Сутана богоборца Том1. Южное кольцо

Тяжёлая дубовая дверь со скрипом отворилась, и на пороге появилась Хильда — молодая жена Ульриха. Ей шел двадцать первый год. Это была ладная, крепко сбитая дочь швабского мельника, из-под чепца которой выбивались пшеничные завитки. На её сером фартуке белел налёт ржаной муки, а пахло от Хильды печеным хлебом. Она несла тяжелую глиняную крынку со свежим, холодным ячменным элем. Подойдя к мужу, Хильда опустилась рядом и положила мозолистую ладонь на его бронированное колено. На её пальце блекло поблескивало скромное серебряное кольцо — всё, что Ульрих купил на прежние капуанские трофеи.

— Ты опять затягиваешь эти ремни, Ульрих, — тихо произнесла Хильда. — Кони сыты, зерно на зиму я пересчитала. В амбарах ровно сорок ластов ржи, до весны хватит. Райнхард спит в колыбели. Отдохни. Гослар далеко, а война баронов еще не докатилась до наших лесов.

Ульрих сделал глоток эля, привлекая её к себе и укрывая её плечи своим жестким плащом. Он воевал ради этой женщины, ради их двухлетнего первенца Райнхарда и ради того дитяти, которым чрево Хильды уже незаметно тяжелело под фартуком — будущего рыцаря Готтфрида.

Вдруг со стороны лагерного тракта донесся частый, рваный стук копыт. Во двор замка, осаживая измыленного коня, влетел королевский вестовой из Гослара. Он тяжело соскочил с седла, протягивая капитану свиток с личной сургучной печатью Чёрного кайзера:

Ульрих медленно поднялся, ломая сургуч. Время Расчета и Стали вернулось, а Ссудный счет Латерана приготовился принять его Меч.

Часть 1. Мечи и чернила

Лето 1053 года выдалось в Саксонии удушливым, изнуряющим и тяжелым. В королевском замке Гослар окна походного кабинета императора Генриха III были распахнуты настежь, но раскаленный, неподвижный воздух снаружи не приносил ни малейшего облегчения. Из парка доносился сухой стрекот цикад, смешивающийся с далеким, монотонным стуком топоров — плотники спешно чинили палисады замковых укреплений. На массивном дубовом столе, покрытом глубокими царапинами от рыцарских кинжалов, лежала большая, потемневшая от времени пергаментная карта. Ее края были прижаты тяжелыми серебряными кубками с вином, к которому никто не прикасался, но казалось, что пергамент все равно сворачивается от обилия дурных, панических новостей, ежедневно стекавшихся со всех концов Священной Римской империи.

Генрих III сидел в глубоком кресле, запустив пальцы в густые, преждевременно тронутые сединой волосы. Сравнение нынешней обстановки с триумфальным 1046 годом ранило его гордость каждый день, превращаясь в глухую, непреходящую ярость. Семь лет назад, во время его великого похода в Италию, империя казалась единым, нерушимым монолитом, высеченным из альпийского гранита. Тогда, на церковных соборах в Сутри и Риме, Генрих железной рукой наводил порядок во всем христианском мире: он самолично, одним лишь словом, низлагал погрязших в грехах и симонии римских пап, ставил на престол Святого Петра преданных, чистых духом немецких епископов, а великие герцоги Германии ловили его малейший взгляд, боясь даже шелохнуться в его присутствии. То был пик его абсолютного, почти божественного могущества. Казна ломилась от золота, а границы были на замке.

Теперь, в 1053-м, гранит империи крошился и осыпался прямо на глазах. Вся Германия была охвачена пламенем вассальных бунтов, и причины этого упадка крылись в самой политике, которую Генрих так упорно проводил все эти годы. Стремясь к абсолютной, деспотичной централизации власти, император методично урезал права высшей родовой аристократии. Он отбирал вековые, родовые ленные земли у герцогов и передавал их своим преданным, безродным чиновникам — министрелям, набранным из крепостных, и покорным епископам, которые не могли передать землю по наследству.

Терпение германских герцогов лопнуло. В Баварии открыто поднял знамя мятежа Конрад, еще вчера клявшийся на распятии в вечной верности. На юге, в Каринтии, Вельф собирал полки, вступая в тайные, позорные союзы с венграми и дикими кочевниками. А за Дунаем разинула голодную пасть сама Венгрия — бездонная бочка, куда Генрих год за годом бросал лучшие рыцарские хоругви, неся колоссальные, невосполнимые людские и финансовые потери. Каждая кампания на востоке стоила империи тысяч жизней отборных воинов, а скудные приобретения в виде формального вассалитета местных князей таяли вместе с весенним снегом. Казна опустела, налоги собирались с трудом, а преданность вассалов стала призрачной.

Император со вздохом отвел тяжелый взгляд от карты и посмотрел на свежее донесение из далекой Италии, доставленное сегодня утром взмыленным гонцом. Стоило Генриху бросить взгляд на первые строчки, как у него от ярости свело челюсть. Этот размашистый, безупречно ровный, но чуть витиеватый почерк он узнал бы из тысяч других. Люциус.

Именно Люциуса Генриху пришлось скрепя сердце оставить в Риме при папской канцелярии, когда имперские легионы спешно уходили на север утихомиривать германских мятежников. Император просто не знал во всем христианском мире другого человека, который был бы способен разгрести этот чудовищный административный погром — заброшенные куриальные архивы, долговые расписки и финансовые книги, в которых со времен соборов в Сутри беззастенчиво и нагло путали счета вороватые римские кланы. Люциус обладал умом холодным, как лед, и цепким, как капкан. Он чистил папирусы, сводил дебет с кредитом, выбивал долги из нерадивых вассалов Церкви, пересчитывал каждую медную монету и… писал эти чертовы, бесконечные письма от имени Папы Льва IX.

Папа просил войск. Просил настойчиво, требуя исполнения имперского долга, взывая к совести христианского государя — как обычно, будто у Генриха под кроватью стоял сундук с железными солдатами.

— Откуда только взялись эти норманны? Кто их надоумил так нагло лезть на рожон, грабить папские земли и вырезать наши гарнизоны? — глухо, в пустоту кабинета проворчал Генрих, комкая краем ладони чистый лист пергамента. — Найти бы этого умника среди греческих интриганов или ломбардских герцогов… Устроил бы я ему допрос с пристрастием в сырых подвалах Гослара.

Взгляд императора упал на рапорт маршала, лежавший чуть в стороне. Вчера вечером в лагерь вернулся отряд из ста пятидесяти всадников-панцирщиков. Эти парни только что вышли из глубокого, кровавого и изнурительного рейда по тылам баварских бунтовщиков. От их доспехов еще отчетливо пахло гарью сожженных усадеб, кони были измотаны до предела, но эти люди были лучшими из лучших — бронированный, железный резерв империи, умеющий пробивать любые вражеские ряды и брать замки с ходу. Отдавать их сейчас туда, за Альпы, в душную, чужую Италию, казалось Генриху непозволительной, безумной роскошью. Но Люциус в своем донесении четко, языком сухих цифр давал понять: если Рим падет под натиском норманнских варваров, престол Генриха потеряет половину своей сакральной, божественной силы. Империя без Рима — это просто кучка дерущихся между собой германских племен.

Генрих закрыл глаза и на секунду представил себе жуткую, абсурдную картину: как он объявляет всеобщий сбор, бросает недодушенных германских баронов, снимает осады с их замков и сам, во главе измотанного войска, тащится через заснеженные горные перевалы освобождать Рим от каких-то пришлых разбойников. У него от одной этой мысли сразу же заныли зубы.

— Нет, — твердо выдохнул он в полумрак кабинета. — Слишком много чести для диких наемников. Сам я туда не пойду.

Нужен был надежный, исполнительный командир, не обремененный высокими титулами и политическими амбициями, чтобы не ввязаться в интриги римской знати. Прежний капитан панцирщиков сейчас бредил в лазарете с тяжелым арбалетным болтом в бедре, полученным в лесной стычке, и надо было срочно что-то придумать. И тут в памяти императора вспыхнул образ, о котором ему недавно поведал один из сотников. Образ молодого франконца, чья выучка была доведена до совершенства. Ульрих.

За эти семь лет Ульрих сумел дослужиться до десятника, а на днях совершил настоящее тактическое чудо, явив пример удивительной отваги и подлинного благородства. Его небольшой конный отряд патрулировал в глухих лесах недалеко от осажденного замка мятежников. Внезапно под покровом ночной грозы из лесной чащи прямо на них выскочил сам бунтующий барон со свитой, пытавшийся прорвать кольцо окружения и уйти к союзникам. Ульрих не растерялся, мгновенно принял бой и яростным натиском обратил изменников в бегство. Он бросился в погоню по размокшей глине, настиг барона в топких болотах, лично свалил его с коня и намертво связал. Самым приятным сюрпризом для короны оказалось то, что барон удирал не с пустыми руками, а увозил на вьючных мулах всю свою походную казну. Ульрих проявил поразительную честность: он до последней монеты отдал захваченное золото своему сотнику, и теперь эти тяжелые, окованные железом сундуки надежно лежали в подвале у Генриха. А ведь люди патруля могли бы и не возвращать эти деньги, скажи они, что золото утонуло в трясине...

— Вызвать ко мне Ульриха! Живо! — крикнул Генрих страже у двери, хлопнув ладонью по столу.

Генрих решил отдать отряд под его командование, помня, что покойный отец Ульриха честно заслужил свое дворянство, хоть и не добился больших успехов в преумножении богатств. Сын был весь в него: честный бессребреник, не запятнавший себя жадностью к чужому золоту, но верный долгу, как преданный пес. Этот будет без рассуждений и интриг выполнять любой приказ короны.

Через десять минут парень вошел в кабинет. Тяжелое, прерывистое дыхание, свежая, едва затянувшаяся царапина через всю щеку, тщательно начищенная, но покрытая вмятинами и отметинами от ударов кольчуга. Он четко, по-военному чеканя шаг, приблизился к столу и опустился на одно колено перед правителем Ойкумены.

— Встань, Ульрих, — лаконично бросил Генрих, внимательно и строго вглядываясь в его обветренное лицо. — За поимку барона и сохранение казны объявляю тебе личную благодарность. Но отдыха не будет. Ситуация критическая. Принимаешь под свою руку отряд из ста пятидесяти латных конников, что только что вернулись из рейда. Твоя задача: немедленно переправить их через Альпы в Италию. Явишься в Рим к папе Льву и поступишь в его полное распоряжение. Выступать на рассвете. Действуй.

Ульрих замер, на секунду перестав дышать и боясь поверить собственным ушам. В груди у него словно взорвалось маленькое, ослепительное солнце. Сто пятьдесят тяжелых, отборных имперских рыцарей под его единоличным началом! Это был не просто очередной шаг по службе — это был гигантский, невероятный прыжок вверх, исполнение всех его потаенных мальчишеских мечтаний, когда он голодным взглядом смотрел на господ.

Спустя несколько дней отряд под его командованием уже ходко и уверенно шел на юг. Поднимаясь на каменистые альпийские перевалы, где ветер свистел среди голых скал, Ульрих всматривался в те же самые горные пейзажи, что видел в далеком 1046 году. Только тогда он, простой, никому не нужный пехотинец из ополчения, шлепал по этим самым грязным лужам. Натирая мозоли до крови в промокших, худых кожаных поршнях, с тяжелым, натирающим плечо копьем, он провожал заискивающим, полным зависти и обиды взглядом кавалькады знатных господ. Теперь он во главе отряда. Его люди, закованные в лучшую сталь, ехали позади него, мерно грохоча броней, и ловили каждое слово, готовые подчиниться любому приказу.

Этот бронированный кулак империи не был похож на блестящих, изнеженных рыцарей в парадных позолоченных доспехах. Сто пятьдесят панцирщиков Ульриха были настоящими, прожженными псами войны. Они путешествовали сурово и аскетично, полностью обходясь без слуг и оруженосцев. На привалах эти ветераны сами, без лишних слов, как единый механизм, организовывали оборону, стаскивали хворост, чистили своих измотанных дестриэ и методично ковырялись в копытах лошадей. Их вооружение и доспехи выглядели поношенными, покрытыми патиной от кострового дыма, многократно бывавшими в кровавых боях, но содержались в идеальной боевой исправности. Кольчужные хауберки были густо смазаны свиным салом от сырости, шлемы хранили вмятины и глубокие царапины от баварских топоров и мечей, а зазубренные по краям каплевидные щиты были иссечены арбалетными болтами. Ульрих мало чем выделялся среди своих парней — такой же закопченный металл, такой же колючий, пахнущий конем плащ, он был своим среди этих суровых рубак. Но в его осанке и жестком взгляде сквозь прорезь шлема читалась гордость человека, который, оставаясь нищим бессребреником, твердо помнил о своем законном дворянском имени и праве командовать по закону крови.

Пока отряд Ульриха преодолевал крутые горные перевалы, Южная Италия буквально задыхалась от крови и стонала. Норманны — эти свирепые, голодные волки, когда-то пришедшие из туманной Нормандии в качестве наемников для защиты местных земель от арабов — быстро поняли, что защищать здесь, в сущности, некого. Местные правители были слабы, трусливы и погрязли в роскоши. Норманны железным, безжалостным катком прошлись по южным рубежам, практически полностью вытеснив оттуда регулярные византийские войска. Богатейшие провинции Апулия и Калабрия фактически пали под их натиском. Высокомерные греческие стратеги в панике бежали в Константинополь, оставляя цветущие города и крепости на разграбление пришельцам с севера, которые не знали пощады и брали все, что могли удержать силой.

За те семь лет, что прошли с момента триумфа Генриха в Сутри, роль и авторитет Папы Льва IX изменились до неузнаваемости. Из простого назначенца, полностью зависимого от воли и капризов германского сюзерена, понтифик благодаря своей кипучей энергии превратился в самостоятельную, мощную политическую фигуру, активно реформирующую погрязшую в грехах церковь. Он боролся с симонией и укреплял вертикаль власти Рима. Но территориально и экономически Папская область оставалась зажата в тиски между наглыми норманнами и слабеющей Византией.

В папском дворе в Риме пахло дорогим ладаном, старым пергаментом и затаенной тревогой. Лев IX быстрыми, нервными шагами мерил просторную комнату, шурша тяжелыми шелковыми сутанами и непрерывно перебирая пальцами четки. Люциус сидел за небольшим столиком у окна, полностью укрывшись в тени массивных штор, методично перебирал папирусные свитки и сухо пощелкивал деревянные костяшками счетных нанизок.

— Это невыносимо, Люциус! Это переходит все границы! — Папа резко остановился посреди комнаты, его бледное лицо горело праведным, искренним гневом. — Надо как-то решать этот вопрос, и решать радикально. Эти норманны — сущие варвары, дикие звери! Мне пишут из Капуи, мне пишут из Беневенто! Они грабят святые обители, жгут монастыри и безжалостно убивают наших братьев во Христе! Мы не можем больше закрывать на это глаза и делать вид, что ничего не происходит! Мы обязаны поднять против них все христианское воинство!

Люциус даже не поднял головы от документов. Его гусиное перо со скрипом вывело длинный, безупречный ряд цифр на свежем листе.

— Ваше Святейшество, я смиренно прошу вас оставить излишнюю патетику для воскресных проповедений перед мирянами, — его голос прозвучал как удар сухого дерева о замерзшую землю — ровно, холодно, без малейшего намека на эмоции. — Если мы отбросим чувства и обратимся к строгому языку цифр и неоспоримых фактов, картина выглядит совершенно иначе. Да, они проливают кровь, это прискорбно. Но чью кровь они проливают? На всех захваченных территориях норманны первым делом изгоняют высокомерных греческих епископов, подчиняющихся Константинополю. Они закрывают церкви с византийским обрядом и силой, под страхом смерти, вводят латинскую мессу. Они приводят эти богатейшие земли под ваше личное духовное начало.

Люциус наконец поднял свой взгляд — холодный, расчетливый, лишенный малейших признаков человеческой жалости или сомнения:

— Я как раз сейчас скрупулезно подсчитываю новые прибыли: церковные налоги и десятина с Апулии теперь пойдут прямиком в нашу курию, а не в Константинополь к патриарху. Давайте действовать исключительно в долгосрочных интересах нашей истинной веры, Ваше Святейшество! И ни в коем случае не из-за личных или финансовых соображений, в которых нас могут обвинить враги. Страдания мирян временны и преходящи, а величие и торжество Римской церкви — вечно. Мы просто подсчитываем новые прибыли и укрепляем законный престол.

В этих циничных, но пугающе логичных словах секретаря крылась горькая, осязаемая правда новой геополитики XI века. Папский Рим, катастрофически уступая Византийской империи в размерах подвластных земель, колоссальном государственном бюджете, объемах мировой торговли и мощи регулярного военного флота, теперь брал решительный реванш на поле чистой веры. Латинская церковь стремительно крепла, готовясь к окончательному, неизбежному разрыву с православным Востоком, и норманны, пусть и двигаемые жаждой наживы, помогали выкорчевывать византийское влияние из итальянской земли.

Но этот хрупкий баланс и расчет Люциуса должны были пройти суровое испытание сталью на полях у небольшого городка Чивитате.

Часть 2. Обманчивый ошейник

Прагматичные расчеты, выведенные Люциусом в тишине римской канцелярии, дали трещину гораздо быстрее, чем ожидалось. Норманнские хищники, опьяненные легкими победами над византийскими гарнизонами на юге, окончательно потеряли стыд и страх перед святынями. Границы Папской области, охраняемые лишь святыми крестами да молитвами, не остановили их конные отряды. Хумфред Отвиль и его младший брат Роберт, прозванный Гвискаром, перешли Рубикон новой геополитики. Их передовые фуражиры ворвались в Лациум, предав огню три латинские деревни всего в дне пути от Вечного города. Густой дым от сожженных поместий курии затянул горизонт, и прятать глаза за сухими бухгалтерскими свитками стало невозможно.

Папа Лев IX буквально влетел в кабинет своего секретаря, тяжело дыша. На его белом шелке сутаны осела серая копоть, а руки, сжимавшие золотое распятие, мелко дрожали от смеси гнева и паники. Он с размаху бросил на стол Люциуса окровавленный обрывок папского вымпела, привезенный утренним гонцом с пограничья.

— Доигрались, Люциус! Вот она, твоя десятина с Апулии! Твой латинский обряд и новые прибыли курии, о которых ты так сладко пел! — почти закричал понтифик, упрекая секретаря в фатальной недальновидности. — Ты убеждал меня, что они — наше послушное орудие, стальной ошейник для греков! Но посмотри, что творят эти варвары! Мы согрели у себя на груди змею, Люциус, и она теперь жалит нас прямо в сердце!

Люциус медленно, с оскорбительным спокойствием отложил в сторону гусиное перо, которым только что выводил очередную колонку цифр. На его бледном, безупречно гладком лице не дрогнул ни один мускул. Он неторопливо поправил обшлаг темного плаща и поднял на Папу свои холодные, пустые глаза счетовода.

— Это всего лишь временные издержки крупной политики, Ваше Святейшество, — ровным, леденящим тоном ответил он, словно речь шла об усушке зерна на королевских складах. — Норманны — дикие, одичавшие псы, временно укусившие руку кормящего. Но диких псов достаточно легко обуздать и снова загнать в будку. Надо лишь проявить твердую волю, каноническое терпение и показать им железный ошейник настоящей силы. Они дикари, и уважают только её. Собирайте армию. Объявите священный поход под хоругвями Святого Петра. Мы сокрушим их спесь, а выживших заставим служить престолу на наших условиях.

Лев IX принял вызов. По всей Центральной Италии разнеслись призывы к священному ополчению, но воинство, которое папе удалось созвать к лету под знамя Святого Петра, внушало ужас любому человеку, хоть немного понимавшему в военном ремесле.

Папская армия насчитывала около шести тысяч человек, но это был сплошной, наспех набранный сброд. Большую часть составляли итальянские ополченцы: римские сапожники, лавочники, крестьяне из Лациума, вооруженные ржавыми косами, топорами и дедовскими щитами, которые ходили ходуном в их испуганных руках. Они громко молились, крестились при каждом шорохе и совершенно не умели держать строй. Единственной серьезной, по-настоящему грозной силой в этом воинстве был отряд швабских наемников — огромных, молчаливых парней из Германии с тяжелыми двуручными мечами, присланных немецкими прелатами. Их было всего несколько сотен, и они составляли железный кулак центра.

Против этого разношерстного воинства стояли норманны. Их было меньше — около трех с половиной тысяч. Но это были три тысячи матерых, безжалостных волков, которые с десяти лет не выпускали из рук оружия. Монолитная, закованная в кольчужные хауберки тяжелая кавалерия, прошедшая огонь и воду византийских войн, сплоченная железной дисциплиной и тактикой сокрушительного таранного удара зажатыми под мышкой копьями.

Тактики двух армий различались разительно, и прогноз на исход грядущей битвы у городка Чивитате был самый неутешительный. Папское войско рассчитывало на пассивную, оборонительную тактику — встать живой массой на холме и надеяться, что норманны разобьются о швабские мечи. Норманны же, напротив, делали ставку на маневр, яростный натиск конницы и стремительные фланговые охваты. В открытом поле профессиональные всадники севера имели все шансы просто разорвать и растоптать необученное итальянское ополчение в первые же полчаса боя.

За день до столкновения Папа Лев IX стоял на холме, с горечью и ужасом осматривая свой лагерь, где итальянские ополченцы уже ругались из-за мест у костров и недожаренного маркитантского мяса. Он повернулся к подошедшему Люциусу, который с каменным лицом изучал дорожные карты:

— Посмотри на них, Люциус... Набрали сплошной сброд. О чем думает император? Где мечи империи, когда они так нужны наместнику Христа? Император просто забыл про нас! Он предал Церковь, оставил нас на растерзание этим бандитам и не дает профессиональных войск!

Люциус спокойно, без лишней спешки залез в глубокий карман своего плаща и извлек оттуда свернутый пергамент, доставленный тайным монахом-связным с севера. Он не спеша покопался в бумагах, высчитывая мили и часы, и на его губах мелькнула едва заметная, хищная усмешка.

— Император не забыл вас, Ваше Святейшество, — тихо и сухо произнес Люциус, сворачивая донесение. — Отряд латников в сто пятьдесят рыцарей из его личного резерва уже прошел Ломбардию. По моим точным подсчетам, если они погонят измотанных коней, то могут успеть аккурат к началу битвы. Но… — Люциус поднял холодный взгляд на Папу, — это все, что выделил император. Больше у него для нас ничего нет. Нам придется рассчитывать на те силы, что стоят на этом холме.

В то же самое время в долине, скрытой от глаз папских дозорных, норманнский лагерь дышал ледяным, деловым спокойствием. Здесь не было паники, пахло конским потом, дегтем, оружейной смазкой и жареной свининой.

На небольшом кургане стояли двое лидеров Отвилей. Хумфред, граф Апулии, методично протирал ветошью узкий клинок своего длинного меча. Рядом, опершись на луку седла огромного боевого дестриэ, стоял его младший брат — Роберт Гвискар, чьи глаза хищно поблескивали из-под рассеченной в прошлых боях брови.

— Взгляни на этот холм, Хумфред, — Роберт Гвискар коротко усмехнулся, обнажив крепкие зубы, и указал плетью на замершее наверху папское воинство. — Наместник Христа собрал против нас всех лавочников Италии. Они держат копья так, словно это ткацкие станки или кухонные поварешки. Мой прогноз на битву прост: половина этого сброда побежит, как только наши кони наберут галоп и земля под их копытами задрожит.

— Не радуйся раньше времени, брат, — сухо отозвался Хумфред, не отрываясь от чистки оружия. — Итальянское ополчение меня не беспокоит. Граф Ричард Аверсский со своим левым флангом сомнет и погонит их в первой же атаке. Но посмотри в их центр. Видишь эти длинные двуручные мечи и закрытые топфхельмы? Это швабы. Германские наемники империи. Эти псы не знают, что такое страх, и не умеют отступать. Они встанут железной стеной, и их придется вырезать до последнего человека. Нам нужно действовать быстро, пока к ним не подошло подкрепление с севера, о котором шепчутся лазутчики.

Роберт Гвискар прищурился, его тактический замысел был безупречен. Он развернул свои войска тремя плотными линиями, готовясь к стремительному маневру:

— Тактика проста. Ричард бьет по итальянцам на нашем левом фланге и сразу обращает их в бегство. Ты, Хумфред, ведешь центр прямо на швабов, связываешь их ближним боем и не даешь перестроиться. А я со своими людьми встану на правом крыле в резерве. Как только германцы увязнут в твоих рядах и потеряют маневренность — я обойду холм и ударю им прямо в незащищенную спину. Мы расколем их армию пополам, зажмем в тиски и уничтожим Папу до того, как империя успеет вмешаться. По коням!

Норманнская лавина сорвалась с места одновременно, без лишних криков, повинуясь лишь коротким сигналам рожков. Три тяжелые конные линии пошли в атаку вверх по склону. Топот тысяч копыт слился в один утробный, страшный гул, от которого задрожали камни Чивитате.

Тактический план норманнских лидеров сработал как часы. Левое крыло графа Ричарда Аверсского с разгона врубилось в ряды итальянского ополчения. Раздался жуткий, оглушительный хруст ломаемых костей, крики ужаса и треск деревянных щитов. Итальянский сброд даже не попытался скрестить мечи — они побросали оружие и панически бежали, норманны Ричарда безжалостно рубили их на скаку, уходя всё дальше за холм. Правый фланг Папы перестал существовать за три минуты.