Сутана богоборца Том1. Южное кольцо

Под этот шуршащий набат Бумаги Григорий VI в растерянности огляделся по сторонам, но итальянские епископы в паническом страхе опустили глаза под надзором застывших у дверей рыцарей. Король сидел с каменным лицом. Защиты не было. Папа медленно опустил голову, его осанка сдулась, а взгляд потух, подернувшись серой мглой. Тихим, едва различимым голосом он произнес: «Я сам лишаю себя престола». Старик спотыкаясь подошел к алтарю, снял с себя папский паллий и уронил серебряный посох на холодный каменный пол. Папство добровольно капитулировало перед Чернилами курии.

Как только собор в Сутри объявил престол Святого Петра вакантным, за кулисами священного перформанса разыгрался форменный административный трагифарс. Епископ Свидгер Бамбергский, бывший до этого момента образцом немецкого благочестия и строгого канонического усердия, узнал о том, что именно ему Чёрный кайзер уготовил престол понтифика, в самую последнюю секунду. Свидгер, свято веривший, что приехал в Италию исключительно как юридический наблюдатель и скромный соглядатай, позорно сломался на пороге великих реформ. Окружающие шептались, что когда Люциус в походной палатке выложил перед ним черновик рождественского указа о тиаре, Свидгер Бамбергский побелел лицом, как свежевыбеленная монастырская стена, и начал исступленно креститься, словно увидел перед собой не канцеляриста курии, а самого Вельзевула со счетной книгой.

Епископ Бамберга до последнего оказывал яростное, истошное сопротивление. Свидгер упал на колени, пачкая дорогую шерсть мантии о походные сапоги Генриха III, хватал монарха за полы кафтана и умолял о пощаде с выражением лица человека, которого ведут прямиком на плаху: — За что, мой государь?! Во имя Всевышнего, пощадите! — причитал Свидгер, и его парадная митра съехала набок от экстаза страха. — Этот престол в Риме — проклятое, Богом забытое место! Это осиное гнездо интриг, заговоров и греха! Итальянцы отравят меня в первую же пасхальную неделю, подсыпав яд в святое причастие! Я не знаю латинских интриг, я хочу вернуться в свой тихий, сонный и безопасный Бамберг!

Но Чёрный кайзер оказал на него мощное, сокрушительное и бескомпромиссное давление. Генрих III, чье лицо оставалось жестким, как порфировое изваяние, бесцеремонно схватил Свидгера за подбородок рукой в железной рукавице, заставив его поднять глаза и посмотреть прямо в темную бездну королевского взгляда. — Бамберг подождет, Свидгер, — леденящим тоном, от которого у епископа мгновенно перехватило дыхание, отчеканил император. — Мне нужен чистый, мертвый для интриг Рим. Ты примешь тиару, даже если моим кнехтам придется тащить тебя к алтарю Святого Петра в кандалах и силой удерживать твою голову под венцом. Выбора нет. Твои счета сочтены. Свидгер окончательно сломался, жалобно шмыгнул носом и покорно опустил голову, смиряясь со своей великой и смертельно опасной апостольской участью.

После завершения синода в Сутри имперская армия скорым железным маршем двинулась на юг, и на исходе декабря триумфальные шеренги саксонцев вошли в Вечный город через Ворота Аврелиана. Римская аристократия была полностью парализована животным, оцепенелым ужасом перед мощью Чёрного кайзера, и кланы Тускулумских графов спешно сбежали в свои дальние замки. Ульрих сквозь прорезь шлема во все глаза осматривал это великое кладбище империи: колоссальные руины древних терм, триумфальных арок и Колизея, которые латинские бароны превратили в оборонительные разбойничьи гнезда, надстроив сверху кирпичные башни.

25 декабря 1046 года Рим замер. Базилика Святого Петра была до отказа заполнена имперскими рыцарями и высшим духовенством. Все детали коронации были прописаны Люциусом как священный юридический перформанс. Сначала Свидгер Бамбергский — все еще бледный, трясущийся и испуганно озирающийся по сторонам в поисках латинских отравителей — был торжественно возведен на престол под именем Климента II. Сразу после этого новый немецкий Папа дрожащими от метафизического ужаса руками взял тяжелую, сверкающую алмазами имперскую корону. Генрих III Чёрный и его супруга Агнесса опустились на колени перед алтарем. Климент II с благословением возложил корону на голову короля, провозгласив его Императором Священной Римской империи. Громовой рев тысяч немецких глоток и оглушительный лязг оружия о щиты потрясли древние стены базилики, полностью заглушая патриарший хор. Ульрих, стоявший в почетном оцеплении у самого алтаря, завороженно смотрел на сияющий венец.

И в завершение этого триумфа произошло то, что окончательно закрепило победу Бумаги над римским хаосом. На амвон вышли римские сенаторы и высшее латинское духовенство. Преклонив колени, они торжественно преподнесли новому императору Генриху III древний и сакральный титул Патриция римлян. Этот титул давал Генриху III и его потомкам абсолютное, пожизненное и неоспоримое юридическое право первым называть имя кандидата при любых будущих выборах римских пап. Папство официально пало к ногам империи, превратившись в послушный административный орган Гослара.

Чуть позади трона, в глубокой тени массивной колоннады, стоял Люциус, аккуратно сворачивая пергамент с актом коронации и припечатывая его тяжелым королевским воском. Но рядом с ним стоял епископ Герман. Старец смотрел на ликующего императора, и в его глазах стояли слезы глубокой, пронзительной печали.

— Посмотри на это, Люциус... — тихо, со скорбью в голосе произнес Герман. — Наш император навел идеальный порядок мечом. Но какой ценой? Он нарушил заповеди Бога, он самолично подчинил себе Церковь, возомнив себя равным Творцу. Он поставил человеческую волю выше сакрального закона. Чем же это обернется для империи, когда его не станет? Металл не может вечно держать Дух под замком. Чернила, которые ты сейчас тратишь на этот акт, однажды повернутся против самой короны.

Люциус де ла Коста даже не повернулся к старцу. Он бережно спрятал свежий пергамент в кожаный тубус, проверил плотность сургучного шнура и хладнокровно ответил: — Мир подчиняется тем, кто умеет считать издержки, владыка. Сегодня счета империи сошлись. Остальное — лишь патетика.

Часть 5. ВАССАЛЫ ИЗ ТУМАНА

Локация: Лангобардские княжества — оливковые рощи Капуи и Беневенто, Южная Италия. Февраль 1047 года.

В первых числах февраля тысяча сорок седьмого года от Рождества Господня железные легионы императора Генриха III Чёрного свернули походный лагерь под Римом и двинулись на юг, взламывая подковами дестриэ и тяжелыми колесами телег тонкую ледяную корку на разбитых дорогах Лациума. Поход в Южную Италию, предпринятый императором совместно с новым папой Климентом II, преследовал единственную цель — намертво привязать южные рубежи к воле Гослара, усмирить строптивых лангобардских князей Капуи и Беневенто и навести окончательный порядок на пограничье Ойкумены.

Генрих III уходил из Вечного города с тяжелым сердцем. Январь едва не утопил его триумф в крови: стоило основным силам немцев отойти от городских стен, как в Риме вспыхнули яростные, хорошо организованные беспорядки. Чернь жгла походные склады, а латинские прелаты, пряча лица под капюшонами, открыто призывали резать немецкие гарнизоны. Окружающие шептались, что бунт устроили недобитые сторонники беглого Бенедикта IX, жаждущие мести, но Люциус де ла Коста, пересчитав золото, изъятое у схваченных на баррикадах зачинщиков, хладнокровно доложил императору:

— Это не просто бунт римских кланов, кайзер. Эти беспорядки щедро оплачены золотыми номисмами из Константинополя. Греки панически боятся вашего укоренения в Италии и готовы зажечь Рим с четырех концов, лишь бы связать вам руки.

Генрих затаил гнев, железной рукой зачистил городские кварталы и, оставив в Риме надежный заслон, двинул лавину своих войск на юг. Наведя суровый порядок в Капуе и Беневенто, император повернул армию к землям норманнов.

Дорога к границам норманнских владений таила опасности. Погода на юге была сырой и чужой для тяжелых немцев: раскисшая глина, горький туман, наползающий с болот Кампании, и серая изморось на оливковых ветвях. На передовом отрезке тракта пехотное отделение Ульриха было поставлено в охрану тяжелого обоза кавалерейского авангарда. Парень ходко шагал по липкой грязи, таща на плече тяжелую сулицу и ведя на поводе вьючного мула с мешками овса. Молодой, безродный, но чертовски вышколенный рыцарь, он был вынужден скрывать имя под грубым пехотным сукном, поскольку у него не было денег на коня и хауберк.

Стычка вспыхнула внезапно, у кромки серой от февральского инея оливковой рощи. Из утреннего тумана с диким, гортанным ревом вылетела передовая полусотня норманнов. Нападение случилось из-за глупой ошибки: разгоряченные нормандские конники в густом тумане попросту перепутали имперский авангард со сборщиками налогов местного лангобардского князя. Лагерный тракт мгновенно превратился в звенящую, кричащую свалку. Норманны шли на бешеной скорости, зажав длинные копья под мышками и спрятав лица за огромными каплевидными щитами.

Их таранный удар смял первые ряды пехоты. Ульрих едва успел бросить повод мула, как прямо на него, взрывая копытами грязь, полетел рослый норманнский конник в иссеченном хауберке. Отец-ветеран не зря учил Ульриха конному бою с малых лет: парень с ходу, по наклону корпуса всадника, оценил траекторию движения дестриэ. Вместо того чтобы трусливо бежать, франконец в самый последний момент резко ушел в сторону, пропуская острие нормандского копья в полусантиметре от своего плеча. Норманн по инерции пролетел мимо, но Ульрих, использовав набранную в прыжке силу, с размаху обрушил тяжелый обух своего походного топора прямо в стальное переносье шлема всадника.

Рыцарь с громким лязгом вылетел из седла, потеряв сознание. Ульрих тут же навалился сверху, беря норманна в плен, и его ладонь охватила обжигающая, сухая ярость. Под уздцы ему удалось перехватить мощного гнедого дестриэ лангобардской породы, а с поверженного врага франконец уже стягивал великолепный кольчужный хауберк. Это был его единственный шанс вернуть дворянский статус и пересесть из грязи в седло. Но над ухом раздался тяжелый, недовольный голос Вольфа:

— А ну постой, выскочка! — Десятник грубо ухватил Ульриха за плечо, и на его шрамованном лице проступили гнев и разочарование. — Забыл лагерный устав, парень? Удар мы приняли всем отделением, пехота держала стену щитов вместе! Коня и кольчугу сдашь в общую кучу, а маршал выдаст тебе твою долю серебром.

Ульрих стиснул зубы от ярости, готовый схватиться за топор, но в этот момент в их спор вмешался маркграф Экхард, который как раз осадил коня у телег обоза. Для Экхарда комплектация конных подразделений личным составом давно превратилась в изнурительный кошмар. Маркграф окинул Ульриха профессиональным взглядом, заметил, как парень держит трофейного коня, и хмуро бросил Вольфу:

— А ну отставить лаяться, кнехты! Живого норманна в кандалы, а этого парня я забираю с собой. Едем к кайзеру, пусть он на месте решает, что делать с этим пехотным чудом.

Выжившие в стычке норманны, связанные всадники, Экхард и Ульрих направились к голове колонны, где император Генрих III как раз решил устроить небольшой полуденный привал. Королевская свита расположилась на сухом холме.

Сперва Чёрный кайзер строго разобрался с пленными норманнами. Посмотрев на закованных в железо, хмурых северян, Генрих III усмехнулся и повел жесткий, прямой диалог:

— Ну и черти... Напасть на мой авангард в тумане? Скажите мне, храбрецы, может, кто-то из вас желает вступить в мою регулярную армию? Имперской конницы всегда не хватает, а я плачу честным серебром.

Норманнские рыцари смущенно отвели взоры, пряча глаза под низко надвинутыми наносниками шлемов. Желающих ходить строем под жесткой командой немцев и лишаться вольницы среди пришлых воинов не нашлось — норманны были слишком горды и презирали тевтонский порядок. Генрих III понимающе хмыкнул и лениво махнул рукой:

— Ну, как знаете. Отпускаю вас к вашим сюзеренам. Скажите своим вождям, что Дрого и Райнульфу не гоже воевать с латинским императором. Мы идем решать вопрос вашего вассалитета. Предупредите их, чтобы ждали меня у стен Капуи. Уводить.

Когда норманнов увели, Генрих III перевел свой строгий, давящий взгляд на маркграфа Экхарда, а затем на Ульриха, который стоял перед ним в поношенном пехотном колете:

— А это кто? Зачем ты привел этого юношу сюда, Экхард? У меня мало забот на юге?

Маркграф, запинаясь, сбивчиво рассказал, как было дело:

—Этот парень в лесной свалке в одиночку обухом топора свалил норманнского кавалериста и забрал его боевого коня со снаряжением. Заявляет, что умеет воевать в седле.

Генрих III с глубоким сомнением покачал головой, и на его смуглом лице проступила ирония:

— Вот как? Я за всю свою жизнь ни разу еще не видел, чтобы простой пехотинец в один миг стал конным рыцарем, просто ограбив породистого всадника. Навык конного боя куется годами, Экхард, а не отбирается вместе с кольчугой. Впрочем... А давайте его проверим прямо здесь. Экхард, вели дать ему рыцарское копье.

Маркграф велел проверить парня в деле. Ульриху подвели трофейного лангобардского жеребца и вручили тяжелое имперское копье из ясеня. Юноша взлетел в седло единым плавным движением. Мышечная память, вбитая отцом до седьмого пота на тощих рабочих кобылах Франконии, сработала. Он мгновенно, мертвой хваткой зажал тяжелое древко под мышкой, взял поводья левой ладонью и пустил дестриэ в идеальный, стремительный галоп. Ульрих блестяще исполнил все кавалерийские приемы: на полной скорости заложил крутой вираж вокруг оливковых деревьев, трижды точно поразил острием копья подвешенный на ветке латный щит и заставил жеребца замереть на месте как вкопанного, осадив коня на задние ноги прямо перед королевским помостом.

Генрих III с истинным изумлением и восторгом смотрел на гарцующего, уверенно сидящего в седле Ульриха. Секунду в лагере стояла тишина, а затем Чёрный кайзер запрокинул голову и залился громким, мощным и раскатистым хохотом, который раскатился над всей оливковой рощей:

— И это ты называешь «пехотинец», Экхард?! — сквозь смех выкрикнул император, хлопая маркграфа по бронированному плечу. — Святой Климент, да у него посадка лучше, чем у половины твоих швабских баронов! Поскреби-ка хорошенько по сусекам в пехотных рядах! Может, мы там наскребем металла еще на один отборный авангард? Короче так: парня перевести в тяжелую конницу, трофеи оставить ему по праву крови. Пусть искупает свою дерзость на юге. Так молодой Ульрих силой Железа и выучки официально вернул себе рыцарский статус.

Накануне рокового политического решения, вечером 2 февраля, в императорском шатре разгорелся жесткий сметный спор. Внутри пахло раскаленным воском свечей, жареной дичью и кислым вином. Генрих III сидел во главе стола, положив тяжелые ладони на пергаментный черновик будущих инвеститур.

— Вы предлагаете безумие, Ваше Величество! — маркграф Экхард в ярости ударил кулаком по столу, отчего серебряные кубки жалобно звякнули. — Признать завоевания этих безродных пиратов? Даровать им имперские титулы? Они — разбойники из Норманнии, выродки, не имеющие права на благородную землю! Их нужно выжигать каленым железом, а не сажать за один стол с графами Империи!

— Усмирите свой гнев, маркграф, — ледяной голос Люциуса прозвучал как удар сухого дерева о замерзшую землю. Секретарь даже не поднял глаз от бухгалтерских книг. — Если мы начнем войну с норманнами, нам придется держать здесь всю армию еще год. Год в этой сырости — это сорок тысяч золотых солидов только на жалование кнехтам и прокорм коней. Казна империи пуста наполовину. Византия шлет золото бунтовщикам в Рим. Нам нужен стальной заслон на юге. Норманны — это дешевая, голодная и невероятно смертоносная пехота, которая сделает за нас грязную работу. Мы не даем им землю, Экхард. Они её уже взяли. Мы лишь даем им пергамент. Бумагу. Ошейник инвеституры. Эти нищие висельники Отвилей сегодня целуют ваши сапоги ради титулов графов Апулии и Аверсы только потому, что они голодны. Но этот пергамент обяжет их проливать кровь за Гослар, защищая наш юг от греческого транзита абсолютно бесплатно, лишая Ватикан маржи.

Папа Климент II, бледный и уставший, тихо добавил:

— Люциус прав, Экхард. Эти норманны дики, но они латиняне. Они закроют юг от греческих ересей и сарацинских набегов. Из двух зол мы выбираем то, которое можно контролировать законом.

Генрих III поднял руку, прерывая спор. В шатре воцарилась тишина.

— Завтра они принесут оммаж, — отрезал Чёрный кайзер. — Нам нужен этот ошейник.

Утро 3 февраля 1047 года выдалось ясным, но резким и холодным. Встреча происходила на открытом, продуваемом насквозь поле у подножия каменистых холмов Капуи. Земля юга еще глубоко спала, скованная глухим оцепенением: из низин тянуло сыростью, пахло прелой, вымокшей полынью, сухой глиной и конским потом. Воздух был прозрачным, колючим и звенящим, нарушаемым лишь мерным хлопаньем имперских знамен на ветру и далеким карканьем воронья.

Норманны вышли из утреннего тумана плотной, молчаливой толпой. В их поведении не было латинской изысканности или немецкой тяжеловесной дисциплины — они двигались с повадками матерых волков, почуявших силу, но готовых к прыжку. Это были крупные, широкоплечие мужчины, чьи лица обветрились под южным солнцем. Их внешность выдавала северное происхождение: многие были светловолосыми и синеглазыми, с длинными, грубо подрезанными усами и суровыми, иссеченными шрамами лицами. Вооружение норманнов разительно отличалось от тяжелого немецкого доспеха, и Ульрих, стоявший в первом ряду новой конной хоругви, жадно вглядывался в детали. Немецкие рыцари заковывались в тяжелое железо по уши. Норманны же делали ставку на мобильность: на них были длинные кольчужные хауберки до колен, невероятно легкие и гибкие, сплетенные из тонкой привозной стали, и огромные, вытянутые каплевидные щиты, закрывавшие всадника от подбородка до лодыжки.

Перед парадным помостом вожди норманнов — Райнульф Дренго и Дрого Отвиль — синхронно опустились на оба колена прямо в сырую траву. Они вели себя подчеркнуто покорно, склонив головы, но их пальцы продолжали лежать на оголовьях тяжелых мечей.

Генрих III Чёрный объявил решение, которое юридически легитимизировало власть норманнов в Италии, сделав их прямыми вассалами императора. Он даровал вождю Райнульфу Дренго законный титул графа Аверсы, а Дрого Отвилю — титул графа Апулии.

Люциус стоял за правым плечом императора, методично и хладнокровно составляя пергаментные свитки присяги. Его гусиное перо со скрипом фиксировало имена новых вассалов. В этот момент мимо помоста проходил молодой, нищий рыцарь из свиты Дрого — Роберт, которого братья уже прозвали Гвискаром. У него был рваный плащ и иссеченный в византийских боях щит, но он посмотрел на сияющую корону Генриха и на Люциуса таким хищным, пронзительным взглядом голодного волка, что секретарь на секунду замер.

Люциус почувствовал, как между ними на мгновение натянулась невидимая струна грядущего грандиозного противостояния систем. Секретарь медленно опустил глаза и сделал едва заметную пометку на полях пергаментного акта инвеституры: «Этот парень не удовлетворится каплей итальянской земли. Стоит запомнить его имя». Порядок империи праздновал триумф, но первые семена грядущего предательства уже дали свои всходы в тумане Капуи.

ЭПИЛОГ. ИЗНАНКА ТРИУМФА

Локация: Рим, Латеранский дворец — перевал Бреннер, Альпы. Март 1047 года.

В первых числах марта тысяча сорок седьмого года от Рождества Господня великая лавина имперских сил покидала пределы Лациума, топча подковами дестриэ и тяжелыми колесами телег весеннюю сухую пыль разбитых южных трактов. Поход в Южную Италию, предпринятый императором Генрихом III совместно с новым папой Климентом II, завершился беспрецедентным триумфом Гослара. Все стратегические задачи были решены с тевтонской бескомпромиссностью: три римских папы-симониста разом низложены в Сутри, на престол в Риме посажен верный империи Климент II, строптивые лангобардские князья Капуи и Беневенто усмирены, а новые хищники пограничья — норманны Райнульф Дренго и Дрого Отвиль — принесли оммаж и стали прямыми вассалами Гослара. Железный закон Империи полностью подчинил себе Церковь, превратив папство в исполнительную канцелярию Гослара.

Погода благоволила возвращающимся домой воинам — над ослепительно белыми альпийскими пиками перевала Бреннер, куда уже подходил авангард, сияло яркое весеннее солнце, растапливая лед на каменистых тропах. В прозрачном, звенящем горном воздухе густо пахло талой водой, мокрой конской кожей, дегтярным варом и победой. Воинство шагало на север с громовыми саксонскими песнями, полное амбициозного оптимизма и абсолютной уверенности в нерушимом, светлом будущем Империи. В почетной кавалерийской хоругви, мерно грохоча тяжелой трофейной броней под развевающимися имперскими вымпелами, гордо ехал конный рыцарь Ульрих, крепко сжимая поводья своего дестриэ. Меч выскочки наконец-то вернул его роду законное дворянское право на землю.

Люциус де ла Коста не поехал с ними в Германию. Он стоял на открытой галерее Латеранского дворца в Риме, плотно кутаясь в скромную темную сутану имперского канцеляриста. Его лицо оставалось бледным, гладким и абсолютно непроницаемым, пока он провожал немигающим взглядом исчезающие на северном горизонте тевтонские вымпелы. Император оставил своего лучшего счетовода здесь, в Вечном городе, чтобы железной бюрократической хваткой разгрести руины папской канцелярии, пересчитать монастырские десятины и обуздать местный административный хаос. Генрих истово верил, что Железо его легионов навсегда взяло Дух под замок. Люциус знал, что это дорогое и временное заблуждение.

«Генрих считает, что приручил этот мир мечом, но он совершает фатальную ошибку, — Люциус цинично перевел взгляд на лежащие перед ним на конторке свежие пергаменты нормандской присяги. — Железо неизбежно ржавеет, а короли умирают. Твой Меч вечен лишь до тех пор, пока у тебя есть золото на оплату подков и овса. Император просчитал геополитическую уязвимость Гослара и увидел в этих норманнах дешевый и смертоносный материал войны, но он оставил их под присмотром слабой Бумаги».

Люциус едва заметно, леденяще улыбнулся, глядя на размашистые подписи Дрого Отвиля и Райнульфа. «Бароны Севера приняли титулы из рук кайзера только потому, что сейчас они нищи и объявлены висельниками. Но я остаюсь в этих стенах, чтобы встроить их в совершенно иные расчеты. Пройдет время, и когда Империя ослабеет, Рим перекупит этих волков с помощью легитимности и сакрального права. Мы обратим норманнский Железный Кулак против самой германской короны. Они станут стальным щитом Апостольского Престола, послушным орудием моих чернил. И они сделают латинскую веру абсолютной владычицей мира, а золото и пергамент Римской курии — единственными истинными хозяевами Ойкумены».

Канцелярист удовлетворенно вздохнул, бережно спрятал свежие пергаменты присяги в кожаный тубус имперского архива и обмакнул гусиное перо в чернильницу, открывая первый реестр новой Римской курии. Счета первой части были официально сведены и закрыты.

Конец первой главы.

Глава 2.

«Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне».

ПРОЛОГ. АНАТОМИЯ ГРЯДУЩЕГО РАЗЛОМА

Локация:Латеран. Лето 1053 года.

В подвалах Латеранского дворца камерарий курии Люциус де ла Коста гасил свечи. На дубовом столе лежал свежий пергамент с фиолетовыми чернилами — секретное послание, адресованное в Гослар. Бруно де Верона стоял у двери, проверяя замки седельных сумок.

— Помощи от императора ждать не приходится, Бруно, но ты обязан доставить этот пергамент в Гослар, — Люциус свернул реестр долгов. — Из Гослара серебра не будет. Германия охвачена пламенем вассальных бунтов, Бавария и Каринтия погрязли в мятежах, а Генрих III увязает в изнурительной войне на восточных границах. Казна кайзера пуста. Но этот ультиматум должен лечь на его стол.

Бруно хмуро шагнул к столу:

— Греки душат наши торговые цепочки своей номисмой, Магистр. Норманны на юге требуют золота. Нам не удержать Италию без немецких мечей, даже если кайзер зажат в тиски собственными баронами он должен выслать войска.

— Мы вскроем этот нарыв сами, — Люциус передал лазутчику тубус с печатями. — Чтобы Запад выжил в этой фискальной удавке, нужен полный разрыв с Византией. Вышвырнем греков из Южной Италии и заберем их церковные налоги на баланс курии. Направляйся в Гослар. Доставь очередной запрос о войсках, забирай имперские грамоты и вези латников в Рим.

Бруно де Верона забрал тубус и без лишних слов покинул курию, растворившись в ночной сырости.

А за сто миль к югу от Гослара, в затерянном среди дубрав замке Вальден, воздух дрожал от удушливого летнего зноя. Двадцатипятилетний капитан Ульрих сидел на каменной приступке конюшни, методично проверяя натяжение подпруг на высоких луках своего седла. Логистика марша была суровой: из-за блокады дорог бунтовщиками миланское железо на подковы выросло в цене. Ульрих оставался нищим бессребреником, но в его жестком взгляде уже читалась гордость командира, готового по первому приказу короны развернуть конный авангард.