Манипулятор. На разрыве страстей

— Да я сам не понял, — и он сказал правду. Он только больше мучал себя вопросами, но вся эта загадочность ему очень понравилась. Ему стало невыносимо интересно.

Вскоре на кухне появились ещё ребята. Лёша подошёл к Вере и предложил ей встретиться на следующий день вдвоём и обсудить ситуацию в компании и то, о чём она говорила.

Время не щадило ребят. Терпение перерастало в колкости, оскорбления или равнодушие. Каждый хотел, чтобы вопрос решился. Но никто ничего не хотел для этого делать.

Вера с Лёшей встретились вечером. Она расспрашивала его об отношении к Ксюше, о дальнейших планах.

Они подошли к одиноким качелям, которые стояли посреди спокойного, почти застывшего двора. Небо уже потемнело, но не до черноты — до густой синевы, в которой ещё угадывались облака. Впереди, за редкими домами, виднелся парк — он казался тёмным и густым, как лес из детских страшилок.

— Я будто пытаюсь понять… Что мне делать? Терпеть или бороться? А может, просто ждать? А что, если я её правда уже не люблю? А если люблю? Наши отношения не покажешь даже в российском сериале. Я Филипп Кэри. У меня нет столько терпения… И столько опыта. — Лёша был максимально доволен, когда говорил о проблеме. Ему закралось чувство, что в этот момент ему приходит решение. А может, он, сам того не понимая, просто хотел выговориться.

— А у неё нет венерички, — сказала Вера, понимая, что Лёша пытается сравнить Ксюшу с Милдред.

— Тоже верно.

— Расскажи мне про Филиппа. Чем всё закончилось?

— Да ничем толком. У него был выбор: либо жить с прекрасной девушкой, которую он не любил так горячо, но всё равно восхищался ей и гордился, либо осуществить свою мечту и уплыть путешествовать по миру. Он выбрал первый вариант.

— Может, тоже выберешь?

— Был бы у меня выбор…

— Он есть всегда. У тебя хорошие друзья, готовые всегда тебя выручить. Семья воспитала тебя хорошим человеком, что уже немало. Конечно, не все люди будут это ценить, в меру своего опыта. Но ведь есть те, кто это ценит. И показывает тебе это. А ты просто не замечаешь… Соня всё время была рядом с тобой. Всё время переживала за тебя, пыталась помочь или просто сделать лучше. Может, тебе не нужна эта Милдред? Что было бы с Филиппом, если бы у них получились отношения?..

— Тоже венеричка…

— Лёша! Я говорю, присмотрись к Соне. Может, тебе она нужна? Может, с ней ты будешь счастлив?

Шутки он говорил не думая, но всегда, когда его сердце разрывалось, в кругу людей он шутил очень некстати. Наверное, это была его защитная реакция.

— Она очень хорошая. Она невероятно красивая. Но… Я не могу. Куда деть любовь, пусть она и отравлена уже змеёй петросянской. Но она ведь есть. А если сойтись с Соней через силу, то разве это справедливо? Это даже оскорбительно, по-моему. У Филиппа как будто всё было своевременно. А у меня вовсе не так. Я должен прожить сперва свои печали.

— Соня не дождётся тебя. Пока ты топишь себя в своих мыслях о «люблю — не люблю», девочки будут жить, им совсем не в радость будет видеть твоё кислое лицо. — Она говорила спокойно, но строго. Это была правда, которой он был благодарен. И он верил ей. Потому что у самого мысли были не настолько убедительны.

— Я думаю, мне нужно всего несколько дней, чтобы прожить это. Давай поговорим об этом позже. Я ведь педант. Я должен разложить всё по полочкам у себя в голове. Тогда я буду чувствовать себя лучше. А ты, Вер, правда мне очень сильно помогаешь.

Их вид был уникален. Они смотрелись будто аристократы, которые обсуждают бренность всего сущего на холодном ветру, который трепал её аккуратно уложенные волосы и его пальто, единственное пальто в их округе. Вера была одета опрятно, дорого и строго, а её макияж был безупречным, как у женщины, которая знает, что на неё смотрят.

Они дошли до магазина.

— Лёша, займи мне на бананы, — в своих просьбах Вера пыталась прибавить нежности в голосе и глазах, чтобы выглядеть милее. Не потому, что боялась отказа, а скорее, чтобы в моменте просьбы чувствовать себя комфортно, по-женски.

— Конечно, — денег у него было, что только на эти бананы и хватит. Но он не жалел, ведь сейчас ему ничего не нужно, а потом у него будут уже другие деньги.

Когда они разошлись по домам, Лёша вдруг вспомнил свою мантру.

«Когда же мой звёздный час? Когда мне нужно вступать в бой? Когда я смогу проявить свою неотразимость? Я не хочу устать в суете ненужных проблем и мусора, бессмысленно придуманных людьми. Когда всё будет так, как надо? Когда…» — Он думал обо всём. Ксюша… Соня… Как много всего, что не зависит от него. Ему это было ново, потому что считал себя важным в их историях. И он был таковым, просто не пытался ставить себя в той позиции, исходя из их миропонимания. Он думал долгие часы. Остановил себя только сном.

Глава 8. Война и мир

После той встречи у Веры прошло два дня. Лёша почти не выходил из дома. Он смотрел в потолок, листал телефон и пытался понять, почему всё пошло не так.

В пятницу вечером Дима написал: «Приезжай, заночуем у меня. Родителей нет». Лёша ответил: «Еду». Ему хотелось отвлечься. Или хотя бы не быть одному.

Когда Лёша приехал, Дима уже настроил телевизор, подключил его к компьютеру. Они уселись на диван и включили первую серию. В комнате было темно, только экран освещал их лица. Лёша старался смотреть, следить за сюжетом, но мысли всё время уходили в сторону. Он видел лица актёров, но слышал голос Ксюши. Он пытался запомнить диалоги, но в голове крутились слова, которые Соня сказала ему в последний раз.

К середине второй серии Дима встал, чтобы сделать чай.

— Ты как? — спросил он, даже не глядя на Лёшу.

— Нормально, — ответил Лёша. Но голос прозвучал так, будто он сам не верил в это.

Дима вернулся с кружками и сел рядом. Сериал пошёл дальше, но Лёша вдруг понял, что не помнит, о чём была первая серия. Ничего не отложилось в голове.

— Дима, — сказал он, глядя в кружку. — Я хочу тебя спросить.

— Да, — ответил Дима, не отрываясь от экрана.

— Ты заметил, что Ксюша меня избегает?

Дима перевёл взгляд с телевизора на Лёшу, потом снова на экран.

— Не знаю, не слежу, — ответил он безразлично.

— А Соня?

Дима пожал плечами.

— Они просто закрылись, — сказал Лёша, будто сам себе. — Я не понимаю, что я сделал. Я же был таким же, как всегда. Ну, кроме того, что грустил. Но я не мог притворяться.

Дима ничего не сказал.

— Я просто устал, — продолжил Лёша. — Но они, кажется, восприняли это как личное оскорбление.

Он замолчал. Сериал продолжался. Лёша смотрел на экран, но его мысли были далеко. Он думал о том, как Ксюша смотрела на него в тот день у Веры — как она смотрела и не подходила. Он думал о том, как Соня вдруг стала холодной, хотя раньше она пыталась его вытащить. И всё это теперь казалось ему странным, неправильным.

— Я считаю это нечестным, — сказал он наконец.

Дима повернулся к нему.

— Что нечестно?

— То, что они не хотят меня понимать, — ответил Лёша. — Когда я был в апатии, они могли бы просто быть рядом. А они ушли.

— Может, они не хотели уходить, — сказал Дима. — Может, они не знали, как тебе помочь.

— Они могли бы спросить, — резко ответил Лёша. — Они могли бы сказать: «Что с тобой?» А не просто отвернуться.

Дима помолчал.

— А ты мог бы им сказать.

Лёша замолчал. Он чувствовал, что Дима прав, но ему было тяжело с этим согласиться.

— Может, я не умею просить о помощи, — сказал он тихо.

— Ну так научись, — ответил Дима.

— Я не знаю, что мне делать, — сказал он.

— Ничего. Просто живи. Не пытайся быть тем, кого они хотят видеть. Будь собой. Если они поймут — хорошо. Если нет — их потеря.

Лёша не ответил. Он думал о том, что Дима никогда не был строгим, но сейчас говорил ему правду. Прямую, простую, без утешений. Он говорил так, будто это было очевидно. И Лёша вдруг почувствовал, что ему становится чуть легче. Потому что он хотя бы признал её вслух.

Они легли. Дима уснул быстро, а Лёша ещё долго лежал в темноте, глядя в потолок и чувствуя себя так, будто его вырезали из того круга, который он считал своим.

Он думал о Ксюше, об Соне. Он хотел, чтобы они поняли его. Но он понимал, что, возможно, они просто устали ждать, когда он станет прежним. Он не знал, сможет ли он когда-нибудь быть прежним. Или ему нужно стать совсем другим.

На уроке немецкого Лёша сидел на своём обычном месте — у окна, второй ряд. Рядом с ним, как всегда, была Соня. Так было с самого начала, с первого урока, когда она первой заговорила с ним, когда её взгляд искал его, а он тогда почему-то отворачивался. Он вспомнил это сейчас, сидя за партой, и ему стало не по себе.

Учительница что-то объясняла у доски, ребята отвечали. Лёша повернулся к Соне и решил пошутить — просто чтобы проверить, как она отреагирует.

— Вы сегодня, девушка, будто картавить вздумали? — сказал он тихо, с улыбкой. — Как ваши дела? Есть какие-нибудь тайны, которые вы готовы доверить вашему соседу?

Она улыбнулась, но не повернулась к нему. Взгляд её был устремлён на доску, будто там происходило что-то очень важное.

— Всё хорошо, — ответила она коротко.

— Прямо всё-всё? — не унимался он. — А мне казалось, что вы, фрау Соня, последнее время какие-то загадочные. Или это просто у меня воображение разыгралось?

Она покачала головой, но так и не посмотрела на него.

— У тебя просто воображение, — сказала она.

Он хотел сказать что-то ещё, но увидел, как она отодвинулась чуть дальше к краю парты. Она не смотрела на него. Она делала вид, что слушает учителя, но Лёша видел — она не слушает. Она просто избегает его взгляда.

И он вдруг вспомнил, как всё начиналось. Как она сидела и улыбалась ему, как он чувствовал её взгляд на себе. Тогда он отводил глаза. Теперь она отводила. И он почувствовал себя так, как будто время сжалось в пружину, и она разорвалась.

— Соня, — сказал он тихо, — ты чего?

— Я на уроке, Лёша, — ответила она, всё ещё глядя вперёд. — Хватит меня отвлекать.

Он замолчал. Её голос был спокойным, ровным, но в нём была стена. Он почувствовал себя школьником, который пришёл не вовремя. Он отвернулся к окну и смотрел на улицу, пока учительница снова начала что-то объяснять.

Он думал о том, как всё изменилось. Как они сидели здесь же, когда он ещё не знал, как с ней говорить. Как она улыбалась ему, когда он не смотрел на неё. Теперь он смотрел на неё, а она улыбалась только преподавателю и одноклассникам. И в этом была какая-то несправедливость, которую он не мог объяснить. Он не сделал ей ничего плохого. Он просто устал. И она это заметила. Но почему она решила, что его усталость — это её вина?

Он смотрел на доску, но не видел её. Он чувствовал, что Соня сидит рядом, но она была далеко, как никогда раньше.

— Ты обиделся? — вдруг спросила она.

— Нет, с чего бы, — пытался он ответить ровным голосом, но получилось очень скверно.

— Да ладно тебе, не обижайся, — слегка ткнула она его по плечу.

Он снова замолчал. Снова не мог сказать ни слова от внутренней обиды. Будто на него опять напала апатия, будто они с Соней снова поменялись ролями. Уроки закончились. Лёша пришёл домой и выдохнул, что хоть дома не ломает голову о том, как правильно надо жить.

Через несколько дней после уроков Лёша встретил Веру. Она сама написала ему: «Выходи, погуляем». Ему казалось, что она, как и раньше, сможет объяснить ему то, чего он не понимал. Они шли по парку, ветер трепал её волосы, она говорила о чём-то своём, а Лёша слушал, стараясь отвлечься от мыслей о Ксюше и Соне.

— Ты чего такой кислый? — спросила она вдруг, останавливаясь.

— Устал, — ответил он.

— Я понимаю, — сказала Вера. — Ты, наверное, чувствуешь, что ты не в центре внимания. Но не думай, что тебя кто-то забыл.

Она улыбнулась и продолжила идти, а Лёша пошёл рядом.

— Кстати, — сказала она как бы невзначай, — у нас с девочками теперь есть свой маленький чат. Мы там всякой женской ерундой делимся. Не то чтобы секреты, просто…

Она махнула рукой, будто говоря: «Это неважно».

— Ну, что-то вроде «кто сегодня всплакнул от гормонов» или «у кого всё болит». Ты знаешь, я их успокаиваю, говорю, что это пройдёт. Иначе — никак. Ну не могу я слушать их стоны без смеха. Хотя девочкам много что есть сказать, помимо этого, в тайне.

Она засмеялась, и Лёша невольно улыбнулся.

— Надо же, — сказал он. — А я думал, вы только о серьёзном говорите.

— Меж ног фонтаны красные хлещут, Лёша, — ответила Вера. — Куда ещё серьёзнее? Но и другое уже не для чужих ушей. Ты же понимаешь. Мы, девчонки, иногда не хотим, чтобы парни знали, что у нас в голове. Это я тебе так, вкратце рассказала.

Лёша не знал, как интерпретировать это «не для чужих ушей». Но в голосе Веры не было злости — она говорила легко, почти весело. И он понял, что она не хочет его обидеть. Просто она считает, что есть вещи, которые ему знать не обязательно. И он не стал настаивать.

— Я думал, вы и так близки, — сказал он.

— Близки? — переспросила она. — Ну, мы же подруги. Но ты же знаешь, я люблю, чтобы всё было просто. А к чему вообще этот вопрос? Я же тебе о том и говорю, что они мне доверяют.

— Да я просто… Да, ты права. — Он просто хотел убедиться. Если Вера им так близка, то они и о Лёше ей рассказали бы, если бы что-то, конечно, хотели сказать против него. Но Вера молчала. Лёшу это успокаивало.

Лёша чувствовал, что всё, что он копил в себе, вырывается наружу. Ему нужно было сказать это хоть кому-то. Хотя бы ей. Она всегда знала, как слушать. Она была той, кто держал их компанию, кто знал секреты, кто умела говорить слова, которые не ранят. И он решился.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — начал он, замедляя шаг. — Ты же будешь молчать?

— Что за тайны? — усмехнулась Вера. — Если это про Ксюшу, я уже догадалась.

— Не только про Ксюшу, — ответил Лёша. — Сейчас… Я думаю, мне нравится Соня.

Она остановилась и посмотрела на него. Не с удивлением, не с радостью, а с какой-то странной смесью любопытства и настороженности.

— Соня? — переспросила она. — Ты уверен?

— Да, — ответил он и сам удивился, как легко это слово сорвалось с языка. — Не знаю, как это объяснить. Я просто стал замечать её больше. Как она смеётся, как она смотрит, как она переживает. Мне кажется, я не замечал этого раньше. Ксюша измучила меня своим холодом, своей бурей. А Соня… она будто тихая тёплая гавань, в которую уже давно пора войти…

— Фу… Лёша, фу.

— Да ёмаё. Вот поэтому, Вера, мне не стать рядом с тобой поэтом. Вот ну всё опошлишь, — сказал он с весёлым удивлением, от того, как оказывается можно было понять его слова.

Она смотрела на него с лёгкой улыбкой, но Лёша не мог понять, что за ней скрывается.

— Ну, если так, — сказала она, — то я рада за тебя, конечно. Она хорошая девочка. Только вот…

Она замолчала и посмотрела куда-то вдаль.

— Только вот что? — спросил Лёша.

— Ничего, — ответила она, качая головой. — Просто не торопись. Пусть всё идёт своим чередом.

Она не улыбнулась, не сказала «я рада», не спросила, что он чувствует. Она просто сказала «не торопись» и пошла дальше, как будто он сказал ей что-то незначительное. Лёша почувствовал, что его признание было встречено холодом. И этот холод был хуже, чем если бы она сказала ему правду.

«Что опять не так, ты ж сама хотела этого, даже пыталась прямо продвинуть Соню. А теперь тебе будто не нравится это. Или что? Может, тогда ты думала, что это хорошая идея, а сейчас нет?»

Они подошли к магазину.

— Леш, купишь бананов? — спросила она как в тот прошлый раз, тем же тоном и взглядом.

— Куплю, конечно, — его это немного позабавило. — Теперь ты не занимаешь? Хотя даже не отдала.

— Какой ты мелочный, — лицо Веры переменилось. Она стала моментально негативной, но совершенно не растерялась. Будто она изначально хотела проверить Лёшу, но он не прошёл эту проверку. — Мне от тебя ничего не нужно. Я отдам тебе за бананы.

Она говорила негромко, но резко. И эта резкость ударила его сильнее, чем крик. Лёша чувствовал себя неуютно. Он не знал, почему она так отреагировала. Он хотел сказать, что это была шутка, что он просто пошутил, но слова застряли в горле.

— Я просто пошутил, — сказал он наконец.

— Пошутил он, — повторила она. — Смешно. Давай так: если я тебе что-то должна, скажи прямо. А не прячь за шутками.

Она повернулась к нему. Её глаза были спокойными, но в них была та же холодная ясность, которую он замечал у неё раньше, когда она говорила о своих проблемах.

— Ты знаешь, что я тебя ценю, Лёша? — сказала она. — Ты хороший друг. Но иногда ты ведёшь себя так, будто мир вращается вокруг твоих обид. И это утомляет.

Лёша хотел возразить, но слова застряли в горле. Она улыбнулась — на этот раз мягче — и добавила:

— Ладно, забудь. Пошли дальше.

Она пошла вперёд, и Лёша пошёл за ней. Он чувствовал, что между ними что-то изменилось. Она стала ближе к девочкам, а он стал дальше от всех. И этот конфликт из-за бананов только показал ему, как легко он может стать чужим.

Но в этот раз он не испугался. Что-то застряло в горле? Так вот он откашлялся и сказал.

— Зачем ты меня просила «занять»? Сказала бы «купи». Или что, боишься, что раз ты мне не девушка, то я скажу тебе, что ничего тебе не должен, сама похай на свои бананы? Ты сейчас серьёзно из-за бананов мне какой-то конфликт устраиваешь. Да ты же сама понимаешь, что ни мне, ни тебе они вообще никак жизнь не усложнят и не облегчат. Что ты мне кастрюлю делаешь? Если я в чём-то тебе не угодил, то скажи прямо.

— Всё хорошо, я же сказала. Ладно, потом увидимся, мне пора домой.

Она ушла. На следующий день в школе она с ним не говорила, не смотрела на него, не хотела даже отвечать, если он начинал разговор.

Через день было так же, а через неделю его удалили из общей беседы компании. При встрече в школе он не сказал ни слова. Молчал. И все молчали тоже. Он не знал, что они думают. Он даже не хотел знать. Он просто шёл мимо, глядя вперёд, и чувствовал, что его не существует в этом мире.

Полгода молчания. Февраль. Девочки поздравили парней с днём защитника Отечества. Они подарили им футболки с отпечатками поцелуев всех девочек класса. Теперь у парней стояла задача приготовить подарок на Восьмое марта.

— Ты как? — к Лёше подошёл одноклассник, с которым до тех пор вовсе не общался. Его тоже зовут Лёша. — Ты займёшься подготовкой праздника? Я бы тебе помог. Но мы все знаем, что для творческого подхода ты лучший.

Алексей Курзин. Он был заядлым технарём. Парень невысокого роста, с умеренным обаянием, но очень строгим взглядом на жизнь. Никому его чёткость не мешала жить, он никому её и не навязывал. Но если его спросить мнение о чём-либо, в чём тот разбирается, то никто не сможет его переубедить. Напротив, у Лёши Курзина всегда были исчерпывающие аргументы. Только если запутать и сильно юлить, можно было выиграть с ним спор.

У Лёши было прозвище, которое он никогда не использовал сам. Но все вокруг, особенно «крутые парни», называли его именно по прозвищу. Лёша Перф. Он не знал, почему его называли так, ведь перфекционистом его было назвать трудно. Но он просто принял это имя и полюбил его.

— Вы правда этого хотите? Лех, я с удовольствием возьмусь за эту работу, если мне пообещают чёткую и строгую дисциплину. Наш подарок получится фиеричным, но для этого нужно поработать, — ответил Перф, пытаясь нарочно показаться строгим и при этом несколько загадочным.

— Об этом не беспокойся, главное — идея, реализация и само поздравление. Никто не может даже одной идеи придумать, поэтому у нас не остаётся выбора. Только… Ты же понимаешь, что не стоит особенно реагировать на Веру, Ксюшу…

— А что с ними? — перебил его Перф. — Мы были с ними друзьями, но расходились не в бою. Да и потом, давно это было.

— Ну хорошо. Так что скажешь? Есть идеи? Хотя бы одна.

— Есть пять.

— Вот об этом я и говорю… Это задача по тебе. Что думаешь выбрать?

— Сделаем всё, — ему самому невероятно нравилась перспектива ответственности. Любовь к одноклассницам у него была огромной, но и Ксюша с Соней вовсе не вызывали у него плохих эмоций. Наоборот, именно из-за них он и хотел сделать этот праздник незабываемым. — Итак, по порядку: торт, видео, мишки, квест… Денег будут стоить только мишки, а торт много и не потребует, если учесть, что мы все скидываемся.

— Давай поподробнее.

— Мы снимаем с парнями видео, где мы ищем, что подарить девочкам. С юмором, со сценарием, с сюжетом. Готовим большой торт на всех. Начнём с квеста, потом покажем видео, дарим мишек, потом вынесем торт.

— Я насчитал четыре идеи. Что с пятой?

— Она самая лучшая, но… я не уверен.

— Ну говори, хоть обсудим.

— Я написал песню. Она уже готова. Если споём её под гитару, это может стать перформансом. А на видео мы, например, находим бумагу, которая оказывается текстом этой песни.

— Это лучший план, который вообще можно вообразить. Мы должны это сделать.

— Тогда сделаем.

Как Лёша Курзин и обещал, подготовка вышла без форс-мажора. Репетиции проходили с максимальным участием всех парней. Уже само видео растрогало половину класса. А под конец Лёша Перф взял гитару, парни встали возле учительской доски…

«Вот он я. Вот они вы. Теперь я вижу ваши глаза. Я вижу глаза каждого. Вы, наверное, думаете, что сейчас ничего не случится. Но моё сердце замерло. И я вижу… Я чувствую, что ваши сердца замерли тоже. Руки мёрзнут. Надо начинать. Нельзя опозориться. Надо играть», — он хотел просто стоять и смотреть в глаза своим родным девушкам. Ком начал подступать к горлу. Столько взглядов, и только чуткость и нежность виднелась в них. Он посмотрел на Лёшу Курзина и почувствовал, что друг его подстрахует, если что-то пойдёт не так. Страх ушёл. Настала тишина. Большой палец сорвался по струнам. Началась песня.

Куплет пропели всего три парня, но как только начался припев, вступили все остальные. Экспрессия мужских голосов идеально подчёркивала кульминацию песни. В классе потекли слёзы. Ксюша смотрела на Лёшу так, будто видела впервые. Соня улыбалась, и в этой улыбке не было обиды.

«…И глядя с окна, прямо на облака

Я буду скучать, тебя вспоминать.

Я помню всё время, что с тобой провели,

Как за партой сидели в наши лучшие дни…»

Девочки снимали парней на видео, а за окном очень кстати добавлял атмосферы дождь. Они плакали. Вера была поражена больше всех. А Лёша понял, что только таким он и должен быть.

«Мне не стоит заботиться, стану ли я поэтом или нет. Я уже поэт. Таково моё сердце. Такова моя любовь и боль. Я страдал, а люди это знали. Но теперь они увидели то, что я могу... Сделать. Я это увидел. И даже этого уже достаточно. Может, это и был мой звёздный час, но нет… На этом я не остановлюсь».

Глава 9. Мужская солидарность

В субботу утром Лёша написал Вере. Он долго смотрел на экран, перечитывал, удалял, снова писал. Ему было трудно, но он знал, что если он этого не сделает, то всё останется в том же состоянии, в котором он не хотел оставаться.

«Вер, давай встретимся. Нужно поговорить».

Она ответила через час: «Давай. В два у парка».

Он пришёл раньше. Стоял у входа, смотрел на пустые дорожки, на редких прохожих, на голубей, которые клевали что-то у скамейки. Он не знал, что скажет, но знал, что должен это сделать.

Она пришла ровно в два. Без опозданий, без извинений. Подошла, остановилась напротив него, посмотрела спокойно, как будто они виделись вчера.

— Ты чего такой серьёзный? — спросила она. — Пойдём, купим мороженое.

— Я не хочу, — ответил Лёша. — Давай просто посидим.

Она пожала плечами, села на лавку. Лёша сел рядом, но не близко.

— Я хочу сказать тебе кое-что, — начал он. — Мне нужно, чтобы ты выслушала.