Манипулятор. На разрыве страстей

Она кивнула, скрестила руки на груди, но лицо её оставалось спокойным.

— Я хочу извиниться, — сказал он. — За то, что говорил о деньгах. Это было глупо и мелочно. Ты была права, когда сказала, что я веду себя как ребёнок. Я не хочу быть таким. Я хочу, чтобы между нами снова всё было хорошо.

Она смотрела на него, не перебивая. А потом её взгляд стал жёстче.

— Ты правда думаешь, что это можно просто так забыть, Лёша? — сказала она. — Ты обиделся на меня за бананы. Ты ушёл из компании, молчал полгода. А теперь хочешь просто прийти, сказать «прости» и чтобы всё стало как раньше?

«Я обиделся на бананы? Ты серьёзно? Ты сожрала меня за то, что я пошутил. Ты назвала меня мелочным, а сама устроила скандал из-за двухсот рублей. Это ты ушла из компании. Ты меня выкинула. Ты молчала полгода. Ты ни разу не спросила, как я. Ты просто ждала, что я приползу и извинюсь. Ну вот я приполз. Довольна?»

— Я не думаю, что это будет просто, — начал он, опуская голову. — Я понимаю, что я был не прав.

— Ты не думал, когда уходил, — продолжила она. — Ты не думал, когда молчал. Ты не думал, что я тоже могла переживать. Что мы все могли переживать. А теперь ты приходишь, говоришь, что ты был неправ, и ждёшь, что я скажу «всё хорошо»?

«Ты переживала? Да ты была в своём чате „Трио“, ты была с ними, ты управляла ими. Ты даже не заметила, что я исчез. Ты была занята своей игрой. А теперь ты говоришь мне о переживаниях? Ты не переживала. Ты просто ждала, когда я вернусь и встану на колени».

— Я не жду, — ответил Лёша тихо. — Я просто хочу, чтобы ты знала, что я сожалею.

— Сожалеешь? — переспросила она. — Ты даже не знаешь, что было на самом деле. Ты думал только о себе. О своей обиде, о своей гордости. А о нас ты думал?

«А о нас ты думал… Ты знаешь, что я чувствовал? Ты знаешь, как мне было больно, когда я видел, что вы собираетесь без меня? Ты ни разу не спросила, что со мной. Ты просто отодвинула меня, когда я перестал быть удобным. И теперь ты хочешь, чтобы я чувствовал себя виноватым? Я не виноват. Я просто устал быть тем, кого вы можете взять и выкинуть».

— Я знаю, — сказал Лёша, сглатывая. — Знаю, что я был эгоистом. Я просто… — он замолчал, не зная, что сказать, и, опустив голову, добавил: — я был дураком.

«Я был дураком, потому что поверил тебе. Потому что думал, что ты на моей стороне. А ты просто ждала, когда я сломаюсь. Ну вот я сломался. Наслаждайся».

Вера смотрела на него, и он чувствовал, что она ждёт ещё чего-то. Может быть, слёз. Может быть, ещё большего унижения. Но он молчал. Он просто сидел и смотрел вниз, чувствуя, как внутри него зреет холодное бешенство.

— Я не хочу сейчас говорить об этом, — сказала она наконец. — Ты пришёл извиниться — хорошо. Я слышу тебя. Но я не хочу, чтобы ты думал, что я сразу всё забыла. Это было важно. Для всех.

«Для всех? Для кого „для всех“? Для тебя, Ксюши и Сони, которые даже не спросили, куда я делся? Они ни разу не написали. Они даже не заметили, что меня нет. Ты рассказывала им что-то? Ты говорила им, что я ушёл, потому что я плохой? Ты им сказала, что я виноват? Я знаю, что ты им сказала, Вера. Ты сказала им, чтобы они не писали мне. Чтобы они забыли меня. И они забыли. Легко. Как будто меня никогда не было. А теперь ты говоришь, что это было важно для всех?»

— Я понимаю, — сказал Лёша, чувствуя, как унижение смешивается внутри с облегчением, что она хотя бы говорит с ним. Он поднял голову и посмотрел на неё смиренно. — Ты права. Я просто хочу, чтобы мы могли быть снова вместе. Как раньше.

Она посмотрела на него долгим взглядом, будто проверяя, действительно ли он осознал её слова, а потом вздохнула и почти устало сказала:

— Ладно, забудем. Я не смогу тебе доверять, но то, что ты сказал. Я тебя услышала. Я тебе поверю.

Они шли по улице, сворачивая в тихие дворы, где ветер гонял сухие листья по асфальту. Вера молчала, но Лёша чувствовал, что она что-то копит внутри. Наконец она выдохнула, будто сбрасывая груз.

— Знаешь, я всё думаю о Шохрухе, — сказала она с кривой усмешкой. — О том, как я на него запала. Господи, какой же он был придурок. Я тогда думала, что он — небожитель. А он просто ходил по школе с таким видом, будто у него между ног золото, а не то, что у всех.

Лёша усмехнулся, но не перебивал.

— Я строила из себя жертву, а он был просто пустым местом.

— Ну, пустым, но красивым, — заметил Лёша.

— Красивым? — фыркнула Вера. — Он выглядел так, будто его собирали из того, что осталось после других, как на авторазборе. Волосы вечно торчат, улыбка дебильная. Я просто была слепа, Лёша. И тупая. Как последняя дура.

— Ну, зато у тебя были мечты, — сказал Лёша.

— Мечты? — фыркнула она. — У меня были лягушки в голове. Лягушки, которые прыгали и верили, что он станет царевичем. А он даже не квакал в мою сторону.

— Узбекский царевич? — хмыкнул Лёша. — С пловом в руках и с самоваром?

— Ой, у него там не плов, — отмахнулась она. — У него там в голове одна пустота. Как в пустыне. Только барханы.

— И ни одной лягушки, — добавил Лёша.

— Ни одной, — согласилась Вера. — Даже лягушка умнее его. И прыгает дальше… Но я бы его зачмокала, конечно.

Они оба засмеялись. Лёша чувствовал, как напряжение уходит с его плеч.

Они вышли из двора на центральную улицу. Вера взглянула на часы, потом куда-то вперёд и махнула рукой.

— А вот и они, — сказала она. — Ксюша, Соня, сюда!

Лёша поднял голову и увидел, как они идут навстречу. Ксюша — сдержанная, с лёгкой улыбкой. Соня — чуть живее, волосы развеваются на ветру. Когда они приблизились, повисла та самая короткая неловкость — будто все проверяли, можно ли уже смеяться.

— Ну, привет, — сказала Вера, опережая всех. — Мы уже пошутили про лягушек, про узбеков и про старую «шестёрку». Вы опоздали на лучшую часть.

— Привет, шутница, — усмехнулась Соня. — А чего, без нас веселитесь?

— Вы снова общаетесь? — перебила Ксюша Соню.

— Да, — ответил Лёша, — у нас с Верочкой симбиоз.

— Пёс и симбиоз, — засмеялась она, следя за реакцией Лёши, чтобы понять, оценит ли он эту шутку.

Лёша улыбнулся и посмотрел на неё с прежней нежностью. С той, которую уже даже успел забыть, заменив её в памяти на петросяновскую горечь. «Ну неужели… Ну что, так трудно быть настолько приветливыми? Неужели так было трудно сломать Петросяну пару пальцев, чтоб не тянул свои культяпки?» — думал он с облегчением, насыщаясь сложившейся обстановкой.

Они пошли дальше по городу. Говорили о школе, о планах на выходные, о фильмах. Вера продолжала шутить, Соня хихикала, Ксюша иногда вставляла комментарии. Лёша смотрел на них и чувствовал, что этот день стал первым, когда он снова чувствует себя живым.

Вера пригласила ребят к себе, попить чай, поболтать. Они сидели долго, потом пошли в комнату гадать на картах. Вера всегда интересно об этом рассказывала, хоть в этот раз на себя гадать никто и не хотел.

Лёша смотрел на Соню, которая сидела рядом с ним, и чувствовал, как его сердце бьётся быстрее.

«Мне нравится, когда она смотрит на меня, — думал он. — Я хочу, чтобы она запомнила меня таким. Не больным, не обиженным, а тем, кто умеет быть рядом».

Ксюша говорила о чём-то с Верой, и её голос звучал мягко, без напряжения. Лёша смотрел на неё и чувствовал, что он больше не злится на неё.

«Раньше я думал, что я хочу быть с Ксюшей. Но теперь я знаю, что это было просто желание быть нужным. Соня… Она другая. С ней я чувствую, что я могу быть собой. Я хочу, чтобы она была рядом».

Вера смотрела на них, иногда вставляя шутки, иногда просто улыбаясь. Лёша не знал, что она думает, но ему казалось, что она довольна тем, что они снова вместе.

— Лёша, ты чего такой задумчивый? — спросила она. — Пришёл грустить или веселиться?

— Я веселюсь, — ответил он с улыбкой. — Просто мне хорошо, как после литра егермейстера.

Он не знал, верит ли она ему. Но он знал, что в этот момент ему действительно было хорошо.

В школе всё было как обычно. Уроки, перемены, голоса в коридорах. Но Лёша замечал, что девочки здороваются с ним не вскользь, а как раньше, когда всё было просто. Ксюша кивнула ему, проходя мимо. Соня улыбнулась, когда он вошёл в класс. Вера громко позвала его по имени, чтобы он сел с ними за парту и над чем-то посмеяться.

И в этом тоже была странность. Слишком быстро. Слишком легко. Как будто полгода молчания не было вовсе. Лёша не знал, как к этому относиться. Он был рад, что его снова принимают, но внутри оставался осадок — он помнил, как они молчали, как он ждал, как никто не написал.

Но он решил не ворошить это. Он будет просто идти дальше.

Когда он был уже дома, ему написал Курзин.

— Привет, занят?

— Нет, говори.

— Слушай, я с начала десятого класса разошёлся с друзьями, каждый занимается своими делами сейчас. А теперь мне только с тобой получилось хорошо заобщаться. Ты интересный человек. Может, прогуляемся? Я знаю, у тебя своя компания, но, если ты будешь ими занят, скажи, я же вам не помешал бы?

— Алексей, я у них узнаю, но я думаю, проблемы не будет. А если они и будут против, то ничего страшного, если я денёк проведу не с ними. Ты и сам знаешь, что у нас и без того был опыт в полгода.

— Отлично. Спасибо.

Перф слегка слукавил, но лишь слегка. Он правда был не против Курзина, хотя очень не хотел прилагать руку к тому, чтобы в компании появился новый человек. Боялся брать ответственность, если что-то пойдёт не так. Хоть его никто бы и не обвинил в таком случае, Перф был уверен, что обвинит себя сам.

Лёша Курзин не был человеком загнанным, особо странным, неуклюжим или каким-либо таким, чтобы его можно было поставить ниже себя. Перф показался ему перспективным и умным человеком, способным создавать, творить и улучшать обстановку. Под этим впечатлением и началось их общение.

В компании его приняли сразу. Сел, посмотрел, послушал. Иногда вставлял что-то по делу, но не лез, не перебивал.

Он был дотошным. Не в смысле занудства, а в смысле отношения к делу. Если брался за что-то, то доводил до ума. В музыке, в учёбе, в организации. Он не любил, когда что-то делалось на отвали. Но он не пилил людей, просто делал так, как считал нужным. Если кто-то хотел помочь — отлично. Нет — он справлялся сам.

В жизни он был чётким. Без лишней суеты, без резких движений. Если говорил, что будет в шесть, — значит, в шесть. Если обещал помочь — помогал. Лёша это сразу оценил. Рядом с ним было спокойно. Не как с теми, кто говорит одно, а делает другое, и не как с теми, кто ждёт, что ты всё решишь за них.

Но на фоне остальных он иногда выглядел неподходяще. Когда компания включала музыку, чтобы просто послушать, он начинал оценивать качество записи. Мог вдруг сказать: «Сведение так себе, бас уехал в левый канал», и все замолкали. Он слышал то, чего другие не замечали, и это иногда выключало его из общего потока.

Парни стали хорошими друзьями. Они друг к другу испытывали уважение, восхищение и страх. Страх — особенно правильное чувство в их обстановке, ведь практика социальных отношений современного мира весьма показывает весьма неутешительные результаты. Парни понимали это, даже в своём возрасте, не пережив особых конфликтов, предательств, угнетений. Каждый из них видел интеллектуальную силу друг друга, потому начали общаться с осторожностью, но вскоре они выработали доверие друг к другу. Но бояться они не перестали. Скорее, боялись они теперь сглупить, показать несоответствие уровню друг друга.

— Вот как так выходит, что только ты начинаешь говорить с Верой, вы теряетесь на часы, обсуждая закон всемирного тяготения? — спрашивал Перф, когда гулял с Курзиным по магазину вдвоём после очередного затяжного учебного дня. Когда школа всех вымотала до изнеможения, эти двое находят в себе энергию прицениваться к сыркам.

— Она начала говорить о том, чего не понимает? Я решил ей растолковать.

— Леха, да она у тебя спрашивала, что это за мир и куда он тянет. Тебе посмеяться надо было, а не отвечать, — сказал он совершенно ровно, будто ему было на самом деле всё равно, даже скучно.

— Леш, можно я задам тебе вопрос личного характера? — спросил Курзин с чёткостью и спокойствием, глядя другу в глаза, будто ждал ответа именно из глаз.

— Давай.

— Тебе Соня нравится? — внезапно задал он вопрос в лоб, уверенно ожидая честности и открытости от Лёши.

— Неужели это настолько заметно? — подтверждающе спросил Перф.

— В том и дело, что непонятно. Ты вроде то к Ксюше с особым вниманием, то к Соне. Хотя к Соне, как будто, больше.

— Пятёрка тебе за внимательность. А вот сомнения убери. Ты сильно прав. Только ты не сумел объяснить себе эту неразбериху с девочками. Я и сам не знаю, чего хочу, Леш. Вот так, как ты сказал, — это лучшее объяснение того, что происходит. Глубже сказать даже я не могу, — он ответил воодушевлённо, диаметрально переменив своё вовлечение в диалог. Очевидно, этот разговор ему был интересен и даже приятен. — А почему спрашиваешь? Тебе что, Вера рассказала о наших прошлых интрижках?

— Нет… Я знаю только то, что ты мне говорил. Просто мне Соня нравится. Я спрашиваю, чтобы узнать твоё отношение. Одно твоё слово, и я отступлю, ты ведь мой друг, — говорил он просто, будто совсем не переживал, что тоже хорошо подействовало на друга.

— Ты серьёзно? Я… Я не знаю, что и сказать, — на мгновение он показался расстроенным, удивлённым, потом вовсе казался счастливым. — Ты меня прости, но я не смогу тебе ничего ответить решительного. Давай просто она будет выбирать сама, а мы с тобой просто общаться с ней в силу наших возможностей… Но, знаешь, после того, что ты мне сейчас сказал, ты всегда будешь достоин моего искреннего уважения… Ха-ха. Я уже даже подумываю, что буду рад, если она выберет тебя. Спасибо тебе, друг.

«Вот он, пример настоящего мужчины, человека высоких социальных нравов, самоуважения и достойной самооценки. Легендарный ум… Чем же ещё он способен меня удивить…»

Глава 10. Сердца трех

Лёша перестал ловить взгляд Сони. Она больше не искала его. Раньше, когда они сидели за одной партой на немецком, он чувствовал её внимание даже когда она смотрела в доску, он знал, что она чувствует его присутствие. Теперь этого не было. Она смотрела на доску, на учителя, на свои записи, но не на него. Будто он совсем перестал быть той загадкой, человеком полной оригинальной энергии, способным сделать историю жизни особенной. Но он видел, как быстро таким человеком стал для Сони Лёша. Хотя он был и не одним парнем из окружения девочек, кто получал столько внимания.

«Нет, у Лёши нет шансов. Я это знаю. Я помню, что было между нами, он так не сможет. Но ведь и меня она не ценит… Что ей нужно?» — этими мыслями Перф оставлял себе надежду, он питался ей, но этого было недостаточно, чтобы он захотел бороться с полной волей. Он просто опускал руки, общался сколько мог в меру своей душевности. Но свою изобретательность он попросту зарывал.

Даня стал набирать обороты. Он научился шутить хоть и заученно, но с интересной подачей и интонацией. Её было недостаточно, чтобы убедить Лёшу Перфа и Курзина. Но девочки на это велись.

Ксюша вовсе стала редким собеседником Лёше. Она начала общаться с парнем из класса — Никитой. Никаких признаний, никакого флирта, но Лёша видел, как она улыбается ему чуть теплее, чем другим. Он заметил, как она смеётся над его шутками, как она не отворачивается, когда он говорит. «Столько внимания… Из-за чего?» — думал Перф, но не собирался ничего с этим делать.

Лёше не было больно. Но он чувствовал странную пустоту, когда видел их вместе. Будто что-то, что было частью его жизни, перестало быть его частью. Он смотрел на них и думал о том, как она раньше смотрела на него. Как она ждала, что он сделает первый шаг. Как он молчал. И теперь она просто перестала ждать.

«Я не люблю её. Я знаю, что не люблю. Но почему мне так паршиво, когда она смеётся с ним? Может, я просто не хочу быть тем, кто остался ни с чем? Может, я боюсь, что, если я отпущу её окончательно, то окажусь совсем один? А может, я всё-таки её люблю? Может, мне больно постоянно, и я просто перестал это уже замечать?» Эти мысли мучали его. Назойливо и медленно они его вгоняли в безделие, которое возвращало в эти мысли. Порочный круг. Больше этого он мучал себя непониманием своих истинных желаний.