Манипулятор. На разрыве страстей

Алексей Сизых

Манипулятор. На разрыве страстей

«Во мраке пошлости любовной

обрезал нитку кукловод»

Алексей Сизых

Ресторан «Бурый медведь»

Осенним вечером было уже очень холодно, чтобы разгуливать по улицам и любоваться природой, но ещё слишком тепло, чтобы отсиживаться дома.

В ресторане «Бурый медведь» оставалось немного посетителей, поток пошёл на спад. Мужчина в белом пальто зашёл внутрь и остановился около стенда с меню. Он выглядел богато, но его манеры и движения казались скромными, даже неловкими.

— Добрый день, могу я вам что-то подсказать? — обратилась к нему молодая хостес. Мужчина не заметил её сперва, прошёл мимо. Но когда она с ним заговорила, он неуклюже заулыбался и потерялся в ответе.

— Да… — он сделал короткую паузу, чтобы собраться с мыслями. — У меня забронирован вип-зал. Скажите, я могу там изучить меню?

— Конечно, барная карта и меню будут предоставлены каждому гостю вип-зала, если вы ожидаете гостей… — девушка слегка запнулась, увидев, что один из гостей жестом попросил её подойти. — Я могу вас проводить?

— А можете подойти ко мне через пару минут. Я бы хотел всё-таки посмотреть, что вы предлагаете. Вдруг сделаю заказ сразу.

— Хорошо, я отойду к гостю, потом сразу вернусь к вам.

Мужчина изучать меню не стал. Он посмотрел вслед уходящей девушке и потревожил гостя за ближайшим столиком. Этот гость сидел прямо за стендом, с виду зажиточный гражданин среднего статуса. Но выглядел он серьёзным и спокойным. Мужчина в пальто шепнул ему что-то и незаметно передал несколько купюр крупных денег, а в ответ получил одобрительный кивок головой. Когда хостес вернулась к нему, он взглядом направил её нарочно в противоположную сторону от вип-зала, а двигался, напротив, в нужную сторону. Путь проходил мимо гостя, который сидел за стендом.

— Где я могу оставить своё пальто? — размашистым движением он стал сбрасывать верхнюю одежду с плеч и не заметил, как рукавом опрокинул бокал вина сидящего рядом гостя. — Прошу прощения, молодой человек, — он прильнул вытирать разлитое вино салфетками, но хостес остановила его.

— Простите, — сказала она, — позвольте мне, — она достала из кармана своего фартука тряпку, вытерла стол до идеальной чистоты и обратилась к пострадавшему гостю: — Мы предложим вам ещё одну бутылку бургундского вина за счёт заведения.

— Да нет, не стоит, — начал отговаривать её гость в смущении.

— Позвольте сделать вам комплимент, — с улыбкой настаивала хостес, — ведь вы сделали комплимент, когда решили стать нашим гостем.

Гость сдался и был доволен. Девушка пригласила мужчину в пальто пройти наконец в вип-зал. Он находился на втором этаже ресторана, и чтобы до него дойти, нужно было пройти через весь зал на первом этаже, и в обратном направлении — на втором.

— Мне очень неловко, что так вышло с тем гостем…

— Не переживайте за это, — хостес хотела его успокоить и попробовала усилить свою попытку улыбкой и тёплым взглядом.

— Всё-таки дослушайте, — остановил её мужчина. — Запишите бутылку бургундского на мой счёт. Для меня это мелочь, и вы порадуете, если не откажете… — Он посмотрел её имя на бейдже. — Анастасия.

— Ну… — девушка растерялась. — Раз уж вы настаиваете… Спасибо вам, мы… я очень ценю ваш жест.

Они смотрели друг на друга ещё мгновение, пока не стало неудобно. Они уже почти дошли до вип-зала.

— Какое у вас интересное расположение. Я бы мог уже столика три опрокинуть.

— Да, — девушка поддержала его настрой, — по правде говоря, у нас нечасто посещают вип-зал, ведь посмотрите вокруг, — она рукой показала ему вид со второго этажа на первый, — заведение восхищает своей атмосферой.

— Вы правы, — мужчина показал своё удовольствие от их беседы. — Я уже бывал у вас. Полагаю, вы недавно в коллективе?

— Да, вы раскусили. Первый день после стажировки, — она открыла дверь в вип-зону и стала рассказывать ему об услугах. — Если вам что-то потребуется, нажмите кнопку справа…

— Спасибо, я разберусь, — перебил он её, будто переменив своё настроение. — Сделайте ещё кое-что для меня, если вас не затруднит.

— Конечно, чем могу помочь?

— Перед входом меня встретила голодная собака…

— Мы сейчас же этим займёмся, — перебила она его.

— Да, отведите её за угол и накормите, — он достал десять тысяч рублей из кошелька и протянул девушке.

— Что? — Анастасия неуверенно взяла деньги и стояла в ступоре. — Вы… уверены?

— Да. — Он отвечал ей томно. — Собака заслуживает еды. А за углом она не станет пугать посетителей. Если приду ещё раз, а она будет здесь, сделаем то же самое, тогда она с самого начала будет поджидать за углом.

— А вы благородный, — заметила девушка, обрадовавшись данному заданию. — Я прослежу, чтобы всё было так, как вы сказали.

— Спасибо, девушка, — сказал он ей напоследок, будто забыв её имя. Но на самом деле он просто завис над портретом, который висел на стене.

Это был портрет русского писателя Фёдора Михайловича Достоевского. Прямо под ним висела полка, на которой были собраны все крупные труды писателя. Зал был просторным. Слева от двери стоял большой бильярдный стол, а на стене рядом — принадлежности для игры. Справа стоял угловой книжный шкаф и комод с настольными играми. В дальнем правом углу расположился большой письменный стол с тремя креслами, а в левом углу была зона релаксации: два массажных кресла, диваны, оформленные под медвежью шерсть, и большой обеденный стол, украшенный двумя канделябрами на тёмно-зелёной плотной скатерти.

Портрет висел между письменным столом и зоной релаксации, а под полкой с книгами расположился декоративный камин. Стены были сделаны под классический кабинет: деревянные панели от пола примерно на полметра, а сверху — тёмно-зелёные стены.

Мужчина стоял и смотрел на портрет писателя минут пять. Он положил своё пальто на письменный стол, и белый цвет в его образе полностью исчез: он был одет в чёрное — рубашка, брюки и туфли. В его образе блестели только кольца на указательном и среднем пальцах правой руки.

— Я снова перед тобой… И снова я один. — Мужчина стал говорить с портретом, а в глазах его стали переливаться слёзы, но голоса он не изменил. — Ты всё знал… Ты пытался меня предупредить. А я не смог сдержаться. Уже три года…

Он отвернулся от портрета, стал осматривать весь зал.

— Столько лишений — ради нескольких квадратных метров… Ради лишних десяти тысяч. Ради того, чтобы стоять выше всех и видеть, как другие страдают, считают каждую монету, а плачут лишь потому, что их не замечают.

Мужчина нажал на кнопку для вызова официанта. К нему пришёл молодой парень буквально через минуту.

— Давид, — начал мужчина обращаться сразу по имени, — принеси мне стейк… И скажи Насте, чтобы пропускала сюда всех, кто скажет, что пришёл к Перфу.

— А имя?

— Ты услышал, что я сказал. Сделай всё так, как услышал.

— Я вас понял, — парень растерялся и заметно помрачнел. Он собирался уходить.

— Постой, — остановил его Перф и подошёл к нему на расстояние вытянутой руки. — Прости меня. Люди, которых я жду, знают, что нужно сказать. А теперь можешь идти. Рассчитывай на чаевые, но не задавай лишних вопросов. Я на тебя надеюсь.

Паренёк заметно оживился и поспешил исполнять его просьбу. Перф присел за обеденный стол и стал дожидаться заказа.

— Перф… Ты никогда не знала меня под этим именем… — Он сказал это в пустоту, а голова его стала наполняться воспоминаниями. Он взял в руки книгу, открыл её и вернулся в то время, когда читал её впервые.

Глава 1. Гроза

Тепло на душе, когда комнату наполняет свет настоящего огня от маслянистых тихих свеч. Когда солнце завершило свою работу и ушло на отдых. Когда шум назойливых голосов детей или пьяниц с улицы сменяется шумом назойливых мыслей в голове. Будь то насущные проблемы или просто наивные переживания. Но свечи… Огонь… Стоит лишь раз взглянуть — и не освободишься от чувства зависти: в таком пылу да ровно. В наше время свечи достают лишь на праздники, они больше не служат основным источником света. Даже если отключат электричество, их достанут лишь в случае, если батарея телефона разряжена. Так и живёт современный мир, но этого так мало, чтобы хоть на долю его понять…

И днём и ночью истязающие свой разум досиживали в собственном бреду допоздна. В десяти километрах от Иркутска, в тихом городке Шелехове, началась гроза. Свет потух. Из окон панельных домов видны тусклые фонари. Люди включили телефоны. Некоторые окна освещались ярче: рецепт до жути прост, но и в нём есть какая-то романтика — налить рюмку водки и поставить её на фонарь телефона. Многие дачники используют этот способ, чтобы на летней веранде вечером попить чай с семьёй, но чтобы мошки не так доставали. Рюмка рассеивает свет, хоть он и совсем не ярче. Его будто просто больше, но он слабее. Быть может, этого достаточно, чтобы мошки не налетели, а может, их просто не видно. В квартирах это могло создать хоть какой-то комфорт: ничто не слепило глаза. Свет от рюмки дробился о наклонные стенки, оставляя на потолке размытые кольца — точно кто-то невидимый водил по штукатурке масляной кистью. На секунду можно было забыть, что за окном — панельная пятиэтажка, а в подъезде пахнет сыростью и чужими котлетами. Рюмка стояла на экране — и вдруг квартира становилась похожей на старую фотографию, где все предметы мягкие, приглушённые, а время становилось неважным. Главное было — не пошевелиться, чтобы свет не качнулся. В этом движении, будто разрывающем хрупкую гармонию, чувствовалась жизнь, которую люди так стараются приручить. Но именно такие моменты — когда телефон лежит экраном вверх, а на стекле дрожит блик — заставляют сердце биться медленнее и слушать тишину внутри себя.

Какие-то семьи любили занять себя разговорами о великом, о душе, а может, и наоборот, просто вспомнить историю с работы. Когда в наше время всё чаще встречается проблема отцов и детей, такие разговоры могли задать курс семейной жизни на месяцы вперёд. Другие же от скуки уходили спать, разбредались по комнатам, мечтали в тишине или грустили, вспоминая бывшую любовь, друзей или просто плохие времена. Грозы не спрашивают людей об их планах, не говорят о чувствах. Гроза идёт… Её не осудят. Она просто есть, и никто не сможет ей помешать. Во власти над Землёй ей дышится легко. Тотально она управляет миром, и лишь смирение с ней остаётся людям. Как бы не так…

Но каждый находил себе своё. Однако в большинстве случаев можно было угадать, кто чем занимается.

Квартиры замерли, телевизоры выключены. Если открыть окно, можно услышать, как кто-то в соседнем доме споткнулся в темноте. Или можно прислушаться к беседе ветра и деревьев. Хотя вряд ли в наше время кто-то сможет отозваться об этом так сентиментально. На улице темно, изредка вдали пробегают фары — и вновь становится темно. Холодный свет телефонных фонарей будто нагоняет стужу. Но в одном из окон вдруг потух белый свет и тут же мягко возгорелся жёлтый…

«Третий сын…» Почти самое начало последнего романа Достоевского. Парень сидел в квартире, наполненной тёплым завораживающим мягким светом, слегка задержался, представляя себе, что Фёдор Михайлович сейчас заденет его за живое. Кстати, зовут его тоже Алёша, из-за чего эта глава книги зародила в нём бушующую интригу. Только этот был вовсе не Карамазов. Для пущего антуража он решил зажечь свечи и выключить телефон. Так в нём зародился ещё много лет волнующий его вопрос: как в этих условиях хоть что-то увидеть? Потому что текст был еле разборчив. Держать книгу ближе к свече было тоже ему трудно, потому что его дыхание сбивало огонь. Страницы книги стали волнующимся морем. Но эти проблемы только больше разогревали в нём интерес. В конце концов он прочитал эту главу, и уж под самый её конец дали электричество. Лёша встал, повыключал все лампочки, отложил книгу и стал готовить себя ко сну.

— Третий сын Алёша… — он даже не заметил, что произнёс это вслух. Его поражало, как много общего он нашёл для себя в описании этого персонажа. Хотя вообще-то он и совсем не был похож на него, но пытался всё равно увидеть в нём себя, чтобы больше проникнуться в историю. Его душа словно губка впитывала всю сентиментальность, которую можно и нельзя было вообразить. Он думал, что уникален в этом, видел в этом свою особенность. Может, это так и было, а может, это совсем не так. Во всяком случае, в его душе находилось место всему. Из счастья и горя он мог создать себе романтику и хотел, чтобы все так могли. Но нужно ли это всем? Как люди хотят жить? Каково им будет жить, не понимая того, что понимает Лёша? И есть ли в этом хоть какая-то значимость? Он задавал себе эти вопросы слишком редко, но, когда задавал, отвечал себе на них строго и точно. И каждый раз, когда этот ответ уже складывался в законченную фразу, внутри него просыпался холодный спорщик — тот самый, что всегда сомневался. «А что, если благодетель — это лишь красивое слово, которым ты прикрываешь свой страх быть как все?» — шептал голос. И Алёша снова прокручивал в голове свои поступки за день. С кем поздоровался, кому улыбнулся, кому не ответил на сообщение. Каждый жест, каждое слово он переворачивал, как страницу, стараясь разглядеть в нём скрытый смысл. Но выходило всегда одно: он жил не для того, чтобы нравиться, а для того, чтобы оставаться цельным. И это ощущение — собранности, даже если вокруг хаос — давало ему странное, почти физическое тепло в груди. Будто внутри зажглась ещё одна свеча, невидимая, которая не мерцает, а горит ровно и спокойно: «Я буду жить так, как вижу себе благодетель. Я считаю свои поступки благими, а значит, мои мотивы таковы. Я уверен в том, что нет ничего истинного, а значит, всегда буду стараться доказать обратное…»

Как и любой ребёнок, он хотел бегать, играть, рисовать… Как любой ребёнок, он хотел смеяться. Он хотел, чтобы его развлекали, водили куда-то. Он хотел дружить, хотел просто веселиться. Ребёнку надо радоваться жизни… Нет даже смысла объяснять зачем, просто надо. Он не знал, чего ему не хватает, чтобы радоваться. В детском саду у него был всего один друг, но и тот ему был скучен. Лёша много думал, но не знал, куда деть свою детскую энергию.

На шестой день рождения родители купили ему конструктор. Лёша слезно радовался. Ему купили поезд, который ещё несколько часов собирать надо, прежде чем играться с ним. Конструкторы освободили родителей от дилеммы, как же занять ребёнка. Лёша начал понимать, что он хоть и не знает, чего ему не хватает, но, кажется, понимает, как это узнать. Он начал развивать фантазию: конструкторы, рисунки, улица. Но улица была пустой. Он придумывал диалоги в голове, репетировал их, менял интонации, жесты, даже то, как он будет держать руки в карманах. Но когда дело доходило до реального человека — голос садился, слова выходили скомканными, будто их раздавили в ладони. Тогда он возвращался к конструкторам. И там, среди пластиковых шестерёнок и металлических гаек, он мог быть инженером, архитектором, разрушителем, дирижёром, управляющим миром с помощью одного только движения пальцев. Никто бы не понял, что этот мальчик не просто играет, а выстраивает внутри себя целую вселенную, в которой ему не страшно быть собой. Каждый день он придумывал что-то новое. Но он был один. И это его устраивало. Или так казалось по ночам, когда комната погружалась в темноту и только фонарь за окном рисовал на стене дрожащую полосу. В такие моменты он сжимал в руке какой-нибудь маленький предмет — колесо от конструктора, пустую катушку, стёртый ластик — и чувствовал, что он что-то держит. Это «что-то» становилось его якорем. Он мог сидеть так полчаса, не двигаясь, и не чувствовать одиночества. Потому что одиночество было ему не врагом, а тихим собеседником. С ним можно было молчать и не объяснять ничего. С ним не надо было притворяться и бояться осуждения. Он был у себя дома, даже когда дом казался чужим. Заниматься спортом, кататься на велике, ходить на кружки, да даже разговаривать с ребятами на площадке — Лёша боялся. Он даже дома то стеснялся говорить. Мир ребёнка понятен лишь тому, кто его придумал. И не дай Бог его кто-то засмеёт. Лёша понимал, что это его разобьёт, поэтому молчал. Но годы шли, потребности росли, от конструкторов ломались шкафы, а Лёша смотрел на других и завидовал, что он не такой. Но он добрый, вот только оценят ли это люди? Он этого не знал. И снова испугался.

Лёше было двенадцать лет, когда во дворе у мальчишек случилась потасовка. Это было смешно, дети смеялись… В одного мальчика кинули камень. Совсем крохотный, да и кинули слабо. Но попали ему в самое больное для мальчишки место. Весь двор с хохотом наблюдал за красотой симбиоза гнева, стыда и нелепости. Лёша стоял с бутылкой какого-то напитка и смеялся со всеми. Он знал мальчиков, хоть и никогда с ними не общался. И вот к нему подошёл парнишка, высокий, улыбчивый. С виду сразу думаешь, что девчонки со двора за ним стоят в очереди. Лёша напрягся, но его он заинтересовал. Что же такому классному парню может понадобиться от такого, как Лёша?

— Привет, ха-ха, ты знаешь этих ребят, ха-ха-ха… Что у них произошло? — спросил приветливый мальчишка, никак не способный остановить смех. А смех этот очень поразил Лёшу, он его удовлетворил, будто это он рассмешил всех.

— Привет! Да, знаю. Они тут живут. Вон тот вон в этого кинул камень прямо по яйцам. Вот, смотрим на то, как высокий от боли голос бывает страшен, ха-ха, — Лёша ответил, будто заранее заготовил ответ. Причём он хотел сказать именно коротко, чтобы посмотреть за реакцией, а потом, если что, продолжить с подробностями.

— Ха-ха-ха! — Смех паренька затянулся ещё на пару минут. А под конец он слегка закашлялся.

— Вот, возьми, попей, чтоб не кашлял. Ну и отдышись хорошенько. — Это был самый отчаянный Лёшин поступок тогда. Он боялся, вдруг парнишка этот брезгливый, вдруг он скажет что-то вроде «Ты себя видел? Я после тебя пить не буду». А ведь рядом люди стоят, и все это увидят. Лёша даже не понял, почему он решился. Наверное, этот парень сумел расположить его. Более того, Лёша впервые смог кого-то рассмешить, а значит, он уже герой дня.

— Спасибо… — переводя дыхание, парень жадно начал пить Лёшин напиток. Хоть это и газировка. — Меня зовут Ваня Дёмин, это Матвей, — представился он, указав ладонью на товарища, скромно стоящего позади, и тут Лёша прямо растерялся. Во-первых, почему он так сразу назвал свою фамилию, будто он большая известность и хочет этим поделиться. А во-вторых, что это был за Матвей и почему он был так безучастен к беседе. Во дворе ребят было много, но Матвей совсем не показал, что он там изначально с Ваней. Лёша застеснялся, но лишь на миг, ему уже не составляло труда вспомнить, как уважительно к нему отнёсся Ваня.

На следующий день Лёша встал пораньше, вышел на улицу и ждал, вдруг появится Ваня, можно будет ещё как-нибудь повеселиться. Он снова взял с собой напиток, просидел во дворе весь день, но Ваня так и не появился. Лёша пошёл домой, как вдруг услышал, что кто-то показывает в сторону незаметной со двора лавки, и там сидит какой-то Ваня с разбитым носом. Он сходил, там Дёмин. Нос разбит, кровь уже подсохла, а Ваня сидит и грустит.

— Вань, на тебе лица нет. Ну придёшь домой, умоешься, попьёшь чай, легче станет… Что, сильно болит? — говорил он в жутком удовольствии, что встретил цель своего дня, и в ещё большем удовольствии от того, что может сказать слова поддержки. Хотя и заметил, что лицо товарища выглядит больше задумчивым, нежели рефлексирующим от боли.

— Да на это плевать, я упал. Меня девчонка шьёт, а она такая вкусная… Ты Настю с пятого этажа знаешь? — видно было процесс размышления над грандиозным планом соблазнения.

— Да, знаю. Честно говоря, она мне как-то не нравится. — Хотя Лёша больше так сказал потому, что не получилось показать свою заботу другу так, чтобы его за это похвалили. А Настя эта перенравилась всем казановам детского окружения. И нередко взаимно. Вот и Ваня решил покорить этот Хуанцю.

— Познакомишь?

— Так ты же говоришь, она тебя шьёт. Как она тебя шьёт, если вы даже не познакомились? — вполне резонный вопрос. Лёше только тогда впервые встретилась ситуация, где речь собеседника ещё нужно расшифровать, правильно понять, интерпретировать так, чтобы это максимально было похоже на то, что он имел в виду.

— Ну я попробовал заговорить, она не захотела. Познакомишь так, чтобы я хоть какое-то основание имел. Если есть общий знакомый, наверное, проще так подкатить. — Лёше поставлена задача. Хотя он ни с кем и не общался, он почувствовал, что теперь страх куда-то исчез. Он выполнил просьбу и с тех пор нередко был посредником в делах амурных.

Так Лёша нашёл себе двух друзей. Ваня вскоре уехал в Байкальск. Лёша с Матвеем остались одни, каждый день гуляли, обсуждали Ваню и его возвращение на следующее лето, баловались, снимали на видео всякую всячину, учились проводить время в каком-то странном, но интересном занятии.

Когда Ваня приехал, он совсем изменился. Его не хотелось рассмешить, он жил по каким-то «понятиям», а это слово никто не понимал, тем более то, что оно под собой подразумевает, и уж тем более зачем всё это вообще придумано. Ваня стал из того слоя людей, которых называли «быдло». И он просто перестал быть интересен всем.

Лёша научился шутить, хоть и глупо, тонко, но по-разному, пытаясь импровизировать с мимикой, с подачей. Матвей познакомил его со своими одноклассниками, вполне себе весёлыми и крутыми ребятами. Хотя из них многие смеялись над Лёшей из-за лишнего веса, ведь он был пухлым ребёнком. Позже собралась компания, ребята ходили целой группкой. Лёша снова стал тихоней. В такой компании трудно сказать что-то, чтобы это было достаточно остроумно и чтобы тебя не засмеяли. Возле бассейна положили хороший асфальт. А так вышло, что Матвей сильно захотел научиться кататься на скейте. Лёша боялся. Но всегда был рядом с Матвеем. Всегда ходил с ним и был свидетелем каждого удачного его трюка. Но в городе не только Матвей любил скейтборд. На бассейне стала собираться новая компания. Лёша слушал, слушал, слушал… И пробовал все эти слова, шутки, истории рассказывать в других кругах, например в школе. У него выходило неплохо, и он сам себя обучал. Как и все, наверное, только Лёша во всём учил себя сам.

«Война и мир», «Отцы и дети», «Мастер и Маргарита»… Сколько страсти подарили ему русские классики, а впоследствии и вся остальная литература. Когда князь Андрей смотрел на небо, Алёша чувствовал, как у него самого немеет затылок. Когда Раскольников стоял над старухой, он ощущал не только холод в груди, но и странную тяжесть в левой руке — будто это он держал топор, будто это он выбирал между жизнью и смертью. А когда Мериме писал о Кармен, он вдруг понимал, что страсть — это когда молчат и боятся дышать. Он начал водить пальцем по строчкам, чтобы не пропустить ни одного слова, и почти шёпотом перечитывал самые важные фразы, как заклинания. Позже он узнал, что это называется «эмпатическое чтение». Но тогда он просто чувствовал, что книги — это его вторая жизнь, более честная и настоящая, чем та, которую ему навязывали извне. Как ему хотелось этим с миром поделиться… Но… А кому это нужно? Каждый второй в агонии этой страсти просто услышит упрёк в свой адрес, что тот не начитанный. Вот Лёшу и начали иной раз называть душнилой. Смотря вокруг, люди видят мир. Но не более, чем он видим.

Неразглядны были корни; что таится под землёй, в глубине морей, внутри глаз и сердца. Книги перестали быть модны. Их читают теперь только в случае, если жизнь загоняет в угол. Он быстро это разглядел, понял и стал закрывать свою страсть внутри.

Глава 2. Мужское и Женское

Десятый класс был слишком вольным временем для подростка. Экзамены вроде далеко, но учителя уже не грузят домашкой. Скейтеры распались, Лёша успел научиться всему, чему хотел, но он чувствовал себя одиноко. Свободного времени много, энергия есть, что бы поделать… Он выходил на улицу и останавливался посреди двора, глядя в никуда. Ветер шевелил волосы, дворовые коты разбегались от его шагов, а он всё стоял, будто ждал, что кто-то появится из воздуха и скажет: «Пойдём, я знаю, чем нам заняться». Но никто не появлялся. Тогда он садился на лавку, доставал наушники, включал что-то грустное и наблюдал за облаками. Они двигались медленно, почти незаметно, и в этом было что-то успокаивающее. В такие моменты он придумывал себе диалоги с людьми, которых ещё не встретил. Он репетировал шутки, которые никто не услышит. Но внутри уже зрело раздражение: он устал быть зрителем в собственном фильме.