Сутана богоборца Том1. Южное кольцо

Старый граф медленно поднялся, не выпуская шлем из рук. Его взгляд упал на сундук, с которого слуги как раз сбивали ледяную корку.

— У меня больше нет армии, итальянец, — хмуро ответил Ульрих-старший. — Мои кнехты разбежались, потому что мне нечем платить им за службу. Мои сыновья донашивают моё старое железо. Если папе нужны наёмники, пусть ищет их в Ломбардии у тех, у кого есть золото.

— Золото приехало вместе со мной, граф, — Бруно тонко улыбнулся и кивнул слугам.

Слуги опустили сундук на каменные плиты и отступили. Ульрих стоял неподвижно, сверля сундук тяжёлым, недоверчивым взглядом. Потом шлем с тихим лязгом лёг на скамью. Старый граф сделал один шаг, другой — и тяжёлая, мозолистая ладонь легла на ледяную крышку. Ульрих помедлил, словно боялся, что внутри окажется камень, потом рванул замок. Тот поддался с громким, сухим щелчком. Крышка откинулась — и тусклый свет очага отразился от тысяч ровных, серебряных и золотых монет, отчеканенных на монетном дворе Венеции по гарантиям Латерана.

Ульрих замер. В зале мгновенно повисла тишина, прерываемая лишь сухим треском дров в очаге. Старый граф смотрел на золото так, как солдат, тридцать лет не получавший жалованья, смотрит на то, в существование чего перестал верить. Потом медленно, боясь спугнуть видение, опустил обе руки в сундук по самое запястье. Жадные, шершавые пальцы утонули в холодной, звонкой массе монет. Ульрих зачерпнул горсть и поднял — серебро и золото посыпались между пальцев, звеня о края сундука и о каменный пол. Старый граф запрокинул голову и коротко, хрипло засмеялся — впервые за долгие месяцы. Райнхард и Готтфрид застыли у очага, не смея дышать.

Ульрих выбрал на ладони одну золотую монету, повертел между пальцами, поднёс к глазам — проверил вес, край, чеканный профиль императора. Потом подбросил её. Монета взлетела в закопчённый полумрак зала, на мгновение сверкнув в свете очага, как звезда, и упала обратно в сундук с чистым, долгим звоном, который отозвался под каменными сводами и стих.

— Ну, — Ульрих медленно обернулся к Бруно, и в его суровых глазах, ещё секунду назад мёртвых от усталости и нищеты, горел теперь знакомый, хищный огонь старого солдата, почуявшего войну. — Говори, итальянец. Сколько мечей хочет твой папа и куда их вести.

Молодой Райнхард сделал шаг вперёд, и его глаза загорелись тем самым фанатичным блеском знатока металлов, который Люциус так ценил в людях действия.

— Здесь подъёмные на двести пятьдесят швабских кнехтов-пикинёров и сто арбалетчиков, а также элитный оклад для твоего конного штаба. Святой Престол оплачивает твой поход на Восток, Ульрих. Но вы пойдёте не как обычная пехота. Вы пойдёте как монолитная живая стена, которая встанет на Босфоре и заставит греческих вельмож бледнеть при виде ваших щитов. Завтра вы выступаете на Ломбардию. Пора перековать ваше старое железо по последней моде.

ЧАСТЬ 3. ЛОМБАРДСКИЕ НАКОВАЛЬНИ

Локация: Германия (Замок Ульриха) — перевал Бреннер — Милан —Ломбардия. 1071 год.

Тяжёлые кованые колёса обозных телег графа Ульриха со скрежетом пробивали наст замёрзшего перевала Бреннер, оставляя в глубоком альпийском снегу грязные, сочащиеся талой водой колеи. Швабский корпус шёл на юг. Двести пятьдесят швабских кнехтов-пикинёров — угрюмых, молчаливых ветеранов в поношенных кожаных колетах и архаичных полусферических шлемах — шагали ровным, монотонным строем, прижимая к плечам длинные ясеневые пики. В авангарде двигался элитный конный штаб из пятнадцати всадников: сам старый граф, его сыновья Райнхард и Готтфрид, и их немногие оруженосцы. Они везли с собой не просто оружие — они везли венецианские деньги Святого Престола, которые невидимым грузом давили на седельные сумки их дестриэ.

Когда колонна преодолела перевал и спустилась в кипящую, залитую весенним солнцем Ломбардию, перед немцами открылся совершенно иной мир. Это была не замёрзшая, обнищавшая Германия с её натуральным обменом. Ломбардия дышала серебром и золотом. Торговые города Италии бурлили, а Милан встретил швабов оглушительным, непрекращающимся грохотом сотен кузнечных молотов, разносившимся из ремесленных кварталов у ворот Святого Амвросия.

Райнхард остановил своего коня у входа в колоссальный кузнечный цех мастера-оружейника Гвидо. Воздух здесь был настолько густым от угольного дыма, древесного угля и паров калёного масла, что у непривычных к такому размаху швабских кнехтов перехватывало дыхание. Повсюду высились пирамиды из железных криц, штабеля угля и длинные ряды готовых доспехов, тускло поблёскивавших в полумраке цеха.

— Мы пришли перековать армию, ломбардец, — Райнхард соскочил с седла, бросив поводья оруженосцу, и требовательно опустил на кузнечный верстак тяжёлый кожаный кошель, доверху набитый венецианскими лирами. — Нам нужно снаряжение, способное выдержать стрелы кочевников на Востоке. Но наше старое железо мы не повезём через море. Мы сдаём его в переплавку.

Старый мастер Гвидо, чьё лицо от многолетней работы у горна напоминало кусок дублёной подошвы, хитро ухмыльнулся. Он поддел пальцем старый хауберк графа Ульриха-старшего — тяжёлую кольчужную рубаху двадцатилетней давности с крупными, грубо склёпанными круглыми кольцами.

— Это железо годится только на лемеха для плугов, франк, — старик швырнул кольчугу на кучу старого лома, и она отозвалась глухим, дребезжащим звоном. — В этом мешке тебя проткнёт первый же сельджукский всадник на лёгком коне. Круглые кольца расходятся от прямого копейного удара, как гнилая нить. Сегодня на дворе тысяча семьдесят первый год. Милан куёт войну по другим чертежам. Посмотрим, хватит ли у твоего папы денег на нашу моду.

Райнхард и Готтфрид заворожённо наблюдали за тем, как ломбардские подмастерья выкатывали из глубины складов новые, передовые доспехи. Это была вершина военного мастерства 1070-х годов. Мастер Гвидо поднял с верстака свежевыкованный кавалерийский хауберк с плоскими гранёными кольцами двойного плетения.

— Почувствуй вес, парень, — кузнец бросил кольчугу в руки Райнхарду.

Немец удивился: доспех был невероятно лёгким, но при этом монолитным. Каждое плоское кольцо было выковано вручную на наковальне, грани отковывались малым молотком, а в месте соединения стояла крошечная, сквозная заклёпка-гвоздик, заклёпанная точными ударами. Между кольцами не было зазоров — они находили друг на друга внахлёст, создавая эффект чешуи. Такой доспех при копейном ударе не рвался, а распределял энергию по всей поверхности тела.

Райнхард провёл пальцем по металлу. Кольца издавали сухой, металлический шорох, похожий на шуршание змеиной кожи. По кузнечным сметам Гвидо, на переодевание всего конного штаба уходила солидная доля венецианского аванса. Но Райнхард не собирался экономить. Он понимал: на Востоке их жизнь будет стоить ровно столько, сколько стоят эти заклёпки.

Помимо хауберков, Гвидо предложил им новые кольчужные рукавицы — митены, намертво пришитые к рукавам, и глубокие коифы(кольчужные капюшоны), закрывавшие шею до самого подбородка. Но главной гордостью цеха были новые кавалерийские седла. Они кардинально отличались от старых швабских попон. Эти седла имели высокие деревянные луки, окованные листовым железом и обтянутые сыромятной кожей. Передняя лука защищала пах всадника, а задняя — намертво фиксировала поясницу, превращая человека и боевого дестриэ в единый, монолитный таран. В таком седле рыцарь мог наносить сокрушительный удар копьём на скаку, не боясь вылететь из стремян при столкновении.

Для самих дестриэ Райнхард заказал тяжёлые кольчужные фартуки и стальные налобники-шаффроны. Пока подмастерья подгоняли броню под коней, Готтфрид расплачивался с кузнецом. Венецианские серебряные лиры исчезали в сундуках мастера Гвидо, материализуясь в тысячи идеальных заклёпок, колец и сочленений. Немецкий штаб перерождался в железе, становясь частью общего расчёта Люциуса, который из Рима невидимой нитью направлял этот корпус к Босфорской переправе.

Из Милана обновлённый, закованный в сверкающую сталь корпус Ульриха двинулся дальше на юго-восток, к Болонье.

Двести пятьдесят швабских кнехтов-пикинёров наконец-то скинули поношенные кожаные колеты, сменив их на длинные, до колен, норманнские кольчужные рубахи-хауберки с короткими рукавами и разрезами на полах для удобства марша. Под доспехи они поддели плотные холщовые гамбезоны, набитые конским волосом, а их архаичные полусферы уступили место цельнокованным коническим шлемам с широкими железными наносниками, надёжно закрывавшими лица от рубящих ударов.

Ломбардские равнины звенели от топота подкованных коней. Бруно де Верона, сопровождавший колонну, внимательно следил за графиком марша. У него в кармане лежало тайное предписание Люциуса: казначей требовал не просто доставить немцев в Бари, а укомплектовать их так, чтобы византийские вельможи на Босфоре содрогнулись от стоимости содержания этой армии.

В Болонье Бруно привёл графа Ульриха на центральную площадь, где у стен собора Святого Петрония стоял лагерь наёмников. Это были профессиональные ломбардские арбалетчики — люди, которые продавали свои услуги по твёрдым ценам торговых гильдий.

— Твоей швабской стене пик нужна защита от лёгких стрелков, Ульрих, — Бруно указал на стройных, смуглых итальянцев, которые как раз чистили свои массивные арбалеты с роговыми дугами. — Сельджуки не вступают в ближний бой, они засыпают врага стрелами на расстоянии. Ломбардский арбалет — единственный ответ их лукам. Его кованый болт пробивает кожаный доспех кочевника на двухстах шагах.

Ульрих-старший хмуро разглядывал наёмников. Рядом с каждым стрелком высился большой ростовой щит — в человеческий рост, деревянный, обтянутый кожей и расписанный геральдическими лилиями Болоньи. Во время боя арбалетчик втыкал этот щит в землю перед собой, создавая персональную крепость, из-за которой мог спокойно перезаряжать своё тяжёлое оружие, натягивая тетиву с помощью поясного крюка.

— Они просят по пять серебряных лир в месяц на человека, Бруно, — старый граф покачал головой, глядя на смету, которую ему протянул капитан наёмников. — И ситонию по высшему разряду: пшеничный хлеб, вино и оливковое масло. Мои швабы едят овсяную кашу и пьют воду, а эти зажравшиеся южане разорят нас ещё до того, как мы сядем на корабли в Бари.

— Не нас, граф, а василевса, — Бруно де Верона тихо засмеялся, аккуратно забирая смету из рук Ульриха и ставя на ней личную печать Латеранского казначейства. — Люциус уже заложил эти расходы в будущий контракт с Романом Диогеном. Мы нанимаем ровно сто арбалетчиков с ростовыми щитами. Каждый их шаг, каждый съеденный ими фунт хлеба и каждая выпущенная стрела будут пересчитаны на Босфоре по утроенной таксе. Мы создаём не просто армию, Ульрих. Мы создаём идеальный, неподъёмный финансовый капкан для подвалов семьи Дук. Завтра мы выступаем к Бари. Нас ждёт франко-норманнский корпус Русселя де Бейля.

ЧАСТЬ 4. КАПКАН ДОВЕРИЯ ДЛЯ ВАСИЛЕВСА

Локация: Порт Бари — Адриатическое море — Via Egnatia — Константинополь. 1071 год.

Порт Бари — всего два месяца как ставший норманнским: Роберт Гвискар, папский вассал и герцог Апулии, принял капитуляцию города 16 апреля — встретил швабскую колонну оглушительным криком портовых зазывал, удушливым запахом гниющей морской капусты, солёной вяленой трески и дёгтя. На каменистой набережной, подпирая тяжёлые деревянные причалы, у которых мерно покачивались на волнах широкие венецианские грузовые корабли-нефы, уже стоял лагерем норманнский корпус Русселя де Бейля. Это было разнузданное зрелище. Полторы тысячи норманнских всадников составляли не просто толпу рубак, а четыреста пятьдесят боевых «копий», выстроенных по жёсткому канону северной тактики. Само «копьё» было неделимым элементом: в его центре стоял тяжёлый панцирный рыцарь, а его тыл, фланги и запасных коней обеспечивали пешие и конные оруженосцы — такие же голодные, злые и вышколенные профессионалы. Таким образом, весь конный Кулак Бейля насчитывал четыреста пятьдесят полноправных рыцарей в тяжёлых миланских хауберках, а остальную массу составляли их оруженосцы и конные слуги, прошедшие огонь Сицилии. От них веяло опасной силой. Огромные боевые дестриэ рыцарей, укутанные в попоны с геральдическими лилиями, нагло ржали, оглашая окрестности диким рёвом.

Когда Ульрих-старший выстроил своих пикинёров на пирсе, Руссель де Бейль — огромный, рыжий норманн со страшным белым шрамом, рассекавшим его левую бровь до самой скулы, — медленно подошёл к старому графу. Он лениво сплюнул под ноги, прямо на кованый стальной умбон швабского щита, и оглядел обновлённое миланское снаряжение немцев.

— Папа хорошо раскошелился на ваши плоские кольца, франки, — Руссель хрипло рассмеялся, и его ладонь тяжело опустилась на рукоять огромного кавалерийского меча. — Но на Востоке ваши пики будут лишь подпорками для наших палаток, если у Диогена не хватит золота, чтобы оплатить овёс для моих жеребцов. Я согласился на этот поход только потому, что Люциус пообещал мне: греки выкатят нам двойную плату ситонии, как только мы ступим на их каменистую Via Egnatia.

— Мой оклад записан на латинской бумаге, норманн, — сухо оборвал его старый Ульрих, поправляя глубокий миланский коиф на шее. — Мои кнехты пойдут монолитной стеной. А за наши кошельки отвечает казна Святого Престола. Садись на корабли. Нас ждёт Босфор.

Марш латинского левиафана по Via Egnatia — древней римской дороге, прорубленной сквозь дикие ущелья Балкан, — превратился в сокрушительный хозяйственный таран. Люциус де ла Коста, присоединившийся к армии в Диррахии, безупречно разыгрывал карту византийской подозрительности. Прибыв в столицу ромеев, казначей курии предстал перед императором Романом IV Диогеном в прохладном, пахнущем ладаном и дорогим порфиром зале дворца Влахерны вместе с командирами.

Руссель де Бейль и старый граф Ульрих шагнули к порфировому помосту, заставив византийских писцов судорожно прижать к груди чернильницы. Норманнский великан со скрежетом кованых сапог опустился на одно колено, а швабский ветеран хладнокровно склонил голову, обнажив седое темя. Они поочередно вложили свои сухие, узловатые ладони в раскрытые руки Романа Диогена, произнося слова древней латинской клятвы верности — этот жест коммендации обязывал их служить василевсу Мечом до тех пор, пока они едят его хлеб. Император в знак принятия вассалитета трижды коснулся их плеч золотым скипетром, после чего придворные вельможи поднесли наемникам ответные дары: шелковые скарамангии, тяжелые золотые цепи и пергаментную грамоту с вислой свинцовой печатью, закрепляющую за каждым командиром статус коронного стратига со всеми причитающимися окладами.

Диоген, чей страх перед столичной оппозицией Дук рос с каждым днём, заглотил наживку мгновенно. Снаряжение воинов и их грозный вид произвели на василевса сильное впечатление. Люциус развернул перед ним смету латинского корпуса.

— Василевс, этот корпус собран под омофором Святого Петра не для того, чтобы просто воевать в степях, — Люциус говорил тихим, вкрадчивым голосом, а его тонкий палец скользил по строчкам византийского пергамента. — Это твоя личная гарантия безопасности. Швабская стена щитов графа Ульриха и конный таран Русселя де Бейля подчиняются только приказам твоих полководцев. Но этот Кулак требует ежедневного кормления живой монетой.

Диоген, ослеплённый ложной надеждой получить личную гвардию, независимую от греческих стратигов, зычным, громовым полководческим смехом ударил ладонью по столу.

— Я беру их на полное обеспечение империи! — выкрикнул василевс, не глядя на цифры сметы. — Пусть ведомство дрома раздует военный бюджет на этот год. Мне нужны их пики и их кони под Манцикертом. Я спишу венецианским купцам налоги в Галате, чтобы покрыть расходы на их марш!

Люциус низко поклонился, пряча в складках рукавов циничную, ледяную улыбку. Капкан доверия захлопнулся. Василевс собственноручно подписал указ, который запускал весь расчёт на полную мощность.

Пока латинские наёмники мерным, тяжёлым шагом маршировали по каменистым дорогам Фракии, пожирая тонны византийского хлеба, овса и забитого скота, на другом берегу Золотого Рога, в шумных купеческих конторах Галаты, тянулся суровый подсчёт прихода и расхода. Дож Венеции Доменико Сельво развернул свои учётные ведомости.

Механика возврата первого вложения сработала безупречно. Пользуясь указом Диогена, венецианские торговые галеры, заходившие в гавань Константинополя с грузами шёлка, индиго и левантийских специй, почти полностью прекратили платить торговую пошлину — знаменитый коммеркий, составлявший десять процентов от стоимости любого товара. Греческие таможенные чиновники, бледнея от бессилия, лишь ставили свои свинцовые печати на венецианские хартии, занося убытки казны в графу «Военный налог на латинский корпус».

Дож Сельво сидел в каюте своей флагманской галеры, лениво перебирая костяшки счётов. Венеция возвращала свои лиры, потраченные в миланских кузницах мастера Гвидо, с полным чистым возвратом. Каждый съеденный швабским кнехтом фунт византийской муки оборачивался для Республики золотой прибылью от беспошлинного экспорта. Первый вкладчик полностью вышел в плюс и закрепил прибыль ещё до того, как наёмники переправились через Босфор и увидели первого турецкого всадника. Византийские налогоплательщики оплачивали постройку собственного капкана, а латинская Бумага готовилась праздновать свой первый промежуточный триумф на Востоке.

ЧАСТЬ 5. РАЗГОВОР НА ГАЛЕРЕ: РУССЕЛЬ БЕРЕТ «БОГА ЗА БОРОДУ»

Локация: Пролив Босфор, каюта венецианской флагманской галеры. Ночью. Июль 1071 года.

Ночной Босфор дышал обманчивой, тёплой прохладой, густо замешанной на терпком запахе левантийских специй, горячего воска и просмолённой пеньки. Огромная венецианская флагманская галера, пришвартованная у дальних причалов Галаты, тихо покачивалась на тёмной, почти чёрной воде, и маслянистые блики фонарей дрожали на её бортах, словно живое золото.

В глубокой каюте, под тяжёлыми дубовыми палубами, царил душный полумрак, прогретый пламенем трёх массивных восковых свечей, вставленных в кованые латунные шандалы. Воздух здесь был плотным, пахнущим дорогим кипрским вином, пропотевшей кожей и оружейным салом, которым швабские слуги натирали эфесы рыцарских мечей.

За длинным столом, заваленным накладными ведомостями и точными чертежами анатолийских дорог, сидели трое: Люциус де ла Коста, дож Доменико Сельво и норманнский капитан Руссель де Бейль. Люциус сидел неподвижно, сложив сухие пальцы замком на груди. На его лице, как обычно, застыла маска ледяного покоя. Он выдерживал паузу.

Тяжёлая переборка тихо скрипнула, и в каюту, пригнув головы под низкими дубовыми балками, тихо вошли двое ромеев. На них не было парадных золотых одеяний — они кутались в простые, тёмные шерстяные плащи, но под складками ткани отчётливо угадывался дорогой шёлковый шорох скарамангий и тяжёлый металлический лязг чешуйчатых столичных доспехов. Это были Андроник Дука, племянник кесаря Иоанна, и старый провинциальный стратег Иосиф Тарханиот. Греческие вельможи бледнели, их взгляды лихорадочно метались по каюте, задерживаясь на фигуре норманна, от которого веяло дикой, необузданной силой.

— Садитесь, господа, — Люциус едва заметно наклонил голову, указывая костяным стилосом на свободные дубовые скамьи. — Мы можем говорить без византийских метафор.

Андроник Дука оперся руками о край стола, и его холёные пальцы аристократа, украшенные тяжёлыми перстнями с яшмой, мелко задрожали. В его зычном, но надломленном шёпоте плескался яд застарелого столичного страха.

— Корпус Ульриха и твои всадники, Руссель, встали поперёк горла всей нашей партии, — Андроник злобно зыркнул на норманна. — Роман Диоген верит, что купил вашу верность. Он считает вас своей личной цепной стаей, которая раздавит любой бунт во Влахернах. Мы планировали убрать этого каппадокийского выскочку сразу, как только легионы выйдут в Анатолию, но теперь... теперь за его спиной стоит две тысячи ваших воинов в

миланской. Вы лишили нас пространства для маневра. Сколько Святой Престол хочет за то, чтобы ваше Железо ослепло в полях Каппадокии?

Руссель де Бейль медленно опустил ноги со стола, и его кавалерийские шпоры со стальными шипами со скрежетом полоснули по дубовому настилу. Он наклонился вперёд, и его шрам на брови зловеще побелел под лучами восковых свечей. Норманн оскалился в циничной усмешке рейдера, который точно знает, что держит бога за бороду.

— Цена моих «закрытых глаз» — сорок пять тысяч золотых номисм наличными. Живым, полновесным металлом червонной пробы. И это золото должно быть доставлено в мои седельные сумки. А когда вы посадите на трон своего ручного мальчика Михаила VII, оклад моего корпуса возрастает до семи с половиной золотых сольдо на человека в месяц. Всё должно быть разыграно безупречно, чисто и законно, чтобы ни один барон на Западе не смог плюнуть мне в лицо за прямое нарушение присяги василевсу.

Андроник Дука отшатнулся обратно на скамью, его лицо мгновенно стало землисто-серым, а губы затряслись от немыслимого, чудовищного разорения. — Сорок пять тысяч?! Это безумие! Это вычистит все наши родовые подвалы в Каппадокии! Нам придется ободрать золотые оклады со всех монастырских икон в Трапезунде, чтобы набрать столько металла! Вы грабите нас!

— Мы не грабим вас, Андроник, мы определяем цену вашей власти, — Люциус де ла Коста впервые за ночь подал голос, и его ледяной, ровный тон заставил заговорщиков вздрогнуть. Казначей курии медленно пододвинул к ромеям чистый лист латинской бумаги и обмакнул гусиное перо в фиолетовые чернила. — У вас нет выбора. Вы либо платите Русселю его процент живым металлом, либо латинская кавалерия выполнит свой контракт перед Романом. И тогда василевс вернётся с Востока триумфатором, и первое, что он сделает во Влахернах — прикажет выколоть глаза всему твоему роду, Андроник, а ваши поместья отпишет в пользу швабской пехоты. Подписывай отложенный контракт, Дука. Время идёт.

Тарханиот и Андроник переглянулись. В каюте венецианской галеры повисла гробовая, удушающая тишина, прерываемая лишь мерным плеском босфорской волны за бортом. Заговорщики были зажаты в безупречный финансовый капкан Святого Престола. Великолепно вооружённый и очень дорогой латинский корпус, созданный Люциусом, лишил их шанса на тихий кулуарный переворот. Им пришлось покупать свою жизнь за счёт собственного будущего.

Андроник Дука медленно, словно поднимая пудовую палицу, протянул руку, взял стилос и рваным, сочащимся чернилами движением поставил свою подпись на латинской бумаге Люциуса. — Нам понадобится месяц, чтобы собрать монеты по провинциям, — глухо произнёс он, не поднимая глаз. — Золото будет на передовой. Но помни свой устав, Руссель. Когда Тарханиот отдаст приказ — ваши мечи должны смотреть в землю, ты не нарушишь присягу, ты выполнишь приказ своего командира.

— Мой устав — это цифры в долговой книге Люциуса, грек, — Руссель де Бейль со смехом выдернул кинжал из стола и спрятал его в ножны. — Металл на бочку — и моя совесть будет чище, чем риза римского папы. Сделка закреплена.

ЧАСТЬ 6. ЧИСТАЯ СОВЕСТЬ ПОД МАНЦИКЕРТОМ

Локация: Восточная Анатолия, лагерь Хлиатской группировки близ Манцикерта. 19 августа 1071 года.

Выжженная августовским солнцем восточно-анатолийская степь замерла в дрожащем, золотом мареве. Раскалённый воздух плыл и переливался, превращая далёкие каппадокийские скалы в призрачные, колеблющиеся миражи — силуэты древних, забытых богов. В лагере Хлиатской группировки пахло горькой степной полынью, сухой известняковой пылью и терпким дымом кизяка, тлевшего в походных очагах. Латинские наёмники не пели песен и не развлекались костями — всё Железо было проверено, смазано и пересчитано ещё до рассвета. Швабские кнехты графа Ульриха угрюмо сидели на деревянных обозных ящиках, методично вбивая свежие стальные шипы в подошвы своих походных калиг. Ломбардские арбалетчики, укрывшись в жидкой тени от натянутых парусиновых навесов, взводили вороты своих массивных арбалетов, проверяя упругость роговых дуг. Тетива издавала сухой, гулкий щелчок, похожий на удар бича.

Внутри просторной штабной палатки Русселя де Бейля царило зловещее затишье. Клан Дук полностью закрыл свои обязательства по отложенному контракту, подписанному на босфорской галере. Пока полевая армия Романа Диогена медленно шла через горные проходы Анатолии, заговорщики лихорадочно выскребали свои провинциальные подвалы. Накануне ночью три курьера с отрядом охраны на измыленных, хрипящих конях тайно доставили со стороны Трапезунда массивные седельные сумки из толстой воловьей кожи.

Сумки лежали прямо перед Русселем. Норманн потянул за кованую пряжку, и в нос присутствующим ударил тяжёлый, густой аромат — запах растопленного воска, ладанной гари и церковного масла. Руссель запустил руку внутрь свиной кожи и высыпал на медное сукно стола пригоршню монет. Вогнутые золотые номисмы-чашечки были обжигающе горячими от степного зноя. На их краях, прямо поверх чеканного лика Спасителя, запеклись чёрные, жирные пятна шлаковой сажи — следы спешной монастырской переплавки.