Межзвёздный командированный

до сноса абонента. Что наступит раньше.

— Спасибо, — сказал я. Не знаю зачем. Привычка.

— Приём окончен, — сказал Подшивайло.

Я встал. Кузьмич, кряхтя, перебрался с моего плеча обратно

в чемоданчик. Сказал, что там ему спокойнее. Что в этом

кабинете, мол, бумагой пахнет, как в налоговой при Николае

Втором, и у него от этого голова болит.

Уже в дверях я обернулся.

— Скажите, инспектор, — спросил я. — Вот вы двести лет

здесь работаете. А вам нас не жалко? Землю?

Подшивайло долго молчал. Потом сказал, не поднимая

головы от папки:

31

— Жалость, абонент Лапшин, в Регламенте не

предусмотрена.

И перевернул страницу. Но мне показалось — я не уверен, но

мне показалось, — что перед этим он быстро глянул на ту самую

папку, которую убрал под стол. Про хранителей жилого фонда.

* * *

Я вышел в зал. Вокруг шумела Пересадка-7. Табло мигали.

Пахло чебуреками. Где-то плакал ребёнок, похожий на

маленькое облако, и мама-облако его утешала, погромыхивая.

Я стоял посреди этого всего в тапках «Лучший дед», с

чемоданчиком, в котором ворчал домовой, с трёхсотстраничной

памяткой под мышкой и со списком из семи справок, каждая из

которых требовала предыдущую. До сноса Земли оставалось

двадцать девять дней. И я, если честно, не знал, с чего начать.

— Сёма, — сказал чемоданчик. — Есть хочу.

— Я тоже, — сказал я.

И тут мне на плечо легла рука.

Рука была мягкая, влажная и пахла дорогим одеколоном.

Пахла сильно — так, как пахнут люди, которые хотят, чтобы ты

сразу понял: у них всё хорошо, а у тебя — не очень.

Я обернулся. Передо мной стоял слизень.

Не просто слизень, а слизень в костюме. В очень дорогом

костюме, тёмно-синем, в тонкую полоску, сшитом точно по

фигуре. Фигуры, правда, у слизня особой не было, и от этого

костюм выглядел как очень дорогой чехол для очень дорогого

кабачка. На том месте, где у людей шея, у слизня был повязан

галстук. На галстуке переливалась булавка с камнем размером с

моё печенье. Слизень улыбался. Улыбка у него была широкая, белая и абсолютно честная. Таких честных улыбок у честных

существ не бывает.

32

— Семён Анатольевич! — пропел слизень. Переводчик за

ухом передал его голос почти без искажений, только чуть-чуть с

придыханием. — Какая встреча! Наслышан, наслышан!

Позвольте представиться. Себастьян Откатиус, вице-президент

компании «Пангалактик Девелопмент». — Он протянул мне

визитку. Визитка была золотая. Не позолоченная, а именно

золотая, тяжёлая. — Вы, я вижу, проголодались после приёма у

этого сухаря Подшивайло? Не откажетесь от чебурека? Я

угощаю.

33

Глава 4. Чебуречная на шестьсот рас

До сноса Земли: 29 дней

«Абонент вправе отказаться от выгодного предложения.

Последствия отказа абонент несёт самостоятельно».

Регламент ГУК, статья 15, пункт 3

«Опять кто-то жарит в подъезде что-то вонючее. Если

это Михалыч, то ладно».

Жалоба жильцов подъезда № 1

* * *

Чебуречная называлась «У Ашота».

Я даже не сразу поверил. Остановился у входа и прочитал

вывеску ещё раз. Вывеска была неоновая, мигающая, на сорока

языках. И на одном из сорока, абсолютно точно, по-русски, было

написано: «У АШОТА. ЧЕБУРЕКИ. 600 РАС — 600 ВКУСОВ».

— Это как? — спросил я у Откатиуса.

— О, это местная легенда, — сказал Откатиус, мягко

подталкивая меня внутрь. — Говорят, лет тридцать назад на

Пересадку попал один землянин. Случайно, как и вы. Через

какой-то сломанный аппарат. Звали его Ашот. Обратно он так и

не вернулся. Зато открыл чебуречную. Теперь это сеть.

Четыреста точек по всей Галактике.

— А Ашот где?

— Ашот на пенсии. Живёт на курортной планете. Говорят, у

него там свой виноградник.

Я подумал, что если человек из Воронежа может пропасть в

космосе, то человек из Еревана может открыть в космосе сеть

чебуречных. Это, наверное, и есть разница между мной и

Ашотом.

34

* * *

Внутри было шумно, жарко и очень вкусно пахло.

Чебуречная была огромная, как спортзал. Столы стояли

длинными рядами, и за столами сидели все шестьсот рас. Ну, мне так показалось. Может, их было меньше, но разнообразие

было такое, что в глазах рябило.

За одним столом ели существа, похожие на камни. Они ели

тоже камни. Чебуреки с щебнем. Хрустели так, что дрожала

посуда. За другим столом сидели те самые розовые шарики, которых я видел в зале. Они не ели, а впитывали. Клали чебурек

сверху и медленно в нём растворялись, хихикая. Пожилой

осьминог в шляпе был тут же. Он заказал сразу восемь

чебуреков и ел их одновременно, всеми щупальцами. При этом

продолжал читать газету. Я им восхищался. Это был

профессионал.

Меню висело над стойкой. Я прочитал. Переводчик

«Эконом» старательно перевёл:

— Чебурек с мясом. Чебурек с сыром. Чебурек с аммиаком.

Чебурек с вакуумом (для вакуумных рас). Чебурек с собственным

мнением (для телепатов, острый). Чебурек «Ностальгия» (вкус

меняется на вкус родной планеты). Чебурек «Ашот» (секрет).

— «Ностальгию» мне, — сказал я.

— Отличный выбор! — восхитился Откатиус. — Два чебурека

«Ностальгия» и бутылку чего-нибудь приличного. Самого

приличного, что у вас есть.

Официант был похож на большую грушу с руками. Он

кивнул всем телом и укатился.

Мы сели за стол в углу, у окна. За окном были звёзды. Много

звёзд. Я старался на них не смотреть. Когда долго смотришь на

такое количество звёзд, начинаешь думать о том, сколько за

каждую надо платить.

35

Я поставил чемоданчик на соседний стул и слегка

приоткрыл крышку. Чтобы Кузьмич мог дышать и слышать. Из

щели немедленно высунулась борода.

— Это ещё кто? — спросил Откатиус и брезгливо

отодвинулся.

— Это мой… консультант, — сказал я. — По хозяйственным

вопросам.

— Какая прелесть, — сказал Откатиус. Улыбка его на секунду

погасла, а потом зажглась снова, как лампочка в подъезде. —

Колоритно. Очень колоритно. Знаете, мы как раз ищем

колоритных. Для парка.

Борода в щели чемоданчика сердито дёрнулась.

* * *

Принесли чебуреки.

Я откусил свой. И замер.

Это был чебурек с Центрального рынка в Воронеже. Тот

самый. Жирный, горячий, с хрустящими пузырями на тесте, с

бульоном, который брызжет на рубашку, если откусить

неправильно. Я откусил неправильно. Бульон брызнул на

рубашку. Это было прекрасно. Я чуть не заплакал.

Откатиус тоже откусил свою «Ностальгию». Лицо у него

стало мечтательное.

— Болото, — вздохнул он. — Тёплое болото родной планеты.

Ил, тина и гнилые листья. Мама… — Он промокнул глаз

салфеткой. Глаз у него был на стебельке, и промокать его было

удобно. — Простите. Нахлынуло.

Я подумал, что у каждого своя ностальгия. И что, может

быть, Откатиус не такой уж плохой. Ну, мало ли. Вырос в болоте, работает много, костюм вот купил. Может, у него просто работа

такая.

36

— Семён Анатольевич, — сказал Откатиус, отложив чебурек.

— Давайте начистоту. Как деловые люди.

И он заговорил начистоту.

Говорил он красиво. Я давно не слышал, чтобы кто-нибудь

говорил так красиво. Последний раз, наверное, когда к нам в

контору приходил продавец пластиковых окон и предлагал

Виктору Палычу поменять все окна в офисе за полцены. Виктор

Палыч поменял. Окна потом не открывались три года.

Откатиус рассказал мне про проект. Он достал из пиджака

буклет и положил его передо мной. Буклет назывался «ДИКАЯ

ПЛАНЕТА. Аборигены в естественной среде. Уникальный

этнографический курорт». На обложке была наша Земля. Голубая

и красивая. Только поверх неё была нарисована большая

розовая карусель. А вокруг — колесо обозрения, американские

горки и надпись: «Скоро открытие!»

— Мы бережно сохраним всё ценное, — говорил Откатиус. —

Природу. Культуру. Самобытность. Местное население будет

обеспечено работой. Постоянной. Пожизненной. С соцпакетом.

— Какой работой?

— Аниматоров, — сказал Откатиус. — Население будет

показывать туристам свою культуру. Свой быт. Свои традиции.

Каждый день, с девяти до девятнадцати. Это очень

востребовано! Вы не представляете, какой спрос на аутентичных

аборигенов. Особенно на ваших.

Он перевернул страницу буклета. На следующей странице

было нарисовано, как туристы — шкафы, шарики, осьминоги —

фотографируются на фоне берёзы. Под берёзой стоял человек в

ушанке и с балалайкой. Рядом с ним стоял медведь. Тоже в

ушанке. Подпись гласила: «Зона „Россия“. Медведи, балалайки, суровый климат. Фото с аборигеном — 5 ГУК-коинов».

— Это что, — сказал я медленно, — я, что ли? С балалайкой?

37

— Ну почему же вы? — улыбнулся Откатиус. — Вы, Семён

Анатольевич, будете с нами. Совсем в другом качестве.

И он положил на стол ещё одну бумагу. Не буклет, а договор.

Красивый, на толстой бумаге, с золотым тиснением.

— Это, — сказал Откатиус, — пожизненный абонемент в спа-курорт «Туманность Нирвана». Лучший курорт в трёх секторах.

Бассейны из жидкого света. Массаж гравитационными волнами.

Обёртывания в звёздную пыль. Шведский стол на шестьсот

кухонь, включая вашу. И всё — бесплатно. Пожизненно. Для вас

и одного сопровождающего лица. — Он глянул на чемоданчик.

— Или двух. Если консультант будет вести себя хорошо.

— А взамен что?

— Пустяк, — сказал Откатиус. — Подпись. Вот здесь. Что вы, как полномочный представитель абонента Земля, не имеете

претензий к сделке.

И он протянул мне ручку. Ручка была тоже золотая.

* * *

Я посмотрел на ручку. Потом на договор. Потом на буклет, где человек в ушанке играл на балалайке рядом с медведем.

Я, честно скажу, подумал. Секунды три, может, четыре.

Курорт. Бассейны из света. Массаж гравитацией. Никакой

ипотеки. Никакого Виктора Палыча. Никаких заявок от Зинаиды

Петровны. Звучало, прямо скажем, неплохо.

А потом я подумал про Зинаиду Петровну.

Про то, как она, в восемьдесят два года, в бигудях и в тапках

с помпонами, будет каждый день с девяти до девятнадцати

стоять под берёзой и фотографироваться с туристами по пять

ГУК-коинов. Как она будет рассказывать какому-нибудь шарику, что всю жизнь проработала завучем. А шарик будет хихикать.

38

Я подумал про Люду, которая будет красить ногти в зоне

«Офис. Быт аборигенов». Про Михалыча, который будет стоять у

мусорных баков с пивом в зоне «Аутентичный двор». Про Гену, который будет спать на коробках в зоне «Трудовые традиции».

Про Виктора Палыча…

Ну, Виктора Палыча, положим, не жалко. Он сам бы с

удовольствием продал всех нас на балалайки.

Но остальных — жалко.

А ещё, скажу честно, я подумал вот о чём. У нас в Воронеже

есть одно правило. Неписаное, но железное. Если тебе в

подъезде предлагают что-то бесплатно, значит, кого-то сейчас

будут разводить. И скорее всего — тебя.

Я отодвинул ручку.

— Нет, — сказал я.

Откатиус продолжал улыбаться. Но глаз на стебельке у него

слегка дёрнулся.

— Вы, может быть, не поняли, Семён Анатольевич.

Пожизненно. Бесплатно. Бассейны из света…

— Я понял, — сказал я. — Я не хочу.

— Почему?

Вот это был хороший вопрос. Я и сам себе не мог на него

ответить. Я не герой. Никогда им не был. В армии я был

связистом и героически только тянул кабель. В школе однажды

не стал списывать у отличницы, но это потому, что сидел

далеко. Принципов у меня было немного, и большинство из них

касалось пива и хоккея.

Но тут что-то упёрлось. Внутри, где-то под рёбрами. Как

упирается старый подъездный замок, который ты уже двадцать

минут пытаешься открыть отмычкой. Он вроде и простой, и

ржавый, и отмычка у тебя хорошая. А не открывается. Упёрся, и

всё. Из принципа.

39

— А у нас в Воронеже, — сказал я, — за такие предложения, знаете, что бывает?

— Что? — с интересом спросил Откатиус.

Я, честно говоря, не знал, что бывает. Я просто так сказал, для солидности. Пришлось импровизировать.

— Ничего хорошего, — сказал я мрачно. — Ничего хорошего, Себастьян. Уж поверьте.

Переводчик «Эконом» перевёл. Не знаю, что именно у него

получилось. Но Откатиус вдруг побледнел. Ну, насколько может

побледнеть слизень. Он стал из зеленоватого сероватым.

Наверное, «ничего хорошего» у них тоже значит что-то не то.

— Ты слыхал? — шепнул из чемоданчика Кузьмич. —

Молодец, Сёма. Хвалю. Купцы Тулиновы тоже никогда первую

цену не брали.

— Я вообще никакую не беру, — шепнул я в ответ.

— Тоже правильно, — согласился Кузьмич. — Я ж говорю, молодец.

* * *

Откатиус молча собрал бумаги. Сложил буклет. Убрал

договор. Спрятал золотую ручку во внутренний карман.

Аккуратно, без спешки. Потом промокнул губы салфеткой. И

только тогда снова посмотрел на меня.

Улыбки больше не было. Совсем. Как будто кто-то выключил

лампочку в подъезде, и стало видно, какие на самом деле

облезлые стены.

— Жаль, — сказал Откатиус. Голос у него тоже изменился.

Стал тихий и ровный, без придыхания. — Очень жаль, Семён

Анатольевич. Вы мне понравились. Правда. В вас есть что-то…

первобытное. Я бы вас в парке поставил на центральную аллею.

— Спасибо, — сказал я. — Не надо.

40

— Вы, видимо, не понимаете, — продолжал Откатиус, не

обращая внимания. — Сделка будет закрыта. В любом случае. С

вашей подписью или без неё. Без подписи — немного дольше.

Немного дороже. Немного… неприятнее. Для вас. Но это ничего

не меняет. Я двести лет занимаюсь девелопментом. Я снёс сорок

три планеты. Сорок три, Семён Анатольевич. И знаете, сколько

из них оспорили снос?

— Сколько?

— Ни одной. — Он встал. Одёрнул пиджак. — Чебуреки за

мой счёт. Это меньшее, что я могу для вас сделать. И, боюсь, последнее.

Он положил на стол монету. Монета была большая, золотая, с дыркой посередине. Официант-груша мгновенно возник

рядом, схватил монету и растворился. Откатиус пошёл к выходу.

Медленно, плавно, оставляя на полу тонкий блестящий след.

Возле двери он обернулся.

— Да, — сказал он. — Совсем забыл. Всего доброго, Семён

Анатольевич. Берегите себя.

И ушёл.

Я посмотрел на свой недоеденный чебурек. Есть больше не

хотелось.

— Кузьмич, — сказал я. — Мне кажется, я сейчас что-то

испортил.

— Ты, Сёма, всё правильно сделал, — сказал Кузьмич. Он

вылез из чемоданчика и уселся на край стола. Взял мой чебурек.

Понюхал. Откусил. — Ишь ты. Почти как у нас на ярмарке. —

Пожевал. — А испортил или нет — сейчас узнаем.

— Как?

Кузьмич молча показал бородой наверх.

* * *

41

Над стойкой чебуречной висел большой экран. По экрану

весь вечер крутили что-то вроде новостей. Курсы валют, прогноз

метеоритных дождей, реклама нового гипердвигателя «Скорость

света — это только начало». Я на него почти не смотрел.

А теперь экран мигнул и поменялся. Музыка оборвалась.

Появилась красная рамка. А в красной рамке — моё лицо.

Фотография из паспорта. Та самая, где я выгляжу, будто меня

разбудили и обвинили в краже. Сейчас она, кстати, оказалась

очень даже к месту.

Под фотографией бегущей строкой шёл текст. Переводчик

перевёл его мне на ухо. Женский голос звучал спокойно и

вежливо, как в лифте, который застрял между этажами:

— Внимание. Компания «Пангалактик Девелопмент»

объявляет вознаграждение. Разыскивается: Лапшин Семён

Анатольевич, абонент Земля, мастер шестого разряда.

Обвиняется в: срыве сроков инвестиционного проекта, порче

деловой репутации, угрозах представителю компании («Ничего

хорошего»). Вознаграждение: один миллион ГУК-коинов.

Доставить в любом состоянии. Повторяю. В любом состоянии.

В чебуречной стало тихо.

Не сразу. Сначала замолчали ближайшие столы. Потом

соседние. Потом тишина пошла по залу волной, как по стадиону.

Перестали хрустеть каменные существа. Перестали хихикать

розовые шарики. Осьминог в шляпе медленно опустил газету и

посмотрел на меня поверх неё. Всеми глазами сразу.

Шестьсот рас — или сколько их там было — повернулись в

мою сторону.

Я вспомнил, что миллион — это много. Даже в рублях. А тут, наверное, не в рублях.

— Кузьмич, — сказал я тихо. — По-моему, всё-таки

испортил.

42

— Да, — согласился Кузьмич. Он аккуратно доел чебурек, вытер бороду и полез обратно в чемоданчик. — Теперь вижу.

Испортил.

Дверь чебуречной открылась.

В проёме стояли трое. Это были самые большие существа, которых я видел за сегодняшний день, а видел я, как вы поняли, немало. Каждый — метра три ростом и метра два в плечах.

Серые, бугристые, будто их слепили из бетона, а потом забыли

разгладить. Лбы у них были низкие, кулаки — большие, а лица

одинаковые. Совершенно одинаковые. Как будто их печатали на

одном принтере и не стали менять картридж.

На всех троих были одинаковые кожаные куртки. На всех

троих — одинаковые золотые цепи толщиной с мою руку. И все

трое одинаково, синхронно повернули головы в мою сторону.

Средний сказал низким голосом, от которого задребезжали

стаканы на стойке:

— Слышь. Который тут Лапшин?

Левый тут же толкнул его в бок.

— Слышь, я спрашиваю. Я старший.

— Ты чё, — обиделся правый. — Старший тут я.

— Ты на шесть секунд младше, — сказал левый.

— А ты на шесть секунд тупее, — сказал правый.

Средний вздохнул, как вздыхает человек, который слышит

этот спор уже лет двести. Потом снова посмотрел на меня.

Прямо на меня. Взгляд у него был тяжёлый и медленный, как

бетономешалка.

— Братья Шмон, — представился он. — Работаем по вызову.

Ну чё, фраерок. Сам пойдёшь или помочь?

43

Глава 5. Таблетка от всех дверей

До сноса Земли: 28 дней

«Служебные помещения предназначены для служебного

пользования. Абонент, находящийся в служебном

помещении, считается служебным».

Регламент ГУК, статья 22, пункт 8

«Кто-то опять открыл чердак своим ключом. Ключ от

чердака есть только у Лапшина».

Жалоба жильцов подъезда № 1

* * *

Есть у нас, у мастеров, такое правило: если не знаешь, что

делать, — делай то, что умеешь.

Я умею три вещи. Чинить домофоны. Разговаривать с

пенсионерками. И быстро уходить из подъезда, когда

пенсионерка понимает, что ты не будешь чинить ей заодно

телевизор.

Третье умение сейчас было самым полезным.

— Сам пойду, — сказал я братьям Шмон. — Конечно, сам.

Только чебурек доем.

И, пока они переглядывались, решая, кто из них старший и

кому отвечать, я схватил чемоданчик и нырнул под стол.

* * *

Под столами чебуречной «У Ашота» был целый мир. Я бы

даже сказал, отдельная экосистема. Там валялись крошки

шестисот кухонь. Там бегали какие-то мелкие шустрые

существа, похожие на тараканов, только в бархатных жилетках.

Там, в конце концов, стояли чужие ноги. Много ног. Каменные, 44

щупальцевые, на колёсиках. Я полз между ними на

четвереньках, толкая перед собой чемоданчик. Мои тапки

«Лучший дед» то и дело слетали, и я их подбирал.

За спиной раздался грохот. Это братья Шмон пошли

напрямую, через столы. Столы этого не пережили.

— Слышь! — ревел кто-то из них. — Стоять, фраерок! Хуже

будет!

— Не бузи, по-хорошему пойдём! — ревел второй.

— Ты чё, по-хорошему? — ревел третий. — Нам же сказали

«в любом состоянии»!

— Так «любое» — это и хорошее тоже!

— Не, ну так-то да…

Я выполз с другой стороны, у кухни. Дверь на кухню была

открыта. Оттуда валил пар и пахло жареным луком. Я вскочил и

побежал туда. Почему туда? Потому что на любой кухне есть

чёрный ход. Это закон. На любой кухне в любой галактике есть

дверь, через которую повара выходят курить. А раз есть дверь —

значит, есть и куда бежать.

На кухне меня встретили повара. Их было пятеро. Все

похожи на того официанта-грушу, только в белых колпаках. Все

замерли с половниками в руках.

— Извините, — сказал я на бегу. — Санэпидемстанция!

Проверка! Продолжайте работать!

Не знаю, как это перевёл «Эконом». Но повара вдруг, все как

один, бросили половники и кинулись прятать что-то под столы.

По-моему, это были те самые тараканы в жилетках. Видимо, санэпидемстанция — понятие универсальное.

Чёрный ход был в дальнем углу, за мешками с мукой.

Обычная дверь, железная, с кодовым замком. Я дёрнул ручку.

Заперто. На замке горела красная лампочка. Рядом с лампочкой

было круглое углубление. Размером, если присмотреться, как

раз…

45

У меня ёкнуло сердце.

Я полез в карман. Там, на связке с ключами от квартиры, висела моя таблетка. Универсальный ключ для домофонов.

Двенадцать лет со мной. Затёртая, синяя, с трещинкой сбоку.

Я приложил таблетку к углублению.

Лампочка мигнула. Красная стала зелёной. Замок пискнул —

знакомо пискнул, так же, как пищат домофоны у нас в

Воронеже. И дверь открылась.

— Не может быть, — сказал я.

— Может, — сказал из чемоданчика Кузьмич. — Беги давай, потом удивляться будешь!

Я выскочил за дверь и захлопнул её за собой. Сзади, на

кухне, что-то загрохотало: это братья Шмон добрались до

мешков с мукой. Потом раздался тяжёлый удар в дверь. Дверь

выгнулась, но выдержала.

— Слышь! — глухо донеслось из-за двери. — Открывай!

— Кодовый замок, — сказал второй голос. — Кто знает код?

— Я знаю, — сказал третий. — Один-два-три-четыре.

Пауза.

— Не подходит.

— Ну, значит, не знаю.

Я не стал слушать дальше. Я побежал.

* * *

За дверью был служебный коридор.

Служебные коридоры, как я понял, тоже одинаковые во всей

Галактике. Узкие, длинные, плохо освещённые. Вдоль стен

трубы. С потолка свисают провода. Пол в чём-то липком. Пахнет

мусоропроводом и сыростью. Короче, как у нас в подвале на

Лизюкова, только раз в сто длиннее.

Я шёл по нему и чувствовал себя почти как дома.

46

Через двести метров была ещё одна дверь. Тоже с замком.

Тоже с углублением. Я приложил таблетку. Дверь открылась.

Через сто метров — третья. Открылась. Потом решётка на

лестницу. Открылась. Потом люк в полу с надписью «ТОЛЬКО

ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». Тоже открылся.

— Кузьмич, — сказал я, остановившись перевести дух. — Я

ничего не понимаю.

Кузьмич вылез из чемоданчика. Взял у меня связку ключей.

Повертел таблетку в маленьких пальцах. Понюхал её. Лизнул.