Манипулятор. На разрыве страстей

В десятом классе собрались интересные люди. Каждый чего-то стоит, умеет что-то особенное.

— Димон, ну ты посмотри… Вот с такими одноклассниками мне не стыдно учиться. Какие красавцы и красавицы, — с упоением рассуждал Лёша другу, который был с ним с первого класса и вместе с ним пришёл в десятый.

— Да, Лех, правда, вон с той че-то общаться не хотелось бы… Как её зовут? Амина? Хе-хе, я бы пошутил, да грешно всё это. — Все любили украдкой пообсуждать кого-то, но эта девушка получала очень острые шутки. Лёша знал это чувство: когда ты становишься объектом чужих слов, когда тебя обсуждают, а ты даже не можешь защититься, потому что не знаешь, что именно сказали. Но в десятом классе это было ещё не осознанно. Ему просто казалось, что если он не присоединится, то станет следующим. И он смеялся вместе с другими, хотя где-то внутри чувствовал, что это неправильно. Позже он часто возвращался к этому моменту: почему он не остановил их?

К ребятам подошла девочка, с которой они были немного знакомы. Лёша играл с ней в новогодних ёлках, классе в седьмом или восьмом. Это была обаятельная манерная бурятка с крепким характером, сызмальства привыкшая обеспечивать себя самостоятельно. Жизнь иногда требует усилий не вовремя. Её возраст был не для того. Хотя, где написано, как и когда жить? В этом вопросе стандартов нет. Но если бы они были, Лёша бы их нарушал. Он всегда чувствовал, что живёт не по графику, не как все. Другие гуляют до ночи — он думает о смыслах. Другие влюбляются — он пытается понять, как это работает. Другие говорят о будущем — он уже знает, что будущее не про профессию, а про то, кем он станет внутри. Когда он смотрел на Веру, которая уже жила одна, он видел в ней отражение своего внутреннего мира: ей тоже было тесно в стандартах. И это их объединяло больше, чем любые разговоры о погоде или уроках. Но если остальные ведут себя как дети, то она всё-таки повзрослее. Она похудела, следуя Лёшиному примеру, хотя остановилась и снова немного набрала. Лёша заметил это сразу. Не потому, что он следил за её фигурой, а потому что он сам прошёл этот путь. Когда он худел, он чувствовал себя сильным. Когда снова набирал — виноватым. Он просто видел в ней ту же борьбу, которую вёл внутри себя. И ему хотелось подойти, положить руку на плечо и сказать: «Ты справишься, это просто такая полоса». Но он не сказал. Он вообще редко говорил то, что думал на самом деле. А потом жалел, что не сказал. Этот круг повторялся часто. Чёрный цвет её преследовал. У неё чёрные глаза, тёмные волосы и смуглый цвет кожи. А голосом она вовсе могла показать огромную силу и власть.

— Вера?

— Лёша! Мне Сухроб написал, ха-ха-ха, — этот парень был странноват, хотя Вере он моментами нравился. Она всегда высмеивала парней, которые ей симпатичны. Почему это было так, никто не понимал, но все любили посмеяться вместе с ней. В конце концов, никто и не думал, что веселит подростка, ведь кровь горячая, энергии много. Импульсивные смешки были единственным, чем дышали ребята того возраста. И Лёша дышал этим воздухом, хотя порой ему казалось, что он задыхается. Он смеялся, чтобы быть своим. Он подшучивал, чтобы не выглядеть слишком серьёзным. Но внутри его голова работала на полную мощность: он запоминал интонации, жесты, фразы, которые можно будет использовать позже. Он изучал людей, как книгу, которую нельзя показывать другим. Особенно ему нравилось наблюдать за тем, как Вера смеётся над парнями, которые ей симпатичны. Он не понимал, почему она так делает, но ему было интересно. Это было похоже на танец — агрессивный и в то же время нежный. И он боялся, что когда-нибудь она посмотрит на него так же. Высмеивались даже имена, высмеивались поступки, которые во взрослой жизни тождественны бытовой жизни, но нашим героям до этого было ещё далеко. — Приходите ко мне после школы. Я ещё Ксюшу позвала, посидим, посмеёмся.

— А… Ну давай. Димас, ты как? — всё было как-то резковато и быстро, но предложение понравилось всем, даже непонятно почему Лёша так задумался сперва. Впрочем, он всегда был задумчив, он часто начинал обдумывать мелочи, которые не имели значения или результат этих раздумий не имел значения. Например, он мог подумать, что с Ксюшей он так и не общался ни разу, даже не здоровались, хотя одноклассники. То ли она скромная, то ли Лёша её стеснялся. Но ведь это только хорошо. Хоть узнают друг друга.

Ксюша виделась Лёше как милая девушка среднего роста с ненасыщенными рыжими волосами и яркими зелёными глазами. Хотя она носит оверсайз, можно было увидеть, что она худее, чем казалось. Она всегда выглядела серьёзной, но на самом деле у кого эмпатия и ум были поострее, те видели в ней больше спокойствие и умиротворение, чем серьёзность. Лёша относил себя именно к таким людям. Ему казалось, что он видит Ксюшу насквозь — её мягкую улыбку, её тихий взгляд, её способность быть негромкой. Когда она слушала, она действительно слушала. Не ждала своей очереди сказать. Не перебивала. В этом было что-то, что Лёша искал во всех людях, но находил редко. Лицо у неё было выразительное, отчего она казалась обаятельнее, особенно когда улыбалась. Её говор тоже по-своему был красив, она постоянно торопила букву «л», и казалось, что она вовсе её не выговаривает. А сам голос у неё был мягкий, но по нему можно было примерно предсказать её отношение к тебе. Если она говорит с тобой мягче, чем обычно, то она тебе либо очень доверяет, либо волнуется, если, например, она только знакомится.

Ребята весело и тепло попили чай у Веры, а сами разговоры были о всяких мелочах. Лёша с Ксюшей сблизились друг с другом лишь так, что теперь в школе могли здороваться, только и всего, хотя друг другу и стали приятны, но не сказать, что близки. Ксюша ушла быстро, Дима сразу за ней. И Лёша остался один на кухне с Верой, пока она собирала чашки. Он смотрел, как она двигается — быстро, уверенно, будто знала, что каждая секунда должна быть занята. Он хотел помочь, но она не просила. Он хотел сказать что-то, но не знал что. И вдруг она повернулась и посмотрела на него с таким выражением, будто видела его насквозь. «Что?» — спросил он. «Ничего, — ответила она, — просто ты растаял, как пломбир на солнце». Лёша не знал, что ответить. Он просто улыбнулся, но внутри его захлестнула волна, которую он не мог назвать — ни благодарностью, ни страхом. Для резкости и дерзости Веры это были слишком мягкие слова. Но Лёша был спокоен. Просто он почувствовал, что его наконец заметили. Лёша с Верой решили посидеть ещё, они много общих знакомых ещё могли обсудить. Но они не стали их обсуждать.

— Кто бы знал, что Ксюша такая классная. Я думал, она ничего толком не расскажет. — Лёша всегда удивлялся тому, как люди раскрываются. А зная свой опыт, он считал, что ему повезло так вырасти, скажем, в хоть как-то интересного человека.

— Да она и не расскажет ничего тебе. Это сейчас мы посидели, нам было комфортно: ты позвал парнишку, я девчонку. Дима тебе комфорт дал, Ксюше — я.

— Ну, наверное, это я Диме комфорт дал, — не согласился Лёша, поддерживая шуточную обстановку, но Вера решила ударить в лоб.

— Да ты б и двух слов не связал без Димы. Помнишь, как с Кариной было? — резковато, но Вера такие резкости преподносила смешнее всего.

— Во-первых, — начал было Лёша, немного запинаясь, — с Кариной было круто. Ей не хватило духу понять, что я лучше всех. Но и я был ребёнком. Увидел красивую скромную девушку и зацепился. У меня в жизни немного разнообразия было. Это сейчас я понимаю, что она не так уж была мне нужна. Во-вторых, я ведь не соблазнить Ксюшу пытаюсь, — хотя всякий раз, когда Лёша воодушевлённо говорил о ком-то, ему приписывали высокие чувства. Но иногда и были правы. — И в-третьих, я и от тебя поддержки чувствую достаточно.

Обстановка на кухне у Веры была чарующей своим комфортом. Разговор сам шёл, желание сделать больше начало соблазнять Лёшу всё сильнее. Он впервые после распада скейтеров почувствовал себя социально удовлетворённым, хотя и без того чувствовал себя неплохо. Но теперь — замечательно.

— Раз так, вы приходите: я всегда с Ксюшей, ты Диму зови. Создадим свою, скажем, компанию. Ты за мужскую её часть, я за женскую.

Глава 3. Маленький человек

Чтобы выбрать своё призвание, многим приходилось ломать голову. Особенно теперь, когда любая работа как на конвейере монотонна: ты делаешь одно и то же изо дня в день. Люди в глубоком отчаянии выбирают из того, что предлагает город. Есть завод? Отлично! Выбросы фтора? Слабеют кости? Но и жить-то вечно не приходится, чего переживать. Так, утрированно говоря, и принимается смирение у большинства. А детям предлагают выбрать свой путь ещё в школе, когда они даже не поняли, нравится им математика или биология. Ребята зачастую делали выбор исходя из того, какой предмет ведёт более приятный учитель, или в каком эмоциональном состоянии ты был, когда проходили важную тему по конкретному уроку: делал ли ты домашнюю работу или рефлексировал вечерами на лавке у городского бассейна — от того, что вдруг исчезли воробьи.

Ксюша, Вера, Лёша выбрали гуманитарный профиль. Лишь бы не математика. Правда, Лёшу больше смущала физика — хотя потом он её уважал и неплохо понимал. На уроке немецкого языка Лёше пришлось знакомиться с одноклассницей Соней, которая показала себя скромной и весёлой, но… Наверное, какой-то непонятной. Нет, она была не странной. Если только не считать странность чем-то отталкивающим. Скорее, эта странность говорила об эмпатии — и о том, что понимание у неё ограничено чем-то своим. Лёша был хоть и приветлив, но всё же не успел ещё избавиться от стеснения при знакомстве: когда не знаешь человека, боишься чего-то. На самом деле он это в себе понимал, но не желал избавляться от этого, считая это какой-то природной защитой.

Но вот кабинет немецкого языка, где было не три ряда парт по обыкновению, а всего два. Соня первая решила подсесть, первая заговорила, и это было сразу с улыбкой, будто нарочно пыталась расположить Лёшу к себе.

— Guten Tag, liebe Schüler, — неожиданно для всех, хоть это и стоило предполагать, учитель начала сразу говорить на ранее незнакомом на слух языке. Все друг с другом переглянулись, не понимая, что от них хотят. Соня тоже по примеру остальных пыталась поймать взгляд Лёши, но он почему-то посчитал этот взгляд сильно вопрошающим и решил не реагировать, заметив обстановку лишь боковым зрением, но головой не повёл.

— Это значит: «добрый день, дорогие ученики», — обстановка разрядилась, и ребята принялись отвечать ей на русском совершенно скомканно. — Нет, нет, это будет нашим приветствием перед началом занятия, вы должны ответить: «Guten Tag, liebe Lehrerin».

— Что она сказала последнее? — шёпотом переспросила Соня. Лёша решил, что она слишком торопится считать обстановку комфортной: на его взгляд, взаимодействия было слишком много.

Ему было не о чем переживать, но он всё равно переживал — будто ему нравилось накручивать себя. Мысли были надоедливые, душные, тягучие. Со временем он привык. Общение становилось мягче. А Соня всё больше вызывала в нём интерес.

— Тебя как-то трудно понять. — Сказав это, Лёша понял, что фраза прозвучала не так. Он уже собрался развивать мысль, но Соня в мелком смешке заставила его забыть о намерении. Ему хотелось сперва посмотреть, как она себя покажет, что ответит. В момент смеха она слегка откинулась назад, сморщила нос и вскинула брови. А Лёша обратил внимание на её глаза — с особенным увлечением, настолько она стала интересна.

— В смысле? — сказала она, досмеиваясь, и мягко хлопнула Лёшу по плечу, будто хотела обратить его взгляд на себя.

— Да просто ты какая-то другая. Я таких не встречал. — Лёша хотел сказать что-то приятное, но не так, чтобы вышло в комплимент. До этого он действительно видел девушек и считал, что все они понятны, как чистый лист. Конечно, на самом деле это было не так. Но он верил в это.

«Что же это за Соня? Почему она такая? Почему мне её не понять?» — с этими мыслями Лёша провёл весь день. И думал он больше, чем его на самом деле волновало. Вдруг ему пришло в голову собрать её образ в голове — может, станет яснее. Он закрыл глаза и попытался представить её в деталях: сначала лицо, потом голос, потом движения, когда она смеялась. Но каждый раз что-то ускользало, будто она была не из этого мира. Её улыбка казалась ему не просто улыбкой, а приглашением в мир, который он не знал. «Какая-то она другая», — думал он, но не мог объяснить, что именно его цепляет. Может быть, в ней было что-то, чего он сам искал: искренность, которая не требует доказательств. Или просто он привык всех анализировать, а её анализ не поддавался. Это тревожило его. Но и завораживало.

Милая девочка. Метр пятьдесят шесть. Ярко-голубые глаза, светлые волосы распущены. Хороша собой — и не перегибала с макияжем. Худое тёплое лицо казалось мягким и выразительным. Но глаза — насыщенные, особенно когда зрачки сужены, — обращали на себя внимание.

«Невероятно милая девушка. Лишь бы не влюбилась», — промелькнуло в голове. Соня вызывала трепет. Хотелось обнять её и отвести на батут — пусть попрыгает. Детское обаяние накрывало тех, кто искал её внимания. Но сама она была глубже, чем казалась. В классе — одна из лучших, но никогда не стремилась быть первой. Может, мешала лень. А может, боялась оказаться в центре внимания. Лёша был таким же. Поэтому постепенно начал понимать её лучше других. Но этого ему всё равно было недостаточно.

Уроки закончились. После школы Дима дожидался Лёшу, Ксюша — Веру. В гигантской очереди за одеждой Лёша стоял в метре от окошка. И заметил Соню в самом конце. Взгляды пересеклись. Он указал ей рукой — проходи сюда — и подозвал одноклассницу, чтобы та передала номерок. Такая детская ситуация — вершина всех забот. По крайней мере, так думал Лёша.

— Ты герой, Лёша. — Таким словам он всегда придавал значение. С детства мечтал, чтобы в глазах других был именно таким. Но в этот раз смутился. Хотя был рад. Для него это значило много: самоуважение, которого так не хватало в детстве.

Они вышли вместе. Ребята возле школы уже собрались.

— Идём пить чай? — спросила Вера. Ответ был положительным. Лёша не понял их планов. Он увидел, что Ксюша и Соня сразу нашли общий язык вне школы. Ему пришло в голову, что, возможно, только ему нужно время, чтобы почувствовать комфорт. На деле это было не так. Но среди этих людей Лёша действительно был самым задумчивым и осторожным.

— Я правда в шоке, что нашему классу так просто общаться друг с другом. — Он искренне решил поделиться.

— Мы с Соней совсем не общались, когда учились в одном классе, — сказала Ксюша. Лёша мысленно посмеялся над собой. И пристыдился: он даже не подумал, что кто-то мог быть одноклассником Сони до десятого класса. Он вдруг понял, как много предположений строит о людях, даже не зная их. Он уже нарисовал себе образ Сони — милой, загадочной, немного странной. И теперь картинку пришлось пересматривать. Ему нравился этот процесс — собирать людей по кусочкам, как пазл. Но в этот раз пазл оказался сложнее. И это было хорошо. Ему надоели простые сценарии. Хотелось чего-то, что заставит думать дольше, чем обычно. И Соня, похоже, была именно таким сценарием.

Зайдя к Вере, Лёша принялся рассматривать квартиру. Настроение было приподнятое, компанейское. Вера была в острых отношениях с родителями и жила одна в квартире бабушки. Кухня обставлена уютно. На столе — стенка из коробок самого разного чая. Окна кухни и спальни выходили на закат. Вера жила одна, но уют хранила трепетно. В её возрасте она казалась взрослее других. Любила посмеяться и поговорить о важном. Но вызывала сочувствие. Её всегда видели в хорошем настроении. Но мнение было чётким, строгим, чаще критичным.

Ребята уселись на диван и говорили обо всём. Ксюша и Соня искренне смеялись. «Кажется, я бы хотел такую компанию», — промелькнуло в голове. Он не произнёс этого вслух. Но внутри уже навсегда записал этот вечер. Эти голоса, этот смех, запах чая и закат в окне. Он вдруг почувствовал, что он часть чего-то большого, грандиозного и очень важного. Часть истории, которую он будет вспоминать через годы. Он не знал, что эта компания станет его опорой, его болью и его школой жизни. Он просто сидел и наслаждался тем, что рядом есть люди, с которыми можно молчать и смеяться одновременно. И это было для него счастьем.

Глава 4. Надо было сказать «нет»?

В то лето время текло медленно, и никуда не надо было спешить. Компания казалась им самим совершенством. Они не искали приключений — они сами становились ими. Лёша полюбил своих ребят. Сутками они общались, гуляли, обошли весь город сто раз. Знали каждый переулок, каждую скамейку, каждую кофейню, где можно было посидеть, не делая заказа. Город стал их картой. Каждая точка хранила чью-то шутку, чей-то смех, чей-то разговор, который потом пересказывали неделями. Лёша любил эти прогулки не за места. За то, как менялись люди рядом с ним. Он видел, как раскрывается Ксюша, как Вера становится мягче, как Дима перестаёт быть просто другом и становится частью его мира. Он не говорил этого вслух. Но внутри уже знал: эту компанию запомнит навсегда. И ничто не должно было нарушить эту гармонию. Спокойное счастье забралось в душу Лёши глубоко и крепко.

Как-то в выходной раздался звонок. Данил Розанов. Ещё один одноклассник. Он был тихим парнем, неинтересным, заурядным. Никто его и не замечал вовсе. Но Даня не хотел мириться с этим. Каждый день он пробирался в новую компанию и становился их слушателем. Но места себе так и не находил. Люди не прятались от него, но и не могли привыкнуть, что он появляется из ниоткуда. Его присутствие не добавляло ни энергии, ни шарма, ни особенного настроения.

— Привет, Лёшка, ты занят? — Голос у Дани был неуверенный, будто он заранее знал, что может услышать «нет».

— Мне семнадцать лет, чем я могу быть занят? — ответил Лёша, желая показать, что Даня может обращаться с любым вопросом: время так или иначе найдётся. Но когда он это произнёс, внутри что-то дрогнуло. Он не хотел быть тем, на кого можно положиться. Боялся, что, если люди его таким примут, он разорвется. Но он не умел отказывать: отказ в его мире всегда означал потерю. Ему казалось, что, если он скажет «нет», Даня исчезнет, сломается, обидится, и это будет его вина. Он чувствовал, что согласие давит на плечи, как тяжёлый рюкзак, который он таскает без всякой цели.

— Давай прогуляемся? — предложение было неожиданным. Лёша смутился: ему казалось, что время пройдёт самым скучным образом.

— Давай, — ответил он вопреки чувству. Отказ не укладывался в нём. Он боялся показаться грубым. Боялся, что «нет» прозвучит как приговор — окончательный и жестокий.

Прогулка была длинной. Парни прошлись по парку, затронули несколько тем, совершенно неинтересных обоим. Говорили о погоде, о школе, о том, кто в кого влюблён. Но доверия не было, и оба повторяли, что сердца их свободны. Лёша кивал, отвечал односложно. А думал о том, как быстро бежит время. Ему казалось, что прогулка длится целую вечность и каждую минуту он мог бы провести иначе. Ксюша, наверное, сидит дома с телефоном. Вера готовит ужин. Дима уже ждёт его сообщения. А он здесь, с человеком, который даже не пытается быть интересным.

Он чувствовал себя предателем. Предателем своего времени, своих мыслей, своей энергии. В этом чувстве было что-то тягучее, похожее на стыд. Он не знал, за что именно стыдится: за то, что согласился, или за то, что уже жалеет о согласии. Погода назло выдалась жаркой, душной, будто и она торопила внутренние вопросы ребят.

— О чём ты хотел поговорить? — спросил Лёша. Не столько от скуки, сколько от мысли, что скоро подойдёт время, когда обычно выходят девочки.

— Я смотрю на вас... на вашу компанию... — начал Даня. — Вы такие дружные. А у меня... у меня есть один друг. Мы с ним по сети в компьютер играем. И всё. Я просто сижу дома сутками. Ничего не делаю. Даже дела не копятся. — Он замолчал. — Я очень скучный человек. Я неинтересный человек.

Лёша услышал в этих словах что-то знакомое. Себя. Года три назад он думал так же. Сидел дома, смотрел на других и не понимал, как они могут так легко говорить, шутить, быть в центре внимания. Тогда он решил, что это навык. Что можно научиться быть интересным, если слушать, запоминать, тренироваться. И он научился. Но теперь, глядя на Даню, чувствовал не сочувствие. Раздражение. Потому что Даня не пытался научиться. Он просто хотел, чтобы его взяли готовым. И это бесило Лёшу больше, чем сама скука.

— Когда я с людьми... мне даже сказать нечего. Голова пустая. А ты... ты всегда что-то рассказываешь. Я хочу быть как ты.

— Тебе нужно найти своё кредо, — прервал его Лёша, — Я тоже не всегда мог что-то рассказать. Мне пришлось сперва познакомиться с собой, научиться жить в социуме, обращать внимание на детали. Толстой в своей книге несколько страниц посвятил дубу у дороги. Дуб менялся — от времени года, от настроения, от взгляда князя Андрея. Лёша помнил, как заворожённо читал это. Тогда он впервые понял: даже дерево может быть сложным. А что уж говорить о человеке. Он смотрел на Даню и думал: «Ты как тот дуб в начале весны — голый, неподвижный. Но, может, внутри тоже идёт сокодвижение, просто я не вижу?» — А ты посмотри вокруг. Найди в себе интерес.

— Возьмите меня в свою компанию. Я неплохой человек, мне бы хотелось с вами общаться.

Лёша замер. Он не ожидал этого так резко, так прямо. Думал, Даня просто хочет выговориться, поделиться тоской — и уйти. Но это «возьмите меня» прозвучало как требование. Он почувствовал лёгкое давление, почти физическое. Захотелось сказать «нет». Слово застряло в горле. Он боялся обидеть. Боялся показаться жестоким. Боялся, что Даня потом будет рассказывать всем, какой Лёша плохой. И вместо чёткого отказа начал мямлить, оправдываться, смягчать. Уже знал, что это ошибка. Но всё равно продолжал говорить.

— У нас своя атмосфера. Я бы хотел её сохранить. Не хочу сказать, что ты бы испортил всё. Но зачем рисковать?

— Да я клянусь, не испорчу, — настаивал Даня, будто не понимал намёка.

«Вот упрямый чёрт. Ну не посылать же его… Хотя он скучный. Само собой, не приживётся», — подумал Лёша.

— Ладно. Сейчас мы с ними встретимся. Потом если что — сам смотри.

Лёша смотрел на Даню и вдруг понял: этот парень не просто скучный. Он — тот, кто привык, что его не замечают. Кто идёт через равнодушие, как через туман, потому что не знает другого способа двигаться. Лёша знал это чувство. Когда ты не уверен, что тебя примут, но всё равно просишься — потому что иначе ты просто исчезнешь. Его собственные детские годы были похожи. Но Даня сделал это открыто, без страха. В этом была какая-то пугающая храбрость. Лёша не знал, восхищаться этим или бояться. Такие люди не боятся быть смешными. Они боятся быть незамеченными. И они правы. Кто не хочет быть любимым? Кто не хочет, чтобы его уважали и ценили?

Лёша поймал себя на мысли, что пытается переложить ответственность. Что он просто ждёт, кто ещё скажет «нет», а он останется в стороне — чистенький, добренький, невиновный. Ему стало противно от этой мысли. Но он ничего не сделал, чтобы её изменить. Так и шёл рядом с Даней, будто это был не его выбор, а случайность. И внутренний голос шептал: «Ты не герой, Лёша. Ты просто боишься быть плохим». Он не ответил на этот голос. Просто шёл дальше.

Так и выходило, как Лёша посчитал: Даня просто ходил и молчал, но никто не чувствовал себя при нём скованно. Лёша наблюдал со стороны, будто режиссёр, который снимает фильм, но не может вмешаться в сценарий. Даня появлялся, садился на край дивана, слушал. Иногда вставлял что-то, что никто не запоминал. Никому он не мешал — его будто и не было. Но Лёша замечал. Что-то в комнате сдвигалось, когда Даня входил. Появлялась лёгкая неестественность, будто поставили лишний стул. Он искал глазами поддержку у Веры, у Ксюши, у Димы. Но никто не показывал, что ему это не нравится. Может, они просто не хотели обидеть? Может, он один это видит? Или он просто придирается к тому, кто пытается быть лучше? А вдруг Даня действительно меняется, а Лёша просто не хочет этого замечать?

Вот только Лёша упустил из внимания ту самую упёртость, настойчивость. Компания его не звала. Но он взял у всех контакты. Звонил всегда сам. Приходил и подготавливал темы для разговора. Записывал анекдоты. И всё-таки прижился.

Даже Лёше он полюбился со временем. И в этом была главная ирония: Даня, которого Лёша так не хотел брать, оказался не тем, кого надо было бояться, пугаться или стесняться. Он не лез с советами, не критиковал, не пытался быть главным. Он был как тень, которая не мешает, а просто убавляет света. Но с близкими людьми и в темноте тепло, так что Даня не помешал. Лёша начал привыкать к нему.