можно завтра съездить. В «Ноты». Или ещё куда. Должны быть.

Их взгляды невольно потянулись к другой витрине – не к скромным «Уралам», а туда, где стояли гитары с обтекаемыми корпусами, глянцевыми чёрными и красными боками и дерзкими надписями: «Russtone», «Litvor». Ценники заставляли резко отводить глаза.

– Красотища-то какая… – ахнул Маха, уставившись на Russtone с острыми, как бритва, крыльями корпуса. – Прям как у Борова из Коррозии!

– Ценник-то погляди, дубина, – фыркнул Фазер. – За эти деньги можно… можно…

– «Копейку», наверное можно, старую, пятнадцатилетнюю. «Запор» – точно можно, – закончил за него Фикус, методично записывая что-то в потрёпанный блокнотик. – Или сраный гараж. Практичнее.

– Рок не про практичность! – пафосно выдохнул Сова, но в его голосе слышалась горечь. – Рок про… про драйв! Про свободу!

– Свобода она, блин, дорогая, – саркастически бросил Савва, разглядывая балалайку с перламутровыми вставками. – Может, переквалифицируемся?

Жук не слушал. Он пристроил «Урал» на колено, изображая позу рок-идола, и дёрнул по струнам. Раздался глухой, утробный звук – плосконавитые струны изображали своё наличие, но никак не строй. Он поморщился, но глаза горели.

– Ничего… Главное – инструмент есть!

Фунтик, передал последние купюры продавщице. Та молча взяла деньги, не считая, сунула в ящик под прилавком и с грохотом стала выбивать чек на старой кассовой машинке «Ока». Скрип, треск, звонок.

– Гениально! – засмеялся Сова, но смех получился нервным. – Звук будет – как из консервной банки, но громко!

Продавщица протянула Фунтику чек и три бледно-голубых товарных чека.

– Распишитесь в получении. Инструменты забирайте сами. Претензии только при наличии чека и упаковки.

Жук уже прижимал к себе светло-зеленый чехол из кожзама с «Уралом-650» внутри, как младенца. Маха взял бас в чехле из точно такого же дермантина, неуклюже схватившись за приделанную к чехлу ручку, аналогичную (а скорее всего именно такую же, хвала унификации) тем, что ставились на пластиковые школьные дипломаты. Глобус и Сова схватились за барабан – хромированный обод был ледяным.

– Тяжелый… – кряхнул Глобус.

– Зато блестит! – усмехнулся Сова. – На сцене слепить будет!

– Смотрите, – Жук ткнул пальцем в неровно прикрученный звукосниматель. – Город Свердловск. Теперь там Екатеринбург. Завод, наверное, как и всё, по частям растащили. А гитару собрали. Из того, что было. Почти как мы. – Он провел ладонью по краске, напоминавшей застывшую грязь с колес «девятки». – Наш советский Стратокастер. Будем играть про… про гибель империи?

Маха хмыкнул, поглаживая чехол баса:

– Или про то, что даже из говна и палок можно слепить звук, если очень хотеть. Главное – оно наше. От «Красного Октября» – пианино, от нас – рок-н-ролл. Так сказать, эстафета.

Они двинулись к выходу, маленький отряд с добычей. Фунтик шёл последним, рюкзак болтался на спине, лицо всё ещё было напряжённым. Он оглянулся на витрину с Russtone. На секунду его взгляд задержался на ценнике. Он резко дёрнул головой, плюнул себе под ноги – густо, с ненавистью – и вышел за остальными в январскую стужу.