Сутана богоборца Том1. Южное кольцо

Но в центре, где Хумфред Отвиль налетел на швабов, коса нашла на камень.

— Держать строй, тевтоны! Встречай врага! — рявкнул огромный немецкий капитан.

Швабские наемники намертво сомкнули щиты и встретили норманнскую конницу неистовыми, слаженными ударами своих огромных двуручников. Они с легкостью перерубали древки норманнских копий, раскалывали шлемы вместе с черепами всадников и подрезали жилы коням. Центр Хумфреда увяз в крови, рыцари валились из седел под ноги пехотинцам, которые методично продвигались вперед по трупам. Битва превратилась в вязкую, страшную мясорубку.

Видя, что брат истекает кровью, Роберт Гвискар взревел и бросил свое правое крыло в обход холма. Его свежие конные силы с визгом и гиканьем ударили швабам в тыл, завершая окружение. Зажатые в стальные тиски, израненные, но гордые германские наемники наотрез отказались сдаваться. Они встали в кольцо и гибли один за другим под град ударов, дорого отдавая свои жизни за чужую корону. К полудню всё было кончено. Папское воинство полностью перестало существовать, поле было усеяно тысячами тел, а над Чивитате кружили стаи черных воронов.

Капитан Ульрих в это самое время находился всего в одном дне пути от Чивитате. Он изо всех сил гнал своих уставших, покрытых мыльной пеной лошадей через каменистые лощины, крепче сжимая поводья и напряженно вглядываясь в горизонт. Его сердце бешено колотилось от предвкушения первого большого кавалерийского боя, и он совершенно не подозревал, что спасать уже некого, а армия, на помощь которой он так стремился, была полностью уничтожена норманнскими волками.

Часть 3. Пленник у змей

Над высокими каменными зубцами цитадели Чивитате висел удушливый, плотный зной, пропитанный горьким запахом пыли и гари. Папа Лев IX, тяжело дыша, метался по узкой смотровой площадке башни. Его белоснежная сутана была безжалостно измята, а на подоле темнели следы копоти. Он то и дело вскидывал руки к небу, тоскливо глядя на далекие, едва различимые в мареве конские силуэты, а затем резко оборачивался к своему секретарю.

— Почему, Люциус? По какому праву эти трусливые горожане и комендант заперли нас в этой каменной клетке? — голос понтифика дрожал от горькой обиды и бессильного гнева. — Мое место там, в долине! Я должен был стоять в поле, плечом к плечу с моими верными воинами Христа, вдохновляя их словом Божьим и крестом! Мое присутствие сплотило бы ополчение! А теперь я заперт здесь, как трусливый старик, пока мои духовные дети проливают кровь под ударами варваров!

Люциус стоял чуть поодаль, полностью скрывшись в прохладной тени массивного каменного навеса. Глубокий капюшон его темного дорожного плаща был низко надвинут на лоб, оставляя видимым лишь бледный, идеально выбритый подбородок. Его руки были благочестиво, по-монашески спрятаны в широкие рукава.

— Ваше Святейшество, я прошу вас успокоить дух и взглянуть на вещи трезво, — раздался из-под капюшона леденящий, монотонный голос секретаря, в котором не было ни грамма сочувствия. — Причины, по которым вы находитесь за этими стенами, продиктованы чистой необходимостью и воинским расчетом. Пастырь не должен гибнуть в первой же глупой стычке вместе со своим стадом. Если бы норманнское копье пробило ваше сердце в поле, вся наша великая реформа Церкви рухнула бы в тот же миг. Ваша жизнь — это не просто плоть, это символ законной власти Рима. Находясь в крепости, вы остаетесь недосягаемы для их клинков. Вы — знамя, а знамя держат в тылу, под защитой камня, а не бросают под копыта дестриэ. Жизнь одного понтифика стоит дороже десяти тысяч ополченцев, и комендант города это прекрасно понимает.

Лев IX ничего не ответил. Он снова прильнул к каменному парапету башни, устремив воспаленный взгляд вниз, в раскаленную долину. Отсюда, с огромной высоты, открывался кошмарный, леденящий душу вид на позорный разгром папского воинства.

Папа до последнего мгновения, со всем неистовством раненой гордости, отказывался верить в происходящее. Ему казалось, что вот-вот свершится чудо, что ангелы Господни спустятся с небес и обратят норманнов в бегство. Но чудес не происходило. Римские лавочники и сапожники, составлявшие правое крыло, бежали так стремительно, что их брошенные щиты усеяли всю траву, словно опавшая осенняя листва. Норманны графа Ричарда Аверсского настигали их, валили наземь и методично кололи длинными мечами.

Вся надежда оставалась на центр. Но когда на глазах понтифика один за другим начали падать швабские латники — эти огромные, закованные в железо тевтонские великаны, присланные германскими епископами, — все иллюзии окончательно рассеялись. Последнее каре швабов дрогнуло, зажатое в тиски конницей Хумфреда и Роберта Гвискара. Двуручные мечи бессильно опускались, норманнские копья пробивали кольчуги, и немецкие рыцари замертво валились в сухую траву Апулии.

Папа упал на колени прямо на раскаленные каменные плиты башни. Слезы текли по его ввалившимся, бледным щекам, пачкая шелк одежды. Он истово, лихорадочно молился, перебирая дрожащими пальцами четки, и в то же время вслух, с глубоким отчаянием проклинал тот роковой день и час, когда поддался уговорам, когда проявил слабость и позарился на заманчивые доходы и церковную десятину с новых южных территорий, завоеванных норманнами. Все эти прибыли теперь казались ему тридцатью сребрениками, за которые он купил кровь своего воинства.

Рядом с ним, словно мраморное изваяние, продолжал молча стоять Люциус. Его губы тоже беззвучно двигались, изображая истовую, глубокую молитву. Однако под покровом глубокого капюшона на его лице играла едва заметная, довольная и хищная ухмылка. Пока понтифик предавался религиозному экстазу и скорби, разум секретаря работал с четкостью безупречно смазанного механизма. Всё шло именно так, как требовала логика больших чисел. Урок был жестоким, но необходимым.

Вдруг воздух над Чивитате дрогнул. От самого горизонта, отсекая выживших беглецов от спасительных ворот, к городу начало стремительно приближаться колоссальное, серое облако густой пыли. До вершины башни долетел тяжелый, утробный грохот тысяч копыт, смешавшийся с пронзительным, зловещим лязгом железа. Норманнские всадники, завершив резню в поле, приближались прямо к стенам крепости. Солнце ярко и слепяще бликовало на их конических шлемах и длинных щитах.

Папа Лев IX в растерянности поднялся с колен. Он заметался по площадке, хватаясь руками за голову, и никак не мог понять, что им нужно.

— Они идут сюда... Люциус, во имя Всевышнего, они идут штурмовать город! Они перебьют нас всех! Что им нужно от наместника Святого Петра?!

Люциус, даже не шелохнувшись, продолжал хладнокровно, как машина, просчитывать варианты. «Штурмовать? Нет, у них нет осадных машин, да и времени мало. Убить Папу? Никогда. Они дикари, но не безумцы. Христианский мир не отмолит кровь понтифика, этот грех ляжет проклятием на весь их род, и Роберт Гвискар это прекрасно понимает. Возьмут в плен. Окружат почтением, но запрут в четырех стенах. Это на какое-то время посеет идеальный, управляемый хаос в Италии». В голове секретаря уже роились масштабные планы, как использовать эту временную слабость Рима и голодную ярость норманнов против Византии, перенаправив их экспансию на восток.

Но его прагматичные размышления были грубо прерваны. Снизу, из недр башни, послышался яростный, частый топот множества ног по винтовой каменной лестнице. Железная дверь, ведущая на смотровую площадку, с грохотом распахнулась от удара ноги.

На площадку ворвалась обезумевшая от страха толпа: бледные городские старейшины, комендант крепости, начальники стражи и несколько раненых, трясущихся ополченцев.

— Вот он! Он здесь! Из-за него нас всех уничтожат! — истошно закричал толстый старшина, указывая на Папу пальцем. — Норманны требуют отдать им понтифика, иначе они сожгут город дотла! Хватайте его!

— Назад, смерды! Не сметь касаться наместника! — Люциус сделал шаг вперед, попытавшись заслонить Льва IX, но его жестко и бесцеремонно оттолкнули в сторону, ударив кольчужным рукавом в плечо. Секретарь упал на колено, его капюшон слетел, обнажив бледное лицо.

Толпа, ведомая шкурным страхом за свои жизни и имущество, навалилась на ошеломленного Папу. Грубые, мозолистые руки ухватились за тонкую шелковую сутану, с треском разрывая драгоценное шитье. Лев IX пытался сопротивляться, но его, спотыкающегося и задыхающегося от возмущения, поволокли вниз по темным ступеням прямо к главным воротам Чивитате.

Папа истово проклинал беснующуюся толпу, его голос гулким эхом разносился по каменным сводам коридоров:

— Отступники! Предатели! Иуды! Призываю на ваши трусливые головы все муки ада! Вы будете гореть в геенне огненной!

Он не успел закончить свою гневную речь. Тяжелые дубовые ворота цитадели со скрипом и скрежетом распахнулись. Сильный, безжалостный толчок в спину — и Лев IX, запутавшись в собственных одеждах, вылетел на пыльную, раскаленную дорогу прямо перед городскими стенами. Ворота тут же с грохотом захлопнулись за его спиной, загремели тяжелые засовы и цепи.

Папа поднялся с колен, тяжело дыша и отряхивая дорожную грязь с белого шелка. Он замер. Прямо перед ним, выстроившись идеальным полукругом, стояли норманнские всадники. Из строя медленно и грациозно выехал огромный вороной дестриэ. Сидящий в седле Роберт Гвискар снял стальной шлем, открывая волевое лицо с хищной, торжествующей улыбкой. Норманнский лидер плавно соскользнул на землю.

К великому удивлению и ужасу Льва IX, Гвискар не замахнулся мечом и не осыпал его бранью. Он смиренно опустился на одно колено прямо в придорожную пыль, склонил голову и вкрадчиво произнес:

— Ваше Святейшество. Ваши преданные и любящие дети приветствуют вас. Мы пришли просить вашего апостольского благословения... и обсудить новые, законные границы наших скромных владений.

Лев IX почувствовал, как у него подкосились ноги от осознания всей бездны своего падения. Его уводили под конвоем. «Боже, какой позор... Господи, за что это всё мне...»— крутилось в его голове, пока Гвискар вежливо, но непреклонно держал его под локоть.

На следующий день после катастрофы, когда солнце едва взошло над усеянным трупами полем, с севера послышался мерный, грозный стук копыт. Это шло подкрепление. На холм поднялся отряд латных конников — тех самых ста пятидесяти имперских панцирщиков.

Впереди всех на крупном жеребце ехал капитан Ульрих. За время этого бешеного, изнурительного перехода через всю Италию он заметно изменился и возмужал: лицо осунулось, обветрилось и покрылось слоем серой дорожной пыли, а взгляд под стальной полумаской шлема стал жестким, холодным и сосредоточенным. Он чувствовал себя настоящим воином, готовым развернуть свой отряд в боевой порядок. Но было уже слишком поздно. Вокруг летали стаи ворон, а на поле хозяйничали норманнские мародеры, стаскивая доспехи с убитых швабов.

Отряд Ульриха, ощетинившись копьями, медленно подошел к наглухо закрытым воротам Чивитате. Навстречу им из боковой калитки не спеша вышел одинокий человек в темном плаще. Это был Люциус. Его лицо было невозмутимо спокойно — он выглядел как безупречный, собранный и холодный чиновник курии.

Ульрих осадил коня, его рука в латной рукавице легла на рукоять меча:

— Где Папа, господин секретарь? Мы гнали коней день и ночь, не щадя сил. Где швабы? Где вся армия?

Люциус остановился прямо перед мордой жеребца Ульриха, поднял на молодого капитана свои грустные глаза и тихо, с глубоким, почти осязаемым прискорбием произнес:

— Вы немного опоздали, капитан. Как это печально... Битва полностью проиграна. Наместник Христа в руках у норманнов, а армия уничтожена. Опустите мечи. Теперь нам придется воевать не сталью, а чернилами.

Часть 4. Столкновение матриц

В то время как Папа Лев IX обживал свои новые, обманчиво роскошные, но бдительно охраняемые норманнскими стражниками палаты в Беневенто, на другом конце христианского мира закипала геополитическая катастрофа.

Византийский император Константин IX Мономах находился на грани истинного умопомешательства. На закрытых заседаниях синклита в Большом Влахернском дворце василевс рвал и метал, круша драгоценную утварь. Сводки из Италии, доставляемые быстроходными дромонами, звучали как похоронный марш по византийскому величию на Западе. Император был вынужден бессильно наблюдать, как его законные, вековые земли — цветущие провинции Апулия и Калабрия — нагло, по кусочкам прибирают к рукам дикие норманнские волки. Но еще сильнее его гордость ранила духовная экспансия Рима. Наместник Святого Петра беззастенчиво подчинял себе греческую паству на завоеванных территориях, насаждая латинские обряды.

Ответный шаг Константинополя был сокрушительным и беспощадным. По совместному указу императора и яростного, бескомпромиссного патриарха Михаила Керулария Византия нанесла зеркальный удар: на всей территории империи были принудительно закрыты все латинские приходы, церкви и монастыри. Святые дары, приготовленные по римскому обычаю на пресном хлебе — опресноках, — византийские клирики публично вышвыривали на мостовые и затаптывали ногами, объявив латинян нечестивыми еретиками.

Узнав об этом религиозном погроме в своем беневентском плену, Лев IX пришел в ужас. Многовековое здание единой Церкви дало глубокую трещину, грозя похоронить под обломками весь христианский мир. Находясь под мягким, но непреклонным замком у норманнов, Папа тайно подписал составленное Люциусом послание. Потрясенный понтифик умолял направить чрезвычайное, авторитетное посольство в Константинополь, чтобы уладить внезапно вспыхнувшие разногласия и вернуть строптивого патриарха к диалогу.

Подбором кандидатов для этой смертельно опасной и тонкой миссии занялся сам Люциус. В тишине уцелевших римских канцелярий он раскладывал перед собой свитки, словно шахматные фигуры, давая каждому претенденту емкую, циничную и безжалостную характеристику:

Петр, архиепископ Амальфийский: «Слишком мягок, уступчив и слаб духом. Ищет компромиссы там, где нужно диктовать железную волю. Полезен для ведения протокола и демонстрации христианского смирения, но сломается при первом же натиске греческого коварства».

Канцлер Фридрих Лотарингский: «Высокомерен, безупречно предан Апостольскому Престолу, имеет мощные родственные связи среди германских герцогов. Хороший, надежный политический щит, но ему катастрофически не хватает искры истинного, слепого фанатизма».

Основную, сокрушительную роль в грядущей партии Люциус расчетливо решил отвести человеку, чье имя уже заставляло трепетать умеренных богословов — Кардиналу Гумберту Сильва-Кандидскому.

Люциус удовлетворенно подчеркнул имя кардинала на пергаменте: «Вот мой идеальный таран. Настоящий монах-воин, не знающий сомнений. Бескомпромиссен до безумия, видит мир исключительно в черных и белых тонах. Искренне и слепо верит, что Рим — это абсолютная голова мира, а Константинополь — лишь взбунтовавшаяся, погрязшая в ересях провинция. Он не будет договариваться. Он будет требовать и карать».

С помощью тонких, едва заметных манипуляций, умело играя на уязвленном самолюбии гордого Гумберта и панических страхах изолированного Папы, Люциус фактически подчинил себе подготовку миссии. В полумраке бенедиктинской кельи он вместе с Гумбертом составил текст официального письма от имени понтифика. Люциус лично вложил в латинский текст такие жесткие, ультимативные формулировки, которые канонически не оставляли грекам ни единого шанса на мирный исход. Это был не призыв к примирению — это был приговор, завернутый в папскую буллу.

Сборы посольства больше напоминали подготовку к скрытному военному походу. Обоз легатов был огромен и тяжел: окованные железом сундуки были доверху набиты богослужебными книгами на латыни, священными сосудами, дорогими шелковыми дарами для византийских чиновников и, самое главное, колоссальными запасами золота. Золото предназначалось для масштабного подкупа византийских евнухов и придворных — Люциус прекрасно знал, как работают шестеренки в Константинополе.

Возглавить охрану этой священной и баснословно дорогой миссии Люциус поручил капитану Ульриху. Молодой германец, заметно помрачневший и повзрослевший после позорного финала при Чивитате, принял приказ молча. Ульрих отобрал для похода все сто пятьдесят своих выживших, закаленных в боях имперских панцирщиков. Эти злые, голодные до настоящей драки рыцари горели желанием смыть пятно со своей чести и были готовы прорубить дорогу посольству через любые препятствия. В дополнение к тяжелой коннице Ульрих нанял три десятка легких итальянских всадников-разведчиков, умеющих бесшумно прочесывать дорожные заросли.

И вот всё было готово. На рассвете, когда густой, сизый туман еще плотно укутывал серые римские холмы и руины древних акведуков, посольство выстроилось у городских ворот. Кардинал Гумберт в ярко-пурпурном облачении гордо восседал на холеном белом муле, Фридрих Лотарингский проверял замки на сундуках, а закованный в темную сталь Ульрих поднял руку, готовясь отдать команду к выступлению.

Люциус скромно держался на своей лошади чуть позади процессии. Поправляя воротник дорожного плаща, он смотрел на вытягивающуюся в струну колонну рыцарей и телег. На его бледных губах играла едва заметная, хищная ухмылка. Он ликовал. Его грандиозный план по столкновению двух великих мировых матриц вступал в свою решающую, необратимую фазу.

Часть 5. Дорога через два моря

Дорога к морю лежала через выжженные беспощадным солнцем холмы Кампании и Апулии. Стояло удушливое, иссушающее лето, превращавшее придорожную глину в мелкую седую пыль, которая плотным слоем оседала на кожаных плащах и стальных наплечниках рыцарей. Воздух над трактом дрожал от зноя, словно над раскаленным кузнечным горном. Посольство шло ходко, вытянувшись длинной бронированной змеей. Вокруг стояла оглушительная, звенящая тишина южной Италии, нарушаемая лишь мерным, монотонным скрипом несмазанных тележных осей, тяжелым фырканьем коней и резким, сухим стрекотом цикад в придорожной полыни. Пахло раскаленной землей, горькими травами, овечьим пометом и кислым конским потом, сочившемся из-под кожаных подхвостников. Имперские рыцари ехали, расстегнув вороты поддоспешников, багровые от жары, но зорко вглядываясь в редкие оливковые рощи.

К исходу четвертого дня пути горизонт внезапно раздвинулся, и в лицо путникам ударил первый влажный, прохладный вздох ветра. Посольство спустилось к древнему порту Бриндизи. Город встретил миссию оглушительным, яростным шумом прибрежного рынка, бранью матросов на десятках наречий и криками чаек. Это были огромные каменные ворота к Востоку. Мощные, полуразрушенные римские стены из серого ракушечника обнимали глубокую, идеально защищенную от штормов бухту.

У деревянных причалов, тесня друг друга, покачивались византийские дромоны с длинными шпилями на носах, пузатые венецианские торговые нефы с высокими бортами и стремительные апулийские купеческие корабли. В порту стоял непереносимый для непривычного человека запах: густо пахло гниющими на солнце водорослями, соленой рапой, жидким дегтем, вяленой рыбой, специями из Леванта и сыростью корабельных трюмов.

Фрахт судов прошел под ледяным и бдительным контролем Люциуса. Канцелярист лично отобрал три крупных венецианских нефа с опытными командами далматинцев. Погрузка обоза затянулась до глубокой ночи. На палубы с помощью скрипящих деревянных лебедок и толстых пеньковых канатов медленно поднимали окованные железом сундуки с золотом, припасы и тяжелое снаряжение имперских рыцарей. Коней пришлось разместить в душных, пахнущих старой соломой и сыростью трюмах. Животные испуганно ржали, хрипели и бились крупами о дощатые перегородки, пока рыцари Ульриха успокаивали их, удерживая за недоуздки. На рассвете венецианские капитаны отдали швартовы.

Для Ульриха, который за всю свою жизнь не видел ничего крупнее саксонских озер и лесных болот, первые минуты плавания казались настоящим безумием. Огромный корабль, плавно покачиваясь на мелкой волне, прошел узкое горло волнореза и вырвался на оперативный простор. Под килем зашумела, запенилась темно-синяя, почти черная морская бездна, от которой у капитана поначалу закружилась голова. Он стоял у самого борта, намертво вцепившись ладонями в деревянный поручень. Сильный, соленый ветер с размаху бил ему в лицо, срывая дорожный плащ и принося на губы вкус морской соли.

Вокруг мачт с пронзительными, похожими на детский плач криками кружили белоснежные чайки, то взмывая к облакам, то камнем падая к самой воде за полосой корабельных отбросов. Команда действовала слаженно, как единый механизм: матросы с черными от солнца спинами с хриплыми выкриками тянули канаты, боцман монотонно отбивал такт тяжелой деревянной колотушкой, а паруса с громким, похожим на пушечный выстрел хлопком надулись, увлекая нефы на восток. Пахло мокрой дубовой щепой, смолой, солью и бездонной свободой.

Высадка произошла в порту Диррахий на адриатическом побережье Балкан. Этот город-крепость имел колоссальное стратегическое назначение — он был главными западными воротами Византийской империи. Отсюда начиналась знаменитая Эгнатиева дорога, ведшая прямо в Константинополь. Мощные, неприступные стены Диррахия, сложенные из огромных квадров и скрепленные свинцом, уходили прямо в полосу прибоя. На башнях бдительно несли службу византийские стражники и наемники-варанги с тяжелыми копьями. Здесь латинян встретили с подчеркнутой холодностью, досмотрели обоз с пристрастием, но, увидев папские и императорские печати, нехотя пропустили внутрь материка.

Когда под копытами коней снова захрустел твердый камень, Ульрих с облегчением поправил перевязь меча. Дорога, идеально прямая и широкая, уходила стрелой на восток через горные кряжи. По краям ее высились массивные каменные столбы с римскими цифрами.

— Шесть метров в ширину, уложена многослойным булыжником на глубокий фундамент, — раздался рядом спокойный, сухой голос Люциуса. Секретарь ехал на своем мерине ровно, ничуть не устав от морской качки. — Виа Эгнатия. Ее построили римляне по приказу проконсула Гая Эгнатия почти двенадцать веков назад, еще до Рождества Спасителя, чтобы намертво связать Адриатику с Босфором.

Ульрих удивленно повернулся к нему:

— Зачем было высаживаться так рано, Магистр? Корабли венецианцев могли бы довезти нас по морю прямо до Золотого Рога. Моим людям не пришлось бы стирать копыта коней о гранит.

Люциус едва заметно усмехнулся, не поворачивая головы:

— Море обманчиво, капитан. Чтобы обогнуть Пелопоннес и пройти Эгейское море, парусникам венецианцев потребовались бы месяцы каботажного плавания вдоль незнакомых берегов. Там кишат сарацинские пираты, а коварные течения и встречные северные ветры в Дарданеллах могут запереть флот на недели. Ваши огромные боевые кони-дестриэ просто посходили бы с ума и погибли в душных трюмах от морской болезни. А Виа Эгнатия — это надежность империи. На ней через каждые двадцать миль стоят мутации — имперские почтовые станции, где можно сменить лошадей, и мансионы для ночлега под защитой гарнизонов. Твердая земля под ногами — лучшая логистика для тяжелой конницы.

Построение походной колонны Ульрих продумал до мелочей. Впереди, в двух милях от основных сил, парами шли легкие итальянские всадники-разведчики. Они двигались бесшумно, прочесывая придорожные заросли. Между собой разведка общалась условными знаками: поднятая вверх рука с зажатым хлыстом означала «путь чист», круговые движения — «внимание, опасность», а резкий двойной свист, имитирующий крик лесной совы, служил сигналом к немедленному сбору.

За авангардом двигались основные силы — плотная колонна имперских панцирщиков по четыре в ряд. В самом центре этой железной коробки надежно укрывались легаты — кардинал Гумберт, Фридрих Лотарингский, Петр Амальфийский и Люциус, окруженные вьючными лошадьми с золотом и сундуками. Замыкал шествие сильный арьергард под командованием опытного десятника. На привал становились строго за час до заката: Ульрих выбирал открытое возвышение, коней выстраивали в плотное кольцо мордами внутрь, телеги и вьюки служили внешним бруствером, а по периметру лагеря выставлялись тройные секреты часовых, сменявшиеся каждые три часа.

Путь до Константинополя по Балканам оказался суровым и мрачным. Дорога вилась среди диких, поросших густым вековым лесом горных хребтов Македонии и Фракии. Природа здесь была чужой, величественной и опасной: глубокие ущелья, холодные горные реки, с грохотом несущиеся по камням, и вечный серый туман, цепляющийся за вершины скал. Пахло сырым мхом, прелой листвой и дождем.

На пути посольства один за другим вставали древние, примечательные города. Сначала они миновали Лихнидос — тихий озерный град, славящийся своими монастырями и книжными мастерскими. Затем тракт привел их в Фессалоники — огромный, шумный торговый хаб империи на берегу Термического залива. Город поразил Ульриха своими мощными кирпичными стенами, грандиозной аркой императора Галерия и непередаваемой суетой многоязычной толпы. Дальше дорога вела через Филиппы — место великих битв древности, где среди величественных руин римских театров теперь ютились христианские базилики, и Адрианополь, прикрывавший подступы к столице с севера.