Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни)

Два месяца.Два месяца воскресений и суббот и времени после школы. Два месяца битвы с морозом, грязью и человеческой скупостью.

Жук, лицо синее от холода, обмотанное шарфом так, что видны только злые, слезящиеся от ветра глаза, скреб лопаткой по колесным аркам «девятки». Грязь смерзлась в камень. «Девятки» были бичом – вечно грязные, вечно заляпанные соляной жижей.

– Твою мать, – хрипел он, пар клубами вырываясь из-под шарфа. – Хозяин! Да ты по таким дорогам только на танке ездить должен! Или пешком! Зачем машину мучаешь?! – Удар лопаткой отколол кусок грязного льда. Руки в промокших перчатках-«работишках» не чувствовали ничего, кроме жгучей боли.

Каждый удар по льду отдавался колотой болью в плечах. Теплое дерево грифа, – вдруг пронеслось в голове Жука, ярко, как галлюцинация. Струны… Медные, гладкие… Звук, как ток…Он сжал черенок скребка так, будто это был гриф. Боль в пальцах стала острее, но и мечта – ближе, осязаемее. Этот адский холод, эта грязь – не просто препятствие. Это была плата, которую брали с них за право прикоснуться к той, другой реальности, где грохочут усилители, а не трактора. Где они – не ломовые лошади, а те, кто диктует ритм.

– Думай об электрогитаре, Жук! – орал Сова, пытаясь намылить капот такой же «девятки» серо-голубого цвета. Мыло в его ведре смерзалось в комья, вода покрывалась льдом за минуты. Щетка скользила по холодному металлу, оставляя жалкие полосы пены, которые тут же белели от мороза. – Каждая смытая грязь – это чистая нота будущего соло! – Его пальцы, опухшие, багровые, были похожи на обмороженные сосиски. Никакой гитарной виртуозности.

Фазер, «ответственный за ополаскивание», стоял с дырявой пластиковой лейкой у ведра. Он затянулся «Беломором» до хрипоты, пытаясь согреться едким дымом.

– Философия, – бубнил он, глядя, как струя воды из лейки тут же замерзает тонкими сосульками на крыле Ford Sierra. – Ты не воду льешь, Жук. Ты льешь… эфир творчества. Лед – это временно. Рок-н-ролл – вечен. – Он плеснул водой на бампер. Вода звякнула, как стекло, и замерзла ажурным, но бесполезным узором. Водитель «Форда», мужчина в кожанке наблюдал за этим, куря «Мальборо».

– Пацаны, вы… нормальные? – спросил он, стряхивая пепел. – Руки-то отвалятся. И зачем вам это? На водку?

– На рок, дядя! – выдохнул Маха, который бегал между машинами, как замерзший полевой командир. —Нам инструменты нужны! Электрические! Чтобы грохотало! – Он пытался растопырить пальцы в перчатках, чтобы показать размах, но они не гнулись. – Через год – «Лужники»! Головой мотать будем!

Водитель хмыкнул, достал кошелек:

– Держи, рок-н-рольщики. На чай… или на ваши «Лужники». Только не помирайте тут. – Он сунул Махе несколько хрустящих купюр. Маха, не глядя, передал деньги Фунтику, который метался как шустрый, посиневший гном, собирая деньги в жестяную банку из-под печенья «Юбилейное». Банка стала их святыней, их Граалем, холодным на ощупь.

Фунтик дрожал не только от холода. Каждая купюра, каждая монета – священна. Он покупал только самый черствый батон. Как и все. «Сникерсы» – для Бори Ключина, чей папа теперь «бизнесмен». Боря проходил мимо, щеголяя в новых кроссовках Reebok, и брезгливо морщился от вида мокрых, замерзших рокеров. «Лохи», – бросал он, не глядя. Жук только злее скреб арки.

Глобус и Конь возились с темной Audi 100. Конь старательно вытирал фары тряпкой, уже покрытой ледяной коркой. Глобус поливал лейкой, восхищаясь чистыми линиями кузова.

– Красота… – шептал он. – Не то что наши корыта… – Его пальцы примерзали к холодному металлу.

– Да пофиг! – Конь зло сплюнул на снег. – Главное – чтоб заплатил. А то вон, в прошлый раз, хозяин «девятки» – вообще смылся, не заплатив! Сказал: «Качество хреновое!» А сам всю машину в грязи пригнал!

Конфликты были разные. Сначала – с другими пацанами. Местные, из соседних дворов, тоже смекнули, что у «Треста» можно подзаработать. Появились с ведрами и тряпками.

– Эй! – кричал рыжий паренек. – Вы тут что, монополию устроили? Место общее! Давайте, разбираем машины – кто первый подбежал, того и тачка!

Маха пытался ввести порядок:

– Ребята, давайте цивильно! Очередь! Или по бригадам! А то толкотня, машину поцарапаем!

До драк не доходило – было слишком холодно и мокро. Просто стояли, злобно косясь друг на друга, куря «Беломор» и отнимая друг у друга клиентов. Иногда водитель, видя толпу мойщиков, просто махал рукой и уезжал, оставляя всех ни с чем.

Но главная опасность пришла позже. В один из январских дней, когда уже смеркалось, и они, промерзшие до костей, подсчитывали дневную выручку (рубли, промокшие и смерзшиеся), из-за угла вышли трое. Старше. Крепкие, в куртках «адидас» без лейблов, с тупыми, злыми лицами. Лица тех, кто знает силу.

– Пацаны, – сказал передний, широкоплечий, с шрамом через бровь. Голос был тихим, но в морозном воздухе он резал, как стекло. – Подрабатываете? Молодцы. Только забыли занести за место. За аренду точки. – Он протянул руку в рваной перчатке. – Давайте, что намылили. Быстро.

Маху пронзил ледяной спазм страха, острее мороза. Не от кулака размером с грейпфрут, а от спокойной, привычной наглости в голосе. Так говорили в школе – директор или завуч. Так, наверное, говорили в райкоме. Теперь так говорят они, – мелькнула мысль, обжигая простотой. Эпоха сменила вывески, но не правила: сильный всегда прав. Только теперь у сильного не партбилет, а пистолет под курткой (Махе почудился его тяжелый контур). Детство с его пионерскими линейками и верой в «справедливость» окончательно рухнуло где-то там, в сугробе, под ногами этого типа. Остался только холодный расчет и жестяная банка в руках Фунтика.

Сова попытался встать между ними и Фунтиком, сжимавшим банку:

– Какая аренда? Мы тут с конторой…

– Я тебе сказал – БЫСТРО! – парень шагнул вперед, его кулак в перчатке был размером с грейпфрут. – Или ща по морозу по рогам получите, и сами все отдадите.

Жук вскинул скребок, но руки его дрожали. Маха замер, оценивая неравенство сил. Фазер съежился. Глобус сделал шаг назад.

– Отдай, Фунтик, – тихо сказал Маха. – Отдай им.

Фунтик, белый как снег, не от страха, а от ярости и отчаяния, судорожно прижал банку к груди. Два месяца. Два месяца холода, голодных взглядов на «Сникерсы», обмороженных пальцев. Его пальцы вцепились в холодный металл банки.

– Нет… – прошептал он. – Это… на гитары…

В голове мелькнул абсурдный образ: пионерский сбор, где вместо Ленина на стенде висел постер с Оззи Осборном, а вместо "Будь готов!"скандировали "Держи ритм!". Где-то там, в прошлой жизни, его учили, что деньги – зло, частная собственность – эксплуатация. Теперь он, внук офицера, сжимал жестяную банку с кровными рублями, как святыню, готовый отдать за них жизнь. Не за хлеб, не за тепло – за гитары. Вот она, новая святость, – промелькнуло у него с горькой усмешкой. И новые бандиты ее охраняют

Шрамовидный засмеялся, коротко и злобно.

– Гитарки? – Он сделал шаг к Фунтику. – Щас я тебе на гитарке сыграю…

И тут Глобус, стоявший у ведра с ледяной водой, не думая, швырнул его содержимое вперед. Грязная, ледяная волна накрыла нападавших с головой.

– АААРГХ! Б***Я! – взревели они, как подстреленные звери. Ледяная вода на морозе – это пытка. Они замахали руками, отпрыгивая, ругаясь матом, который клубился в морозном воздухе.

– Твари! Ублюдки! – орал шрамовидный, трясясь всем телом. – Я вас… я вас найду! П**ц вам!

Они отступили, спотыкаясь о сугробы, проклиная все на свете. Друзья стояли молча, дрожа не столько от холода, сколько от адреналина. Фунтик все еще сжимал банку. Ледяная вода из ведра Глобуса уже замерзала на асфальте.

Первым засмеялся Фазер, нервно, срывающимся смехом.

– Гитарки, б**! – выдохнул он, глядя на убегающих гопников, с которых капала ледяная жижа. – Хотели гитарки! Получили! По самые гланды!

Жук фыркнул, подхватывая:

– Могли бы сразу сказать – гитары будут мокрыми! Мы б сразу на водяные покупали! Сова, все еще бледный, тряхнул головой: – Главное – банка цела. И мы. И… – он посмотрел на Глобуса, – ты, Глоб, – орёл. Ледяной.

Грохот смеха, нервного, истеричного, но очищающего, прокатился по ним, согревая сильнее любой водки. В этом смехе был их бунт. Их победа. Они отстояли не просто деньги – они отстояли свою новую, безумную веру

Итог.Два месяца. Сорок пять тысяч рублей. Сумма, сложенная в жестяную банку «Юбилейное». Она стояла посреди подвала на ящике, освещенная тусклой лампочкой. Они сидели вокруг – Жук растирал уши. Сова пытался разжать пальцы, похожие на красные колбаски. Маха смотрел на банку с видом полководца, взявшего неприступную крепость. Фазер курил «Беломор», его дым стелился низко. Фунтик аккуратно вытирал банку тряпкой. Глобус и Конь молчали. Фикус смотрел на банку как на чудо.

– На два «Урала»… – хрипло сказал Маха.

– …барабан… – добавил Жук.

– Главное – не на «Сникерсы», – пробормотал Фазер, но в его голосе не было насмешки. Была усталость. И гордость. Они пахли ледяной грязью, дешевым мылом и «Беломором». Но банка на ящике пахла будущим. Будущим, которое должно было загреметь.

Январь 1993-го вгрызался в Строгино ледяными клыками, и снег, тяжёлый, как сырой цемент, хрустел под ногами, будто мир ломался под каждым шагом. Девятка подростков – Маха, Сова, Жук, Фазер, Глобус, Фунтик, Савва, Фикус, Мопс – тянулась цепочкой от подвала, где жестяная банка из-под «Юбилейного» хранила их кровные сорок пять тысяч рублей. Рюкзак с деньгами болтался на Фунтике, который сжимал лямки так, словно нёс сердце всей компании. Куртки, драные на локтях, шапки, съехавшие набок, шарфы, завязанные до глаз, делали их похожими на бродяг, сбежавших из какой-то панк-антиутопии, но в их шагах звенела упрямая, мальчишеская вера. Они шли за мечтой – к магазину «Аккорд», где ждали гитары, способные разорвать тишину их юности.

Мост через Москву-реку, соединяющий Строгино и Щукино, встретил их воем ветра, что гнал снежную крупу, колючую, как рой ос. Река внизу, скованная льдом, лежала мутным зеркалом, отражая низкое небо, серое, как солдатская шинель. Маха, шедший впереди, пнул сугроб, подняв тучу снега, что осела на его ботинках, и обернулся, ухмыляясь:

– Ну что, рокеры, готовы к крестовому походу за святым Граалем?

Его голос, хриплый от «Беломора» и мороза, дрожал от пафоса, но глаза горели, как у пацана, укравшего спички у отца.

Сова, сгорбленный под ветром, буркнул:

– Маха, заткнись. До «Аккорда» ещё топать, как до Луны.

Он сплюнул в снег, и плевок замёрз, став ещё одним шрамом на обочине. Его пальцы, красные от холода, теребили край шарфа, будто искали в нём тепло, которого там не было.

– Можно зайцами на трамвае до «Сокола» с той стороны моста. Чтобы не замерзнуть тут по дороге! – Савва, шедший сзади, раскинул руки, будто собирался взлететь. Его ботинки, с дырой на правом носке, скользили по наледи, и он чуть не растянулся, но тут же рассмеялся, как будто это был лучший анекдот дня. – Эй, Глобус, ты Аллу Борисовну уважаешь?

Глобус, пыхтя, втянул голову в плечи, как черепаха в панцирь.

– Уважаю, – пробубнил он, не чуя подвоха.

Маха резко обернулся, картинно замахиваясь кулаком:

– Ах, ты Аллу Борисовну уважаешь?!

Глобус дернулся, глаза округлились:

– Не, не уважаю! – выпалил он, отступая в сугроб.

Фазер захохотал, хлопнув Глобуса по спине так, что тот чуть не свалился:

– Ах, ты Аллу Борисовну неуважаешь?! – Он навис над Глобусом, раздувая ноздри, как актёр в дешёвом боевике.

Смех прокатился по шайке, как эхо по подвалу, заглушая скрип снега и рёв ветра. Даже Фунтик, сжимавший рюкзак, хмыкнул, но тут же напустил серьёзности, будто его застукали за кражей конфет.

– Пацаны, хорош ржать! – Жук, замыкавший шествие, пнул пустую бутылку из-под «Туборга», валявшуюся в снегу. Она звякнула, улетев в сторону.

Его голос дрожал от мороза, но в нём сквозил азарт, как будто он уже держал «Урал» и рвал струны на сцене.

Дорога тянулась, как кассета, зажеванная в старом магнитофоне. От Строгино до остановки 28-го трамвая на той стороне моста было полчаса пешком вдоль трамвайных путей, с которых приходилось сходить, когда мимо, громыхая проезжал 10-й трамвай. Воздух пах выхлопами, сыростью и едким дымом дешевого табака, который Фазер курил, выдыхая облака, что тут же замерзали в морозном воздухе.

Жук шагал, уткнувшись в воротник куртки, но не от холода, а чтобы спрятать улыбку. Как паломники, – думал он. Идем к храму звука. Каждый шаг по скрипучему снегу, каждый грохот проносящегося трамвая, каждый клубящийся выхлоп "девятки"казались ему частью испытания. Время проверяло их на прочность: выдержат ли путь? Не свернут ли к теплу? Он ловил взгляды прохожих – усталые, озабоченные, равнодушные. Они не знают, куда мы идем. Они не видят гитар за нашими спинами. В этом было странное превосходство. Они шли не за хлебом или водкой – они шли за мечтой. И этот грязный, морозный путь делал ее только желаннее, ихмечтой, выстраданной в соплях и промокших ботинках.

– Hадо бyдет сжечь в печи одеждy, если мы веpнемся – пробормотал Фикус, теребя драный шарф.

– Если нас не встpетят на поpоге синие фypажки – услышав Фикуса продолжил Глобус уже громче, так, что услышали остальные.

– Если встpетят, ты молчи, что мы гyляли по тpамвайным pельсам! Это пеpвый пpизнак пpестyпленья или шизофpении. – поддержали хором остальные участники путешествия, уже не просто процитировав строчки, а именно спев, пусть и весьма нестройно.

Шутки летели, как снежинки, лёгкие, но быстро тающие. Они шли, толкаясь плечами, чтобы согреться, и воздух резало их дыхание, смешивавшееся с морозом. Сова, щурясь от ветра, вдруг выдал:

– Слушайте, а если в «Аккорде» будет не «Урал», а что-то крутое?

– Будет, Сова, будет – Жук сплюнул, его плевок звякнул о лёд. – Только что толку то? У нас денег – хватило бы на «Уралы». А крутое – это для тех, у кого папа, как у Борьки Ключина. А нам бы хотя бы на два «Урала» с басом хватило.

– «Урал» – это уже электрогитара. Уже рок, – Фазер выпустил облако дыма, философски прищурившись. – Электрогитара даст настоящий звук. Не это вам – бренчать на акустиках. Врубим – и все вздрогнут.

Трамвай 28-го маршрута подкатил к остановке у шестой больницы. Вагон был полупустой. Маха дал знак, и шайка втиснулась внутрь, толкаясь, как щенки в коробке. Фунтик прижал рюкзак к груди так, что костяшки побелели, будто он держал ядерную боеголовку. Никаких билетов, они, разумеется не покупали. Все были морально к тому, что при входе в вагон контроллера – они выйдут и продолжат свой путь пешком, как и планировалось изначально.

– Да с контрой и договориться можно. Все равно они знают, что с нас взять нечего. Ну высадят с трамвая. Им то какой кайф с этого? Пожалуемся на холод, может и не ссадят даже, – бравурно заявил Савва, подмигивая Мопсу, который вцепился в поручень и смотрел в мутное окно, где отражались их лица – красные, обветренные, но живые. Мопс фыркнул, но уголки губ дрогнули.

Трамвай тащился, словно черепаха, скрипя на поворотах, и каждый рывок отдавался в ногах. За окном мелькали серые дома, вывески «Обмен валюты – 390 покупка, 430 продажа», ларьки с водкой и сигаретами. У одного ларька, где торговали книгами – от потрёпанных «Анжелик» до Достоевского, – стоял мужик в кожанке с цепью на шее, явно рэкетир. Он лениво скользил взглядом по толпе, и Маха, заметив его, шикнул:

– Заткнись, Савва Игнатьич. Держимся кучей, как сгрузимся. Если такие волки учуют бабки, нам п***ц.

Савва хохотнул, но когда трамвай остановился, сделав круг разворота около «Детского мира» на «Соколе», и подростки выгрузились из него, так и не встретив контроллера, прижался к Фунтику, чьи глаза бегали, как у загнанного зверя.

От «Сокола», конечной остановки 28-го трамвая, где Волоколамское шоссе пересекается с Ленинградским, до Нижней Масловки было ещё часа полтора пешком.

Ленинградка гудела: «девятки» и «Москвичи» месили слякоть, брызгая грязью на тротуар, где снег смешивался с солью и мазутом в чёрную кашу. Около метро стояли люди, которые с коробок из под стеклотары или других импровизированных прилавков торговали всем подряд – от сигарет до холодных пирожков с непонятной начинкой. Глобус, поскользнувшись, чуть не растянулся, но Фазер подхватил его под локоть.

– Осторожно, рок-звезда, – хмыкнул Фазер, его голос был тихим, но тёплым. – Упадёшь – и кто гопников водой поливать будет на морозе?

– Я? Звезда? – Глобус фыркнул, но выпрямился, будто и правда поверил, потом вдохнув полной грудью выдал первую строчку референа известной песни Майка Науменко, так, чтобы услышали все окружающие – это гопники!

– Они мешают нам жить! – дружно подхватила оставшаяся компания, словно никто не боялся возможных последствий.

Дорога тянулась бесконечно. Ноги гудели, ботинки промокли, и каждый шаг был как удар по струне – тяжёлый, но звенящий надеждой. Жук, теребя шарф, вдруг выдал:

– Пацаны, а если в «Аккорде» ничего путного? Вдруг там одни балалайки? И никаких электрогитар.

– Балалайки? – Савва захохотал так, что прохожий в тулупе обернулся. – Ну, будем на балалайках панк нарезать. Делов то!

– Да пошёл ты, – Жук пнул ком снега, но сам засмеялся. – Я серьёзно! Вдруг там… ну, нет ничего…

– Не ссы! – сказал Фунтик успокоительно – Я ездил в «Аккорд» специально, чтобы посмотреть, что там есть. Там были «Уралы» – и гитары и басы. Нам хватит и на две гитары, и на бас, и на барабан. И останется ещё. Если не подорожало ничего. Хотя чему там дорожать – все совковое.

– Совковое – это наше, – Сова пожал плечами. – «Урал» – это уже панк. Главное – звук.

Нижняя Масловка встретила их месивом из снега, грязи и соли, скрипевшей под ногами, как битое стекло. Кирпичные дома, тянулись вдоль улицы, а среди них вдали, не доходя до Савеловского вокзала, маячила вывеска «Аккорда» – выцветшая, с потёкшими буквами, но для них это был храм. Они остановились у входа, переводя дух. Мороз щипал ноздри, в горле першило от выхлопов и «Беломора». Жук, растирая уши, пробормотал:

– Ну, пацаны… Это оно. Как в кино – сейчас или никогда.

Маха смотрел на выцветшую вывеску «Аккорд». Это слово звучало как заклинание из старых радиопередач про классику. Аккорд… Согласие, созвучие.Ирония била в нос сильнее запаха выхлопов: в разодранной на части стране они искали созвучия в этом облупленном магазине. Что хранилось за этой дверью? Только ли старые пианино да балалайки? Или там, в пыльных углах, ждала их судьба –гитара, что заставит дрогнуть мир? Время прятало ответ за слоем грязи на стекле и морозным узором. Шаг внутрь был прыжком в неизвестность. Но страх глотал азарт: Там наше будущее. Или его призрак.

– Успокойся, Жук, – Маха толкнул его в плечо, но в его голосе сквозила та же дрожь, что и у всех. – Пошли, берём гитары и валим.

Сова толкнул дверь, и звон колокольчика над входом ударил по ушам, как первый аккорд их будущей песни. Снег с ботинок растаял на полу, оставляя грязные лужицы, как следы их долгого пути. Пахло деревом, старыми струнами и чем-то кислым, как надежда, что вот-вот станет реальностью. Они шагнули внутрь, и «Аккорд» раскрылся перед ними – пыльный, тесный, но полный мечт, которые они готовы были вырвать у этой зимы.

***

Дверь в подвал на улице Расплетина, где располагался магазин «Pop-Music» скрипнула за спиной Кирилла Белова. Его втянуло внутрь вихрем искусственной прохлады, пропитанной запахами – не музыки, а нового пластика, полировки и едва уловимой пыли с картонных коробок. Воздух гудел низким гулким фоном от нескольких включенных гитарных комбиков, настраиваемых басов, случайных аккордов, сливавшихся в какофонический городской шум. Белов поморщился. Звук был везде, но он ощущал лишь гулкую пустоту внутри.

Он остановился, подавленный масштабом ярмарки тщеславия. Стеллажи уходили вглубь огромного подвального помещения, уставленные гитарами всех мыслимых форм и расцветок: угрожающе острые V-образные монстры, обтекаемые полуакустики с венками перламутра, легионы стратокастеров и телекастеров во всех цветах радуги, от ядовито-желтого до глубокого океанского синего. Fender, Gibson, Ibanez, PRS… Их глянцевые бока ловили свет софитов, слепя, как витрины ювелирного магазина. Ценники с цифрами, от которых слезились глаза, висели, как таблички на шеях висельников. Белов почувствовал себя затерянным и безнадежно бедным посреди этого храма потребительства, хотя в кармане лежала кредитка, привязанная к счету папаши. Он мог взять почти любую. Но зачем?

Доказательство чего?– пронеслось в голове. Что я могу купить дорогую игрушку на деньги человека, которого ненавидел полжизни? Что у меня вдруг появилось право тратить их на детские фантазии?Мысль о папаше – о его молчаливом одобрении, о его деньгах, всегда приходивших вовремя, как подачка, – вызвала знакомую, подтачивающую годами тяжесть в груди. Старое чувство: смесь стыда, неловкости и глухой, невысказанной злости. Он сглотнул. Эта гитара – не для славы, не для карьеры. Это билет на один рейс в прошлое, который, скорее всего, разобьется при взлете. Тратить на него состояние было абсурдом.

– Вам помочь? Может, присмотрели что-то конкретное? – Голос был молодой, бодрый. Белов обернулся. Продавец – парень лет двадцати пяти, в узких потертых джинсах и черной футболке с логотипом какой-то современной группы – подошел, улыбаясь. Его руки были покрыты татуировками: переплетающиеся ноты, микрофоны, черепа. На левом предплечье – ярко-синий стратокастер. Он выглядел как живая реклама этого места, уверенный в себе и в товаре.

– Электрогитару, – пробормотал Белов, избегая прямого взгляда. Его собственный взгляд скользнул вниз, к полкам с бюджетными моделями, затерявшимся у пола, словно бедные родственники на пышной свадьбе. – И… комбик. Небольшой. Для дома. Репетиций.

– О, круто! Репетируете? С группой? – Энтузиазм продавца казался искренним. Он ловко маневрировал между стойками. – Тогда вам нужен инструмент с характером и надежный комбик! Смотрите, вот Fender Player Series – классика жанра, звук потрясающий, гриф как родной! Или может, что-то мощнее? ESP LTD Snakebyte, знаете, как у Хэтфилда? Огонь просто! – Он снял с подставки угольно-черный инструмент. Белов машинально взял его. Гитара была неожиданно тяжелой, холодной. Он попытался представить себя с ней на сцене – картинка не складывалась. Он видел лишь пыльный угол в своей однушке и возможное разочарование на лицах старых друзей.

– Слишком… пафосно, – отстранился Белов, осторожно возвращая гитару. Его пальцы скользнули по грифу, непривычно гладкому. – Мне что-то… попроще. Чтобы звук был. Чистый.

Продавец не сдавался.

– Понимаю! Бюджетный, но качественный вариант? Тогда вот Squier Classic Vibe! Отличные гитары за свои деньги, почти как Фендеры, но в разы доступнее. Звукосниматели Alnico, гриф кленовый… – Он протянул вишнево-красный стратокастер. Белов взял его. Гитара лежала в руках легче, привычнее. Он прикинул вес, провел большим пальцем по ладам. Не идеально, но терпимо. Ценник все равно кусался.

– А вот эти? – Кирилл кивнул в сторону дальнего угла, где на скромных стойках теснились гитары с менее звучными именами: Stagg, Ashtone, Johnson. Они выглядели скромнее, обделенными вниманием дизайнеров, их краска была матовой, без глянцевого блеска, декоры – простыми или вовсе отсутствовали.

Продавец слегка сник, но профессиональная улыбка не сошла с лица.

– Ну… это уже совсем эконом-сегмент. Stagg S300, например. – Он достал гитару цвета слоновой кости в форме стратокастера. – Китай. Гриф непонятно из чего, корпус – какой-то китайский бамбук, звукосниматели керамические… Звук будет, скажем так, базовый. Не фонтан. Но если вам просто попробовать, постучать дома… – Он пожал плечами, явно давая понять, что ниже его профессионального достоинства рекомендовать такое. – Зато цена смешная.

Белов взял Stagg. Она была легкой, почти невесомой после предыдущих. Гриф ощущался дешево под пальцами, лады местами чуть царапали. Он прижал пару аккордов – струны немного дребезжали. Дерьмо, – подумал он беззлобно. Но дерьмо за свои деньги. Не лучше «Урала». Идеальный символ их затеи. Наивной, ностальгической, обреченной на посредственность.

– А комбики? – спросил он, уже зная ответ.

– Для старта – Behringer HA-40R. Сорок ватт, два канала, эффекты хоруса и дилея встроенные. – Продавец подвел его к стеллажу с небольшими черными ящиками. – Цена-качество оптимальны. Или вот Fender Champion 20 – чуть дороже, но звук чище, фирменный «фендеровский» колор…

Белов посмотрел на Behringer. Неказистый черный параллелепипед. На панели управления – куча непонятных кнопок и ручек. Он представил его у себя дома, рядом с книжными стеллажами, заполненными пыльными томами по истории и архивами музея. Инородное тело. Как и он сам здесь.