Сутана богоборца Том1. Южное кольцо

Стратег Иосиф Тарханиот, сидевший напротив норманна, неотрывно следил за движением его пальцев. Лицо старого византийского военачальника казалось серой маской, под глазами залегли тёмные тени, а ладонь, сжимавшая эфес паразониума, мелко дрожала. Он знал, что в этих сумках ровно сорок пять тысяч номисм — цена, которая полностью вычистила наличное золото его провинциальных поместий.

— Золото доставлено, Руссель, — Тарханиот хрипло закашлялся, утирая губы шёлковым платком, который пах сулемой. — Дуки закрыли свой долг. Твой контракт перекуплен. С этого мгновения ты подчиняешься моим приказам беспрекословно, а твой оклад возрастает до семи с половиной сольдо.

Руссель де Бейль поднёс одну запятнанную монету к губам, прикусил зубом мягкий, податливый металл, проверяя пробу, и цинично улыбнулся. Золото отозвалось тонким, чистым хрустальным звоном. — Моя совесть всегда чиста, стратег, когда она весит ровно сорок пять тысяч номисм.

Латинский корпус ослеп.

Стратег Иосиф Тарханиот медленно поднялся со своего места. Его чешуйчатый доспех отозвался сухим, глухим лязгом, похожим на скрежет цепей. Он подошёл к выходу из палатки и резко отдёрнул полотняный полог. В глаза ударил ослепительный, режущий свет анатолийского солнца.

Там, в трёх верстах к востоку, степь уже закипала от лёгкой конницы султана Алп-Арслана. Десятки тысяч сельджукских всадников кружили вокруг византийского авангарда, взбивая копытами плотные тучи известняковой пыли, сквозь которую не было видно неба. Воздух звенел от заунывного воя турецких рожков и монотонного грохота литавр. Ромеи выстраивали свои полки. Начиналось главное сражение всей кампании.

В палатку вошёл старый граф Ульрих, его лицо под кавалерийским коифом было мокрым от пота, а от хауберка шёл резкий запах раскалённого на солнце железа. — Нам пора разворачивать строй, стратег! — хмуро бросил немец. — Сельджуки зажимают левое крыло. Мои кнехты стоят в первой линии, арбалетчики взводят свое оружие. Ещё полчаса — и кочевники сомнут пехоту!

Тарханиот повернулся к нему. На его лице не было ни капли воинского азарта — только ледяная пустота чиновника, выполняющего письменное предписание. Он вытащил из-за пояса официальный императорский свиток с личной печатью командующего Хлиатской группировкой и развернул его перед швабом. Пергамент сухо хрустнул.

— Капитан Ульрих. Капитан де Бейль. Как ваш законный военачальник, я отдаю официальный воинский приказ. Всем латинским силам... свернуться. Не вступать в бой. Начать немедленное отступление на запад, к Мелитене.

Ульрих-старший опешил, его рука судорожно сжала ясеневое древко пики. — Что?! Отступать?! Но Диогена там режут в центре! Это предательство, стратег! Наш рыцарский долг...

— Твой долг, граф, велит тебе подчиняться приказам твоего военачальника, — Руссель де Бейль хладнокровно поднялся позади него. Его огромная ладонь, пахнущая церковной гарью от только что пересчитанных монет, тяжело опустилась на плечо шваба. Плоские гранёные кольца его миланского хауберка шуршали с сытым, змеиным звуком. — Мы — наёмники. Мы не нарушаем присягу Диогену. Мы просто выполняем прямой, законный приказ стратега Тарханиота. Сворачивай строй, старик. Пусть греки сами разбираются со своими внутренними счётами.

То, что произошло дальше на равнине под Манцикертом, было не битвой, а монументальной катастрофой, устроенной латинскими Чернилами. Двести пятьдесят швабских кнехтов графа Ульриха синхронно подняли свои длинные ясеневые пики вертикально вверх. Ломбардские арбалетчики, не сделав ни единого выстрела в сторону турецких рядов, подхватили свои тяжёлые ростовые щиты, закинули их за спины и стройными, мерными рядами двинулись на запад, прочь. Полторы тысячи норманнских всадников Русселя де Бейля шли шагом, замыкая этот парадный арьергард. От них веяло равнодушной железной силой — их огромные дестриэ сытно фыркали, а рыцари даже не обнажали мечей. Они уходили, унося в седельных сумках золото с гарью от икон, полностью оголяя тыл ромеев.

В эту же секунду оплаченный Дуками хаос парализовал остатки византийских легионов. Разведка ромеев мгновенно «ослепла» — гонцы с приказами исчезали в известняковой пыли, связь между флангами была полностью разорвана. Увидев уход латинян, Андроник Дука, командовавший пятитысячным арьергардом империи, цинично развернул свои знамёна и объявил войскам, что василевс погиб, увлекая за собой лучшие резервные полки Фракии. Центр византийской армии оказался полностью оголён и зажат в железные клещи сельджукской конницы.

Император Роман IV Диоген остался один на один с наступающей лавиной кочевников. Окружённый сужающимся кольцом преданных, умирающих гвардейцев, он метался посреди кипящего ада на своём израненном, тяжело дышащем коне. От шкуры животного разило горячей кровью и запёкшимся потом. Диоген кричал, его зычный полководческий голос срывался на хрип, он призывал латинских наёмников, которым ещё месяц назад лично списал все налоги в Галате. Но его крики тонули в победном рёве турецких рожков и свисте костяных стрел, которые сплошным дождём засыпали его гвардию. Каппадокийский лев дрался с отчаянием обречённого.

Его раненого дестриэ сбили с ног точным копейным ударом. Василевс с грохотом рухнул на сухую, известняковую землю. Его роскошный пурпурный плащ был изодран в клочья, парадный шлем с золотым орлом слетел, а лицо было залито кровью из рассечённого лба, заливавшей глаза. Он отбивался коротким мечом до тех пор, пока турецкие всадники не прижали его щитами к раскалённым камням степи. Стратега-солдата, преданного собственными министрами на венецианской галере, грубо сбили с ног, выкрутили руки и намертво связали сыромятными ремнями, которые мгновенно въелись в его запястья до кости. Великая империя ромеев была уничтожена в этот полдень не турецкой сталью, а собственными чиновниками, пока латинский корпус продолжал свой марш на запад.

ЧАСТЬ 7. АНАТОЛИЙСКИЙ ДЕФОЛТ

Локация: Анатолия, укреплённый лагерь латинского корпуса под Анкарой. 1073 год.

Сухой, ядовитый ветер из глубин Фригии гнал по каменистому плато Анкары тучи серой известняковой пыли, которая хрустела на зубах, забивалась в сочленения доспехов и въедалась в поры кожи. В штабной палатке Русселя де Бейля пахло овечьим жиром, прокисшим вином, дёгтевым варом и застарелым конским потом. Рыжий норманн сидел на походном сундуке, заваленном ворохом списанных пергаментных свитков и накладных ведомостей. Его огромная ладонь, покрытая мозолями от тяжёлого меча, лениво водила пальцем по строчкам снабжения, которые зачитывал ему престарелый ломбардский клирик брат Бернард.

Руссель хмуро разглядывал смету шорников: для починки разбитых в марше высоких кавалерийских сёдел срочно требовалось тридцать воловьих шкур хорошего дубления, ящики пчелиного воска для натирки подпруг и мили просмолённого пенькового каната для увязки обозных телег. Ломбардские арбалетчики, чьи ростовые щиты рассохлись от азиатского зноя, требовали ситонию высшего разряда — пшеничную муку тонкого помола и оливковое масло, иначе грозили повернуть свое оружие против греческих интендантов.

— Нам нужен новый платёж, Бернард, — Руссель раздражённо отшвырнул свиток со снабжением, и пергамент с сухим хрустом покатился по столу. — Мы раздули этот контракт на галере до семи с половиной золотых сольдо на человека не для того, чтобы мои дестриэ дохли от бескормицы посреди этой Богом забытой фригийской пустыни. Моё войско огромно, и оно хочет жрать живой металл, а не читать императорские грамоты. Где курьеры из Константинополя?

— Прибыли, капитан, — брат Бернард кивнул на вход в палатку. — Только что сгрузили сумки с мулов.

Тяжёлый полог откинулся, и двое испуганных греческих писцов из ведомства дрома, пошатываясь от усталости, внесли в палатку и с глухим звуком опустили на стол массивный кожаный мешок, опечатанный личной свинцовой буллой министра Никифорицы.

Рядом стоял молодой Райнхард. Его пальцы, привыкшие к точному весу миланской стали, лениво перебирали плоские звенья хауберка, извлекавшие из темноты сухой, змеиный шорох.

— Вытряхивай мешки, Бернард, — Руссель, не глядя, швырнул кинжал в столешницу, и лезвие с глухим звенящим звуком вонзилось в дерево. — Посмотрим, как пахнет благодарность этого мальчишки Михаила VII Дуки.

Старый ломбардец торопливо развязал сыромятный шнурок и с тихим, шуршащим звуком вывалил на стол гору новеньких, блестящих византийских номисм-чашечек. Золото сияло под лучами солнца, пробивающимися сквозь прорехи парусины, ослепительно и ярко. Но брат Бернард не спешил заносить сумму в учётную книгу. Он замер, нахмурившись, а затем медленно протянул сухую, испачканную чернилами руку и взял одну из монет двумя пальцами.

— Что-то не так, капитан, — тихо произнёс клирик, поднося монету к самому носу. — Понюхай металл, Руссель.

Норманн раздражённо хмыкнул и, наклонившись, взял монету. — Золото как золото. Блестит, как лысина латеранского аббата.

— Нет, — вмешался Райнхард, делая шаг вперёд. Его фанатичный взгляд мгновенно зацепился за странный, едва уловимый оттенок. — Настоящая номисма Мономаха или Диогена имеет глубокий, густой червонный цвет. Она блекнет на солнце, но сохраняет маслянистую плотность. А эта... эта монета отливает неестественной, ядовитой желтизной. Слишком яркая. Почти белёсая на краях.

Брат Бернард молча полез в свой дорожный сундучок и достал оттуда старую, потемневшую от времени номисму эпохи Константина Девятого — эталонный, полновесный золотой гистаменон, который он хранил как личный резерв. Он положил обе монеты на ладонь Русселя.

— Почувствуй их природу, Руссель, — Бернард придвинул к норманну портативные латунные весы. — Настоящая номисма-чашечка — это купол Небес. Она тонкая, но когда ты берёшь её пальцами, она кажется тяжёлой, весомой, она холодит кожу, потому что золото — плотный металл. А теперь взвесь то, что прислал тебе Никифорица из Константинополя.

Руссель де Бейль взвесил обе монеты на весах. Его лицо медленно начало наливаться багровой, яростной кровью. Новая монета оказалась легче старой.

— А теперь самый главный тест, капитан, — Бернард аккуратно взял старую монету за край и с лёгким щелчком подбросил её вверх.

Золото отозвалось в душном пространстве палатки удивительным — хрустальным, долгим и невероятно чистым, звенящим звуком, который держался в воздухе несколько секунд. Это был звук абсолютной, незыблемой полновесности империи.

Затем Бернард поймал её и точно так же подбросил новую монету Михаила VII.

Вместо хрустального звона воздух прорезал сухой, дребезжащий, надломленный хлопок, похожий на удар дешёвой медной плошки о могильный камень. Звук мгновенно оборвался, оставив после себя лишь фальшивую, пустую тишину.

— Вот гниды... — выдохнул Руссель де Бейль, и его шрам на брови побелел. — Они подмешали медь! Они разбавили золото серебряным ломом и латунью! Они платят моей латинской кавалерии гнилой монетой!

— Это разорение, капитан, — брат Бернард хладнокровно вернул весы в сундук и закрыл свою учётную книгу с сухим, хлопающим звуком. — В Константинополе больше нет золота. Дуки выскребли свои подвалы, чтобы оплатить наш уход под Манцикертом, а теперь их кладовые пусты. Они начали портить монету. На рынках Галаты за одну старую номисму дают уже четыре этих медных четвертака. Наша реальная плата сократилась вчетверо. Нам платят воздухом.

Руссель резко поднялся, опрокинув дубовую скамью. Его тяжёлый кулак с грохотом обрушился на кучу испорченных монет, отчего они брызнули по углам палатки, словно сухая шелуха.

— Раз платить нечем — я объявляю Анатолию своей вотчиной! — прогремел Руссель, и его зычный голос заставил испуганных греческих писцов втянуть головы в плечи. — Я забираю Анкару за долги…

ЭПИЛОГ. ТОРЖЕСТВО ЧЕРНИЛ

Локация: Рим, Латеранский дворец, личный архив казначейства. Конец 1073 года.

Сухой, дребезжащий хлопок порченой византийской монеты, оборвавшийся в дорожной пыли под Анкарой, за пятьсот миль к западу отозвался едва слышным шорохом архивного пергамента.

Сырость римской зимы густой холодной изморозью оседала на массивных порфировых колоннах Латеранского дворца, просачиваясь сквозь узкие оконные проёмы. Бруно де Верона вошёл в кабинет казначея курии медленно, словно неся на плечах всю тяжесть двухлетней анатолийской кампании. Он устало сбросил на пол дорожный плащ, с подола которого на каменные плиты посыпалась сухая известковая пыль итальянских дорог.

На массивном рабочем столе камерария Люциуса де ла Коста ровными стопками лежали панические, с размазанными от спешки чернилами письма из Константинополя. Новые хозяева истощённого клана Дук, посадившие на престол слабовольного Михаила VII, умоляли Рим о спасении. Они лихорадочно сообщали, что наёмники Русселя де Бейля рвут контракты, грабят приграничные фемы и силой забирают землю за долги, пока сельджукские всадники безнаказанно выжигают восточные житницы империи.

Люциус даже не поднял головы от документов. Его худые, бледные пальцы, испачканные на кончиках въевшимися чернилами, бережно и методично разглаживали плотную переводную грамоту на десять тысяч золотых номисм. Это была чистая прибыль Святого Престола, переведённая дожем Доменико Сельво через торговые конторы Галаты. Казначей курии поднял глаза на Бруно, и в их глубине застыл холодный, абсолютно неподвижный триумф расчёта.

— Ты думал, мы помогали этим греческим заговорщикам, Бруно? — Люциус мягко, почти сострадательно улыбнулся, и его тихий голос прозвучал под каменными сводами скриптория как окончательный приговор. — Нет, мой друг. Мы просто заставили их купить собственную смерть. Они уничтожили императора Романа Диогена своим же монастырским золотом. А тот неподъёмный залог, который Руссель вытряс из них на босфорской галере, и повышенный оклад в семь с половиной сольдо, который мы им навязали через наёмников, выскребли их провинциальные подвалы дочиста. Они дошли до предела, Бруно. Они начали плавить медь в лик Пантократора на своих монетах. Их власть рухнула в яму собственного подлога. Добавь к этому почти полную отмену пошлин для дожа.

Люциус медленно поднялся со своего резного кресла и подошёл к огромному окну, за которым в сыром зимнем тумане плавились и угасали серые башни Рима.

— Теперь Византийская империя — это нищий, парализованный калека, навсегда лишённый Анатолии, хлеба, воинов и латинских мечей. До полного торжества нашего нового порядка оставался один шаг. Очень скоро их следующий василевс придёт к престолу Святого Петра на коленях, умоляя о защите. Он отдаст нам свою церковь, признает наш примат и подпишет для Венеции Золотую буллу о беспошлинной торговле в Леванте. Эта бумага высосет остатки их власти без единого удара латинского меча.

Глава 4

«Ибо слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные».

ПРОЛОГ. БЕЗЗВУЧНАЯ КАЗНЬ

В начале января Папа Григорий VII подписал указ об Интердикте, полностью отлучив германского короля Генриха IV от Церкви и расторгнув все присяги его подданных. Отрезанное от римского серебряного оборота Германское королевство было слишком огромным, чтобы контролировать его из Латерана, и Машина Счета требовала верного свидетельства на местах. Бруно де Верона развернул свой теневой фискальный стан в приграничном лотарингском аббатстве Святого Арнульфа. Отсюда, со стыка торговых путей Рейна, Новая Вертикаль вела тотальный досмотр счетов онемевшего государства.

Вместе с Бруно на север шел целый отряд папских легатов — суровых, неподкупных служителей курии, снабженных чрезвычайными каноническими полномочиями. Пока Бруно контролировал движение вестовых путей, эти клирики в черных дорожных сутанах выступали живыми весами канонического права, перед которыми ломалась спесь местных судей. Методы Бруно и его легатов были педантичными и сухими. Каждое утро монастырские писцы выкладывали на его верстак отчеты от сорока тайных агентов — куриальных нотариусов и бродячих монахов, разосланных по ключевым землям Германии. Бруно лично отмерял меру бойкота: на засаленном дубовом столе перед ним лежала массивная стальная печать курии. Тяжелый круглый штамп со скрещенными ключами Святого Петра и надписью «Интердикт» макался в кипящий багровый сургуч. Этим клеймом Бруно метил купеческие хартии, долговые письма и подорожные грамоты тех баронов, что нарушали блокаду и продолжали слать серебро в Гослар. Бумага, меченная его сургучом, мгновенно теряла законную силу на рынках Венеции и Ломбардии, превращаясь в мусор.

В середине января Бруно и легаты тайно прибыли в Майнц, дабы лично проверить прочность фискального заслона. На заброшенной мельнице у крепостной стены он встретился с колеблющимся швабским магнатом — бароном фон Вальденом. Барон, рослый тевтон, нервно мерил шагами земляной пол. В его хриплом шепоте смешались феодальная гордость и страх перед адским пламенем.

— Мои амбары забиты шерстью, итальянец, а налоги Гослара никто не отменял, — фон Вальден жестко ткнул пальцем в грудь Бруно. — Мой суверен Генрих требует щитовой сбор серебром за этот месяц. Я давал присягу Салическому дому на Библии! Если я запру ворота своего замка перед королевскими сборщиками, Генрих придет с хоругвями и выжжет мой донжон дотла. Ваше римское проклятие не защитит мои стены от его таранов!

Бруно даже не коснулся рукояти спату. Он медленно извлек из кожаной сумки пергаментный свиток Великой Коменды, скрепленный багровой сургучной печатью, и хладнокровно выложил его на мельничный жернов. Вперед шагнул старший легат отряда, развернув канонический кодекс.

— Твои стены рухнут без нашей помощи, барон, если у тебя закончатся деньги на оплату кнехтов, — ровным, леденящим тоном ответил Бруно, и его взгляд под капюшоном был неподвижен. — Посмотри на этот устав. Король Генрих отлучен нашей буллой от Церкви, а это значит, что твоя присяга на Библии официально расторгнута Самим Творцом. Ты больше ничего не должен Гослару перед лицом Неба. Если ты выплатишь Генриху хотя бы один денарий, венецианские поверенные на Риальто утренней почтой арестуют все твои торговые доли в Ломбардии. Твоя шерсть сгниет на складах Майнца, потому что ни один купец Ойкумены не примет долговое письмо, меченное моим штампом. Что весит больше на твоих весах, фон Вальден — призрачный гнев короля-должника или полное разорение твоего рода?

Барон замер. Его огромная рука бессильно опустилась с эфеса меча на холодный камень жернова. Логика звонкой монеты и Бумаги была безжалостной: Святой престол ломала феодальные вассальные присяги.

Спустя два дня на заснеженном тракте под Вормсом Бруно и его отряд легатов лично наблюдали, как Бумага останавливает выплату податей. Из тумана выполз тяжелый обоз из двадцати телег, груженных отборным зерном — продовольственный налог, собиравшийся для Гослара. Обоз сопровождал вооруженный отряд королевских министерялов. Но дорогу им, прямо у каменистого речного брода, перекрыл заслон местного епископа, верного курии.

Легаты в строгих темных рясах выстроились цепочкой на тракте, не обнажая оружия. Старший из них просто поднял над головой пергамент с папской буллой. Когда начальник министерялов попытался продвинуть коня вперед, его собственные кнехты — простые швабские смерды, ослепленные страхом перед папским проклятием, — отказались подчиняться приказу. Они побросали вожжи, спешились и упали на колени прямо в грязный придорожный снег, истошно молясь и заслоняя лица руками от святотатственного груза. Ведомство королю уступила силе веры. Телеги повернули назад, и зерно поехало обратно в закрома мятежных монастырей Лотарингии.

Две недели спустя. Рим, Латеранский дворец.

Сырость римской зимы изморозью оседала на архивных стеллажах, когда Бруно вошел в кабинет Люциуса де ла Коста. На его кожаном колете застыла бурая речная грязь дорог. Поздоровавшись, начальник разведки выложил на сукно конторского стола две плотные пергаментные ведомости.

— Я завершил досмотр счетов Рейна, Магистр, — Бруно снял промерзшие перчатки и присел к переносной жаровне. — Вот реестры лояльных Престолу вассалов и списки отступников, кои продолжают держать сторону Салического дома. Блокада держится строго по канонам.

Люциус аккуратно, сухими пальцами разгладил пергамент. На левом листе под заголовком «Обновленный фискальный реестр» выстроились десятки имен швабских и баварских герцогов, заперших ворота перед королевскими сборщиками. На правом листе «Изъятые из Коменды» сиротели всего три имени мелких франконских лордов, чьи торговые книги на Риальто Бруно уже опечатал.

— Три имени... Идеальный баланс, Бруно. Интердикт остановил подати Салического дома. Королевская казна в Госларе пуста, а бароны Рейна отказываются обнажать мечи, покорно склонившись перед святым престолом . У Генриха IV больше нет золота на оплату подков. Мы выдержим паузу, Бруно. Этому гордому юноше просто некуда больше идти — весь его земной удел перечёркнут чернилами курии, и скоро он приползет к воротам Каноссы сам.

ЧАСТЬ 1. Онемевшее царство

Мертвая, леденящая тишина сковала германские земли вдоль раскатанного санями, забитого серым льдом русла Рейна. Январь тысяча семьдесят шестого года от Рождества Господня принес в пределы империи не только яростные метели, но страшное, невиданное проклятие, исходившее из Латеранского дворца. По воле Папы Григория VIIнад страной был провозглашен Интердикт.

В то утро старый Ульрих-старший, чьи виски давно побелели от седины и лагерного дыма, ехал во главе своего скромного отряда к воротам Майнца. Рядом с ним, кутаясь в колючие суконные плащи, молча держали поводья его сыновья — Райнхард и Готтфрид, а позади угрюмо трусили четверо верных оруженосцев. Лошади мерно переставляли копыта по звонкому от стужи насту, их ноздри выбрасывали густые хлопья пара, но привычного, утреннего колокольного перезвона, веками оглашавшего долину, рыцари так и не услышали.

Подъезжая к собору Святого Мартина, Ульрих осадил своего дестриэ. Великие дубовые врата храма стояли наглухо заколоченными накрест толстыми еловыми брусьями. На стыке досок зловещим багровым нарывом застыла массивная сургучная печать папского легата со скрещенными ключами Святого Петра. Вокруг собора, прямо в сугробах, стояла на коленях толпа простых мирян — лавочники, кузнецы, бледные женщины с младенцами на руках. Они не плакали, они безмолвно и истово крестились, глядя на заколоченный портал. Мир словно ослеп и оглохОдним росчерком пера Церковь вычеркнула империю из лона христианского мира.

— Что это, отец? — тихо, сдерживая дрожь в голосе, спросил пятнадцатилетний Готтфрид, почему они не отпирают собор? Сегодня ведь день Святого Агния.

Ульрих-старший мрачно сплюнул под копыта коня, его лоб нахмурился а щеки слегка побагровели.

— Это Интердикт, сын мой, — глухо отозвался граф. — Казнь без пролития крови. Рим закрыл небо над нашей землей. Если ты умрешь сегодня — тебя зароют в придорожной канаве, аки шелудивого пса, без молитвы и отпевания. Храм пуст, потому что наш король Генрих посчитал, что его Меч сильнее чернил клириков. И теперь мы все платим по его счетам.

К полудню маленький отряд въехал на рыночную площадь Майнца. Обычно бурлящий, шумный торговый двор, где швабские купцы яростно торговались с ломбардскими менялами из-за цен на шерсть и венецианский шелк, ныне напоминал канун Страшного суда. Торговые ряды были полупусты. Лавочники угрюмо сидели на окованных железом сундуках, не распаковывая тюки.

В центре площади у каменного колодца кричал, размахивая руками, местный цеховой староста — мастер-сукновал Ганс. Его лицо было красным от стужи и гнева, а вокруг него толпились министерялы и городские кнехты.

— Как торговать, граф?! — завидев Ульриха, закричал Ганс, хватая его дестриэ за уздечку. — Ростовщики из Галаты и венецианские поверенные, что сидят на Риальто, утренней почтой прислали отказ! Они расторгли все наши купеческие долговые письма! Наша Коменда расторгнута! Ломбардцы пишут, что раз наш король отлучен от Церкви, то и клятвы на договорах более не имеют законной силы перед Богом! Сукно гниет на складах, а швабские купцы требуют вернуть залоги!

Райнхард Ульрих, чей ум за последние годы привык мыслить категориями миланских кузнечных смет, резко подался вперед в седле:

— Они душат серебряный оборот, отец. Престол бьет не по коннице Генриха, он душит торговое устроение империи. Без венецианских расчетов наши купцы — должники. Они не смогут заплатить королю щитовой сбор.

Старый граф Ульрих-старший молча выслушал крики торговцев, круто развернул коня и выехал на гребень холма, откуда открывался вид на серую, замерзшую ленту Рейна. Великое и могучее онемевшее царство, созданное Чёрным кайзером, рушилось без единого удара меча.