Сутана богоборца Том1. Южное кольцо

В середине пути, на одном из глухих лесных перевалов Фракии, Ульриху наконец удалось поработать мечом. Из придорожной чащи с диким улюлюканьем на обоз выскочил крупный отряд местных бандитов — дезертиров и славянских разбойников, промышлявших грабежом купцов.

— К бою! Окружить телеги! — рявкнул Ульрих, мгновенно опуская забрало шлема.

Разбойники рассчитывали на легкую наживу, но наткнулись на железную стену регулярной армии. Немецкие рыцари, перекрыв дорогу тяжелыми щитами, встретили врага слаженно и жестоко. Ульрих первым вогнал своего вороного жеребца в гущу нападавших, точным ударом меча перерубив шею первому бросившемуся на него дикарю со скрещенными топорами. Спата капитана раз за разом опускалась на кожаные куртки и деревянные щиты врагов, окрашивая дорожную грязь багровым. Рыцари действовали как отлаженная машина, методично уничтожая банду. Через четверть часа всё было кончено: остатки нападавших в ужасе бежали в чащу, оставив на дороге три десятка трупов. Посольство не потеряло ни одного человека.

Вечером того же дня, во время стоянки у костра в полуразрушенной римской усадьбе, Ульрих случайно стал свидетелем жесткого, принципиального спора между архиепископом Петром Амальфийским и кардиналом Гумбертом.

— Мы должны проявить христианское смирение, владыка Гумберт, — тихо, но настойчиво говорил Петр, протягивая тонкие руки к огню. — Церковь Христова едина, греки сложны, их патриарх горд, но компромисс возможен. Мы можем уступить в малом, проявить мягкость в догматах, чтобы сохранить великое единство веры и не расколоть мир надвое.

Гумберт Сильва-Кандидский посмотрел на архиепископа так, словно перед ним сидел еретик. Его суровое, бледное лицо, освещенное багровыми всполохами пламени, казалось высеченным из камня.

— Компромиссы, Петр? — Гумберт резко поднялся, его пурпурный плащ взметнулся, словно крыло хищной птицы. — Ты предлагает торговать истиной, как торговец на рынке в Бриндизи? Рим не договаривается с провинциями. Рим диктует закон! Главенство кафедры Святого Петра над этими греческими выскочками должно быть признано безоговорочно, без всяких условий и трусливых уступок. Это не гордость, Петр. Это диктат Рима исключительно ради блага всех людей и спасения самой Церкви! И если для этого нужно выжечь их гордыню каленым железом — я сделаю это, не дрогну.

Люциус, сидевший чуть поодаль в тени, довольно прикрыл глаза. Его таран был готов к удару.

Спустя еще две недели изнурительного марша перед глазами Ульриха из утреннего золотого тумана наконец вырос Константинополь.

Молодой германский капитан замер в седле, пораженный до глубины души масштабом и величием увиденного. Еще издалека, за много миль, стали видны легендарные Стены Феодосия — колоссальные тройные оборонительные рубежи с сотнями массивных квадратных башен, уходившие за горизонт от Мраморного моря до залива Золотой Рог. Вокруг расстилались бескрайние, ухоженные поля, виноградники и роскошные загородные виллы византийской знати из белого мрамора.

Вход в город через Золотые Ворота ошеломил рыцарей. Глазами Ульриха Константинополь казался не просто городом, а целым миром, по сравнению с которым тогдашний Рим, застроенный руинами и пастбищами для коз, выглядел блеклой провинцией. Внутри собора и на улицах латинян встретило невероятное убранство: монументальная архитектура, огромные триумфальные арки, колонны со статуями императоров и толпы людей в изысканных шелковых одеждах самых невероятных расцветок.

Когда они остановились перед Собором Святой Софии, Ульрих едва не выронил поводья своего коня. Купол храма словно парил в воздухе, залитый лучами солнца. Внутри собора латинян встретило величие, от которого захватывало дух: бескрайние пространства, мерцающие золотом мозаики с ликами святых, гигантские мраморные колонны, привезенные со всех концов древней Ойкумены, и величественное, ангельское пение патриаршего хора, отражающееся от сводов. Рим с его полуразрушенными базиликами казался теперь Ульриху лишь бледной тенью этого истинного центра мира.

Часть 6. Разлом империи

Византийская бюрократия встретила латинских легатов с той изысканной, вязкой вежливостью, за которой скрывалось глубокое, почти религиозное презрение. Дни ожидания официальной аудиенции тянулись изнурительно долго. Однако Люциус не собирался покорно ждать, пока шестеренки Большого дворца соизволят повернуться в их пользу. Он прекрасно знал, что в Константинополе любая запертая дверь открывается правильным ключом, если этот ключ отлит из чистого золота.

Механизм раздачи взяток, разработанный секретарем курии, напоминал хирургическую операцию. Сундуки, привезенные из Рима, начали стремительно пустеть еще до того, как легаты официально переступили порог Патриаршего дворца. Люциус действовал строго снизу вверх, методично скупая всю чиновничью вертикаль.

Первыми свою долю получили остиарии — придворные привратники. Им Люциус лично, без лишних слов, вкладывал в ладони по пять тяжелых серебряных денариев за право беспрепятственно входить в кувуклий в любое время суток. Дальше шли писцы канцелярии, нотарии, чья благосклонность стоила уже дороже — по три золотых византийских номисмы за то, чтобы прошения латинян не ложились под сукно, а продвигались наверх. Затем золото потекло в карманы среднего круга: стражники-протоспафарии, евнухи-постельничие и личные секретари епископов брали взятки с изящным поклоном, словно принимали святое причастие. Магистр курии лично пересчитывал монеты, ведя строгую бухгалтерию издержек, где каждая взятка фиксировалась как «расходы на богоугодные дела».

Финальный и самый тонкий раунд этой игры состоялся в уединенной галерее дворца Манганы. Люциус давал взятку самому важному чиновнику — высокопочтенному протовестиарию Феодору, влиятельному евнуху, который держал в руках ключи от личных покоев как императора, так и патриарха. Феодор, облаченный в роскошный шелковый скарамангий, расшитый жемчугом, сидел в мраморной нише, лениво обмахиваясь веером из павлиньих перьев и глядя на Люциуса с утомленным превосходством.

Секретарь беззвучно поставил на стол небольшую, обтянутую бархатом шкатулку. Когда крышка приоткрылась, в полумраке галереи мягко полыхнул густой, маслянистый блеск тридцати отборных золотых солидов имперского чекана. Феодор едва заметно приподнял бровь, оценивая вес.

— Наместник Святого Петра безгранично ценит ваши труды по сохранению мира в Церкви, достопочтенный Феодор, — смиренно произнес Люциус, склонив голову.

Евнух плавно, едва касаясь пальцами, закрыл шкатулку и спрятал ее в широком рукаве своего одеяния с ловкостью ярмарочного фокусника. На его гладком, лишенном морщин лице появилась тонкая, снисходительная улыбка.

— Мир — вещь хрупкая и баснословно дорогая, Магистр, — пропел Феодор своим высоким, почти женским голосом. — Особенно когда этот мир пытаются купить люди, чьи доспехи так громко гремят на наших мраморных полах. Ваши рыцари едят слишком много мяса и слишком пристально разглядывают наших придворных дам.

— Мои воины лишь оберегают покой кардинала, — спокойно ответил Люциус.

— О, я вижу, — Феодор тихо прикрыл рот веером, издав легкий смешок. — Они так усердно оберегают его покой, что вчера на рынке подрались с венецианскими матросами из-за бочки кипрского вина. Признаться, я удивлен вашей щедрости. Столь крупная сумма за простую аудиенцию? Вы платите так, словно собираетесь купить не благосклонность патриарха, а сам собор Святой Софии вместе с патриаршим престолом и хором мальчиков.

— Рим никогда не покупает то, что принадлежит ему по праву, достопочтенный, — Люциус поднял глаза, и в их холодной глубине Феодор на секунду увидел нечто такое, отчего его улыбка мгновенно увяла. — Мы лишь оплачиваем время, которое вы тратите на осознание этой простой истины.

— Ну хорошо, хорошо, — поспешно замахал веером евнух, возвращая себе маску светского благодушия. — Завтра. К полудню. Патриарх Михаил примет вас в Малом тронном зале. Но заклинаю вас всеми святыми: велите вашему кардиналу оставить свое тевтонское высокомерие за порогом. Наш владыка Керуларий не любит, когда ему диктуют условия.

Ожидание затягивалось, но, поскольку денег у послов было еще много, время они коротали с истинно римским размахом. Пока кардинал Гумберт заперся в своих покоях, исступленно молясь и сочиняя теологические тезисы, Фридрих Лотарингский и Петр Амальфийский изучали столичную роскошь. Они посещали дорогие шелковые лавки на Месе, скупали левантийские благовония и тончайшую сирийскую посуду.

Рыцари Ульриха, получив щедрое жалованье от Люциуса, и вовсе чувствовали себя хозяевами жизни. Саксонские панцирщики, никогда не видевшие таких богатств, буквально сорили золотом в элитных кварталах Константинополя, скупая заморские вина и проводя ночи в дорогих портовых тавернах Золотого Рога.

Ульрих же старался не отставать от своих подчиненных. В один из вечеров, когда они с Люциусом стояли на вершине величественного холма у колонны Константина, глядя на раскинувшийся внизу, утопающий в золотых лучах заката мегаполис, молодой капитан не удержался от вздоха восхищения.

— Посмотри на этот масштаб — тихо произнес Ульрих, опершись на эфес меча. — Эти стены, эти акведуки, София... Здесь всё дышит подлинным величеством Римской империи. Мой отец рассказывал мне о величии Рима, но когда я хожу по нашему Вечному городу, я вижу лишь коз, пасущихся на Форуме, и нищих среди руин Колизея. Настоящий Рим — здесь, за этими стенами. А мы на их фоне выглядим лишь варварами, пришедшими просить милостыню.

Люциус медленно повернулся к капитану. На его лице отразилось ледяное, глубокое и непоколебимое убеждение.

— Ты смотришь на внешнюю форму, Ульрих, и совершаешь ошибку, свойственную простому солдату, — Люциус указал тонкой рукой в сторону Большого дворца. — Да, греки унаследовали эти стены, эти камни и эти золотые мозаики. Но они потеряли главное — дух, который эти камни сотворил. Византия — это стареющая, увядающая блудница, которая кутается в порфиру умершего мужа. Они называют себя ромеями, но они давно перестали ими быть. Они изнежены, погрязли в интригах, их армия набрана из наемников, а их патриарх думает лишь о том, как бы не потерять свою долю с торговли специями.

Люциус сделал шаг ближе к Ульриху, и его голос зазвучал твердо, словно удары молота:

— Настоящий, прямой и единственный наследник величия Римской империи — это старый Рим. Да, наш Форум зарос травой, а на руинах пасутся козы. Но в нашей курии жива сама идея тотального, нерушимого закона и железной вертикали власти. Старый Рим отбросил роскошь за ненадобностью, оставив себе чистую волю к господству. Мы не просители, Ульрих. Мы — законные хозяева, которые вернулись в свой старый дом, чтобы указать засидевшимся слугам на их место. Запомни это.

На следующий день в Малом тронном зале Патриаршего дворца атмосфера была тревожной. Михаил Керуларий восседал на высоком резном престоле под сенью золотого балдахина. Его окладистая седая борода величественно покоилась на груди, а глаза, глубоко посаженные и темные, светились суровым, властным умом. Вокруг стояли ряды греческих епископов и придворных гвардейцев с церемониальными жезлами. По всем законам византийского этикета, латинские послы должны были трижды пасть ниц перед главой Восточной Церкви.

Но кардинал Гумберт сразу же взял быка за рога, напрочь растоптав священный церемониал.

Он вошел в залу твердым, размашистым шагом, ни разу не склонив головы. Его пурпурная сутана хищно шуршала по мрамору. Вместо того чтобы выказать хотя бы протокольное, минимальное уважение, Гумберт замер прямо посреди залы, смерил Керулария ледяным, презрительным взглядом и, молча, свысока, протянул патриарху запечатанный свиток. Сразу после этого кардинал, дерзко и шумно звеня тяжелыми перстнями, сел на стоявший рядом резной стул, предназначенный для высших византийских сановников, совершенно не дожидаясь приглашения. Гумберт сразу и бесповоротно доказал, что он — слепой фанатик.

По залу пронесся испуганный, свистящий шепот евнухов. Придворные стражники инстинктивно сжали рукояти жезлов. Лицо Михаила Керулария на мгновение окаменело. Его ноздри гневно раздулись, а пальцы, сжимавшие серебряный посох, побелели от напряжения. Он перевел взгляд с высокомерно сидящего Гумберта на бледного, неподвижного Люциуса, стоявшего позади кардинала.

— Ты пришел в этот дом как гость, легат, но ведешь себя так, словно твои кони уже стоят в нашей конюшне, — леденящим, тихим голосом произнес Керуларий на чистом латинском языке.

— Я пришел сюда как посланник Апостольского Престола, Патриарх, — отрезал Гумберт, даже не шелохнувшись. На его губах застыла жесткая, фанатичная гримаса. — И я сижу по праву того, кто представляет главу всей христианской Церкви. Прочти то, что написано рукой понтифика, и преклони колено перед его волей.

Этот диалог и невербальная война мимики ясно давали понять всем присутствующим: шансов на мирное сосуществование Запада и Востока больше нет. В воздухе пахло не примирением, а неотвратимой, тотальной войной двух непримиримых систем.

Керуларий медленно сорвал свинцовую печать и развернул пергамент. Это письмо (которое Гумберт сам же и написал в Риме вместе с Люциусом в тишине курии) содержало беспрецедентные, жесткие требования. Рим открыто требовал от Византии признать абсолютную, единоличную власть Папы над всеми восточными патриархатами.

Патриарх дочитал до конца, взглянул на высокомерных латинян и счёл их поведение личным и глубоким оскорблением всей Восточной Церкви. Он медленно свернул пергамент и передал его своему секретарю, даже не взглянув больше на послов.

— Я не знаю Папу, который подписал этот безумный ультиматум, — тихо произнес Керуларий, поднимаясь с трона. — И я не знаю людей, которые сидят в моем присутствии без разрешения. С этой секунды вы для меня — пустое место. Аудиенция окончена.

С этого момента Патриарх объявил легатам абсолютный, тотальный бойкот. Он запретил им появляться при дворе, заблокировал все контакты с императором и начал изощренно мстить: латинянам перекрыли поставки продовольствия, а городская чернь, подогреваемая проповедями греческих монахов, начала открыто закидывать их подворье камнями. План Люциуса работал безупречно — еще немного и все мосты между западом и востоком будут сожжены дотла.

Гумберт, оказавшись в изоляции, пришел в ярость. Понимая, что официальная дипломатия провалилась, он окончательно докатился до написания гневных теологических памфлетов. Охваченный безумным фанатизмом, кардинал перестал стесняться в выражениях и стал уже открыто оскорблять греков как народ, называя их лживыми, трусливыми схизматиками и прирожденными еретиками.

Мало кто знал, что на этот разрушительный шаг Гумберта тонко надоумил именно Люциус. Канцелярист каждую ночь сидел в келье кардинала, мягко подливая масла в огонь его уязвленной гордости. Люциус лично направлял руку фанатика, а затем с помощью купленных писцов помогал с переводом и адаптацией памфлетов на изысканный, хлесткий греческий язык, чтобы каждое оскорбление било точно в цель, намертво врезаясь в умы константинопольской публики и делая грядущий раскол неизбежным.

Часть 7. Раскол Ойкумены

Весть о том, что 19 апреля 1054 года Папа Лев IX скончался, докатилась до берегов Босфора с задержкой, но ударила подобно грому. Для латинского посольства это означало внезапный, сокрушительный канонический крах. Юридически все полномочия кардинала Гумберта и его миссии мгновенно прекратились — без живого понтифика они больше никого не представляли, превратившись в глазах греков в обычных самозванцев. Византийский патриарх Михаил Керуларий торжествовал. Он открыто, с издевкой заявлял на площадях и в синклите, что наглые латинские легаты теперь вообще никто и звать их никак.

Гумберт, понимая, что его великая миссия летит в тартарары, а драгоценное время безвозвратно упущено, окончательно потерял самообладание. Охваченный бешеной яростью, уязвленной гордостью и глухой жаждой мести, он решился на крайний, безумный и необратимый шаг. Кардинал выбрал момент, когда удар будет максимально публичным, болезненным и святотатственным.

Субботнее утро 16 июля 1054 года выдалось душным. Около трех часов дня грандиозный собор Святой Софии был до отказа заполнен верховным духовенством, придворными сановниками и простыми мирянами — шла подготовка к торжественной Божественной литургии. Воздух был сизым и сладким от лучшего левантийского ладана, тысячи свечей отражались в золотых купольных мозаиках, а патриарх Керуларий в парадном облачении готовился выйти к алтарю.

Внезапно тяжелые дубовые двери собора распахнулись с глухим, зловещим стуком. Легаты — Гумберт, канцлер Фридрих и архиепископ Петр — бесцеремонно, чеканя шаг, прошли через весь собор прямо к иконостасу. За ними тихонько, стараясь не привлекать лишнего внимания, шли Люциус и Ульрих. Капитан держал руку на эфесе меча, готовый к любому повороту событий, но греческое духовенство лишь безмолвно замерло, парализованное дерзостью латинян.

Подойдя к главному престолу, кардинал Гумберт вынул тяжелый свиток буллы об отлучении и резким движением швырнул его прямо на престол, поверх священных сосудов и приготовленных к таинству даров. После этого легаты круто развернулись и быстрым, решительным шагом направились к выходу. Дойдя до огромных резных дверей Святой Софии, Гумберт остановился и демонстративно отряхнул пыль со своих сандалий о каменный порог храма, громко заявив на весь собор:

— Пусть Бог судит вас!

И тут на мраморных ступенях появился Георгий Грек. Каким-то непостижимым образом, минуя разъяренного Гумберта и вооруженных рыцарей, он безошибочно вычислил того, кто вел эту партию, и мертвой хваткой схватил за руку Люциуса. Люциус медленно повернулся, скользнул взглядом по Георгию и устало произнес:

— Опять ты. Нам не о чем говорить, Георгий, мы все уже давно много раз обсуждали…

Ульрих мгновенно шагнул назад, прикрывая секретаря корпусом, и стал невольным свидетелем их яростного, быстрого спора. На мгновение капитану показалось, что воздух между ними стал плотным и тяжелым, словно между этими двумя мужчинами клокочет какая-то необузданная, древняя энергия, древняя как сам мир.

Люциус попытался рвануть рукав плаща, его глаза сузились:

— Отпусти, грек! Мир уже разделен, мы лишь фиксируем неизбежные издержки. Подчинитесь воле Рима, признайте вертикаль, и ваши счета сойдутся!

Георгий не выпускал ткань, его голос сорвался на чистый латинский язык, перекрывая гул приходящей в себя толпы:

— Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?! Вы пришли сюда, прикрываясь спасением Церкви, но вы торгуете Самим Богом. Вы забыли, что написано в Писании: «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне». Вы выбрали второго, Магистр! Вы превратили веру в бухгалтерскую книгу!

Люциус резко, с неожиданной силой вырвал свой плащ из рук Георгия. На его бледных губах заиграла леденящая, пророческая ухмылка. Он поправил воротник и посмотрел на грека с глубокой, искренней жалостью:

— Ты плачешь о канонах, Георгий, но твоя соборность абсолютно бессильна перед холодным металлом. Запомни этот день. Пройдут века, и когда к этим великим, но дряхлым мраморным стенам подступят неисчислимые орды с Востока, когда ваши великолепные храмы начнут гореть, а ваш император будет в панике метаться по опустевшему, преданному всеми дворцу — вы сами, на коленях, приползете к Риму за помощью. Но будет поздно. Металл заберет свое.

Они совершенно спокойно покинули собор, уходя прочь от замершей толпы. Никто не преградил им путь. Посольство без лишней суеты вернулось на свое подворье, чтобы подготовиться к отъезду. На следующий день, ранним воскресным утром, они без помех покинули Константинополь по Виа Эгнатия. Греческое духовенство и простые жители империи еще несколько дней оставались в полном неведении, полагая, что латиняне просто завершили свою затянувшуюся дипломатическую миссию.

Выезд посольства из пределов Византии проходил под знаком гнетущего молчания. Лошади мерно переставляли копыта по разбитому камню дороги. Погода словно вторила настроению персонажей: небо заволокло тяжелыми, свинцовыми тучами, из которых сеял мелкий, холодный дождь. Кардинал Гумберт ехал на своем муле, уткнув подбородок в мокрую шерсть воротника, его лицо выражало смесь фанатичной гордости и скрытой тревоги.

На вершине первого крупного холма Люциус намеренно задержался. Он оставил коня и долго, затаив дыхание, любовался великим, раскинувшимся внизу городом, чьи золотые купола тускло блестели сквозь пелену дождя. В его голове шел напряженный внутренний диалог. «Мир расколот, и это прекрасно, — думал Люциус, пересчитывая в уме будущие расклады. — Очень скоро отрезанная от Византии западная Европа останется без ликвидности. Монеты осядут в сундуках, торговые пути пересохнут, а долги перед ростовщиками вырастут до небес. Куда тогда подадутся ее рыцари? Обескровленные ростовщиками, бедные, погрязшие в нищете, но все еще чертовски хорошо вооруженные... Куда они двинут свои хоругви? У них не останется иного выбора». Люциус ликовал. Он удовлетворенно улыбнулся и пришпорил коня.

Тем временем в Константинополе начался настоящий ад. Патриарх Михаил Керуларий немедленно приказал перевести латинский текст брошенной буллы на греческий язык и опубликовать её. Город буквально взорвался яростным гневом, и возмущенный люд подступил к Большому дворцу.

Во дворце Влахерны шел тяжелый, грозовой диалог между императором Константином Мономахом и Патриархом Керуларием:

— Они плюнули в лицо всей Восточной Церкви на твоих глазах, василевс! — гремел Керуларий. — Чернь разнесет твой дворец, если эти латинские псы уйдут безнаказанными!

Константин Мономах, бледный от страха за свой престол, поспешно уступил:

— Я приму меры и покараю это нечестивое посольство, — сквозь зубы процедил император. — Их вернут в кандалах.

Против послов была немедленно выслана элитная погоня: отряд из двухсот тяжелых византийских катафрактов под командованием опытного стратига. Закованные в чешуйчатую броню всадники вихрем помчались по тракту.

На четвертый день пути легкая итальянская разведка Ульриха заметила опасность: на горизонте взвилась густая туча пыли. Ульрих среагировал мгновенно. Не теряя драгоценных минут на панику, он выбрал идеальную тактическую позицию для обороны — высокий холм на самом краю глубокого, обрывистого оврага, лишавший врага возможности маневра. Панцирники быстро построились в плотную железную стену, выставив вперед длинные копья. Оруженосцы, прислуга и даже духовники взялись за оружие — все замерли, приготовившись принять бой.

Издалека донесся глухой, нарастающий гул, от которого едва ощутимо завибрировала каменистая почва холма. Из-за поворота тракта показался отряд преследователей. Византийские катафракты подходили к холму неспешно, монолитной стальной стеной, уверенные в своем превосходстве. Под ними шли крупные, приземистые боевые кони нисейской породы, чьи груди и крупы были наглухо закрыты тяжелыми попонами из пластинчатой меди и толстой воловьей кожи. Кони тяжело, утробно хрипели, выбрасывая из ноздрей густые хлопья пара вперемешку со слюной, их копыта мерно, с пугающим железным грохотом вбивались в разбитый гранит Виа Эгнатия. Сами всадники напоминали литые статуи: длинные, до самых пят, чешуйчатые панцири-кливанионы слепяще бликовали под редкими лучами солнца, пробивавшимися сквозь тучи, а лица были полностью скрыты глухими железными личинами-забралами с узкими прорезями для глаз. Над отрядом колыхалось море тяжелых контосов — длинных византийских копий, а в воздухе мгновенно распространился резкий, густой запах конского пота, сырой оружейной смазки, старого дегтя и нагретого металла. Отряд замер в ста шагах у подножия холма, глухо и зловеще зазвенев оружием.

Люциус медленно поравнялся с капитаном, сохраняя абсолютное сложное спокойствие. В его уме в этот миг родилась поразительная, мрачная мысль: «Боже мой, какая аллегория... Два отряда замерли друг напротив друга, как живое воплощение Запада и Востока. Ойкумена раскололась, и эти стальные машины уже готовы сорваться с цепи, чтобы с животной яростью вцепиться друг другу в глотки. Пока еще их сдерживает общая память, призрак единой веры и старый римский закон, но ждать осталось совсем недолго. Мечи будут обнажены».

Германские рыцари на вершине холма были взведены до предела, их пальцы до белизны сжимали рукояти спат, а ноги мертвой хваткой сжимали бока дестриэ, сдерживая рвущихся, хрипящих коней. Ульрих замер на фланге, тяжело дыша через прорези шлема. Сердце капитана бешено колотилось в груди, но он проявлял железную выдержку и не давал рокового приказа на атаку.

Капитан осторожно скосил глаза на стоявшего рядом канцеляриста: