Межзвёздный командированный

хрипотцой. — Миллион ГУК-коинов. Плывёт по свалке в чужой

яхте. В тапочках.

— Здравствуйте, — сказал я.

— И вежливый, — сказала она. — Ещё и вежливый. Ну, сегодня мой день.

Она вытащила один пистолет. Не направила его на меня, а

просто вытащила и подержала в руке. Как держат ключи. Чтобы

было понятно, что они есть.

— Сонька, — сказала она. — Сонька Гиперпривод. Капитан

этого корыта. Вылезай, миллион. Поговорим.

* * *

Поговорили мы в рубке «Невезучей».

Рубка была похожа на гараж моего друга детства Вовки. В

гараже у Вовки стоял «Москвич», который не ездил с девяносто

восьмого года, и всё вокруг было заставлено запчастями, которые Вовка собирался когда-нибудь поставить. Тут было то

же самое. Провода висели гирляндами. Панель управления была

собрана из трёх разных панелей, причём одна стояла вверх

62

ногами. Кресло пилота было перевязано скотчем. На стене висел

календарь с какими-то мускулистыми существами, похожими на

ящериц. Календарь был за прошлый год.

Сонька села в кресло пилота, закинула ноги на панель и

посмотрела на меня. Я стоял. Сесть было некуда. Единственный

свободный стул был занят коробкой с надписью «НЕ

ОТКРЫВАТЬ. СЕРЬЁЗНО».

— Значит, так, миллион, — сказала она. — Расклад у тебя

такой. За тебя дают миллион. Это много. У меня долгов —

примерно на девятьсот тысяч. Значит, после того как я тебя

сдам, у меня останется сто тысяч. Это хорошо. Это мне на новый

двигатель. Ты понимаешь, к чему я клоню?

— Понимаю, — сказал я.

— Хорошо, — сказала Сонька. — Люблю понятливых.

— Только есть одна проблема, — сказал я.

— Какая?

Я не сразу ответил. Я слушал.

Пока мы шли из грузового отсека в рубку, я слушал корабль.

Это профессиональное. Когда двенадцать лет чинишь технику, начинаешь слышать, как она работает. Где хорошо, а где не

очень. Домофон, который скоро сломается, звучит не так, как

здоровый. Я это слышу. Это как у врача стетоскоп, только

встроенный.

И я слышал «Невезучую». Она звучала плохо. Где-то в

глубине, в корме, что-то стучало. Ритмично, глухо. Тук-тук-тук… пауза… тук-тук-тук… Стучало и подвывало. Вжжж-тук-тук-тук. И этот звук я знал. Я его слышал сто раз. В детстве, у мамы в

ванной. Потом в общаге. Потом у тёщи, пока она ещё была

тёщей.

— У вас подшипник барабана накрылся, — сказал я.

Сонька замерла. Ноги с панели убрала.

— Чего?

63

— Подшипник, — повторил я. — Барабана. Стучит. И ремень

проскальзывает, вон как подвывает. У вас там стоит что-то

вращающееся, большое, с барабаном. Стоит неровно, разболтано. Ещё дня три — и его разнесёт.

Сонька долго на меня смотрела. Потом медленно сказала:

— Мой гиперпривод.

— Ну, может быть, — согласился я. — Я не знаю, как он у вас

называется. Но звучит он как стиральная машина. Причём не

новая. «Вятка» какая-нибудь.

— Он и есть стиральная машина, — сказала Сонька. Сказала

тихо, почти с уважением. — Я его собрала пять лет назад. Из

стиральной машины, которую выменяла на одной планете. Там

это вообще-то было… ну, неважно. За то и прозвище. Ушла на

нём от трёх таможенных крейсеров. Три крейсера, миллион! А

он с тех пор… — она махнула рукой. — Стучит. Я его уже раз

двадцать перебирала. Не могу найти.

— Подшипник, — сказал я. — Он там внутри, на валу. Его не

видно, если не разбирать до конца. Его чувствовать надо.

Руками.

— А ты можешь?

— Могу, — сказал я. — Только инструмент нужен. Мой

инструмент. Он в яхте остался, в чемоданчике.

Сонька встала. Подошла ко мне. Близко, очень близко. От

неё пахло машинным маслом и чем-то пряным, вроде корицы.

Она смотрела мне в глаза своими жёлтыми глазами, и я слышал, как у неё в груди что-то стучит. Не так, как у людей, а как-то

странно. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Тройками. Я потом узнал, что

у неё три сердца. И когда она волнуется или злится, все три

начинают стучать вразнобой.

Сейчас они стучали вразнобой.

64

— Ладно, — сказала она. — Сделка. Ты чинишь мне привод.

Я тебя… — она помолчала, — я тебя пока не сдаю. Куда тебе

надо?

— На Канцелярию, — сказал я. — За справками.

— За справками, — повторила Сонька. И вдруг рассмеялась.

Громко, хрипло, от души. — Миллион за его голову, а он летит за

справками! Ну, ты даёшь, миллион. Ну, ты даёшь. Ладно.

Канцелярия так Канцелярия. Это три дня ходу. Если привод не

развалится.

— Не развалится, — сказал я. — Я починю.

— Посмотрим, — сказала Сонька и протянула мне руку. Рука

у неё была жёсткая, в мозолях, с тремя тонкими серебряными

кольцами. Одно, кажется, было обычной шайбой.

Мы пожали руки.

— Сёма, — зашептал Кузьмич, дёргая меня за штанину. —

Сёма, не верь ей. Глазищи-то какие. Как у той купчихи на

Нижегородской ярмарке, что у меня в тысяча восемьсот

двадцатом году самовар выменяла. На медведя. А медведь был

ненастоящий.

— Я слышу, дедушка, — сказала Сонька, не поворачивая

головы. — У меня хороший слух. Три уха.

Кузьмич замолчал. Я так и не узнал, где у неё третье ухо.

* * *

Яхту «Быструю прибыль» Сонька в тот же вечер сбыла.

Подтащила её к какой-то тёмной станции на краю свалки, где

жили мусорщики, и поменяла на две бочки топлива, мешок еды

и что-то, завёрнутое в тряпку. Что было в тряпке, она мне не

сказала. Маячок мусорщиков не смутил. Мусорщиков, как

сказала Сонька, вообще ничего не смущает. Они бы и маячок

продали, если бы кто купил.

65

— А как же хозяин яхты? — спросил я. — Брокер?

— Пусть радуется, — сказала Сонька. — Ему вернут. Частями.

По выгодной цене. Он же брокер, он такое любит.

Из бороды Кузьмича донеслось ехидное хихиканье.

А потом я пошёл чинить привод.

Привод стоял в машинном отделении, в самом низу. Он

действительно был стиральной машиной. Огромной, раза в три

больше «Вятки», но устроенной точно так же. Барабан. Вал.

Ремень. Мотор. Только вместо воды внутри барабана

переливалось что-то голубое и светящееся. Сонька сказала, что

лучше это не трогать и не нюхать.

Я снял кожух. Залез внутрь по пояс. Потрогал вал. Послушал.

Потрогал ещё. Ну, так и есть. Подшипник. Разбит вдребезги.

Шарики внутри гремят, как горох в погремушке. Как эта штука

вообще работала пять лет, было непонятно. Видимо, на одном

упрямстве. Как и вся «Невезучая».

Запасного подшипника у Соньки не было. Но у меня в

чемоданчике, в том самом углу, где когда-то лежал Кузьмичов

огурец, валялась всякая мелочь. Старые кнопки. Пружинки.

Шайбы. И — я так и знал, что когда-нибудь пригодится, —

подшипник от вентилятора, который я снял с домофона на

Плехановской ещё в прошлом году. Маленький. Явно не того

размера. Но если подложить шайбу. И ещё одну. И обмотать

синей изолентой…

Я провозился до ночи. Кузьмич сидел рядом на ящике и

подавал инструменты. Подавал правильно, ни разу не

перепутал. За четыреста лет он, видимо, насмотрелся на

работающих мужиков.

Когда я закрутил последний винт, Сонька включила привод.

Он загудел. Ровно, мягко, без стука. Как новенький. Голубое

светящееся в барабане закружилось плавно и красиво, как

молоко в чае. Даже подвывать перестал.

66

Сонька долго стояла и слушала. Все три сердца у неё стучали

в такт. Ровно.

— Ну, миллион, — сказала она наконец. — Ну, ты даёшь.

Это был, наверное, самый большой комплимент, который я

получил за последние десять лет. Даже Виктор Палыч меня так

не хвалил. Виктор Палыч вообще никого не хвалит. Он говорит, что похвала расхолаживает.

* * *

Спать мне Сонька отвела каюту. Каюта была размером с наш

туалет на работе. Койка, тумбочка, иллюминатор. На

иллюминаторе — наклейка с надписью «НЕ ОТКРЫВАТЬ В

ПОЛЁТЕ». Я и не собирался.

Я лёг. Кузьмич устроился на тумбочке. Достал из бороды

гребешок и начал расчёсываться. Из бороды недовольно

пискнуло: «Осторожно, тут я!»

— Кузьмич, — сказал я в темноте. — Как думаешь, она нас

сдаст?

Кузьмич долго молчал. Потом сказал:

— Сдаст, Сёма. Может, и не сразу. Но сдаст. Глаза у неё