Биомарк 2. Колокол тишины

«Так собери её. Ты сильнее, ты сама говорила…»

«Марк. Я знаю. Нет. Там нечего собирать. Там ноль».

Цветы на воде медленно поворачивались, и один прибило к ступеньке у моих ног.

Я достал телефон. На экране висело сообщение от Нао: завтра она готова встретиться, чтобы понять, как пойдёт откат, и просит вечером сообщить о состоянии. Отвечать я не стал. Пальцы не слушались — не от симптомов, а просто тряслись, как у любого человека, у которого только что умер близкий. Я набрал Валеру.

Он ответил сразу, будто держал телефон в руке и ждал.

— Закончили? Что сказала?

Я смотрел на белый цветок у своих ног.

— Ксю погибла, Валер.

На другом конце стало тихо, потом скрипнул стул.

— Где ты?

— Не знаю. У воды. В Нагое.

— Соня с тобой?

— Да. Ведёт меня. Нао её не увидела.

— Хорошо. — Голос у него был ровный, слишком ровный. — Сейчас ты встанешь, найдёшь такси и поедешь в гостиницу. Соня тебе поможет. Доедешь — позвони. Я буду ждать и никуда не уйду. Слышишь?

— Слышу.

Он не отключился, а ждал, пока я сам закончу разговор. Я не закончил. Мы просто сидели — я у канала в Нагое, он у себя на кухне в Москве — и молчали в трубку, и в ту минуту ничего больше не было нужно.

Потом я встал.

«Марк», — осторожно, почти вопросительно позвала Соня.

«Мне пока не хочется говорить».

«Мне тоже. Можно я просто побуду?»

Я провёл пальцем под манжетой и коснулся тонкой тёплой нити. Браслет никуда не собирался соскальзывать, но я всё равно его придержал.

«Конечно, Сонь».

Глава 6. Обратный путь

В номере пахло так же, как утром: кондиционером, гостиничным мылом и кофе, который я не допил перед выходом. На столе лежал распечатанный адрес мастерской. Я заранее приписал внизу вопросы, чтобы ничего не забыть, и теперь сразу увидел первый — про ограничения.

Положил на него ключ-карту.

Кофр поставил на кровать, пиджак повесил на спинку стула. На тёмной ткани белела пыль с асфальта. Я смахнул её рукой, размазал, пошёл за мокрым полотенцем. Возня с пятном заняла несколько минут. Я тёр, проверял на свет, тёр снова, пока не заметил, что уже давно делаю одно и то же.

«Ксю, здесь…»

Мысль оборвалась на середине. Я не знал, что собирался спросить. Может, ничем ли не опасно местное средство для ткани. Может, просто позвал бы её, чтобы услышать в ответ что-нибудь знакомое.

Соня молчала.

Я оставил пиджак и сел на край кровати. Из соседнего номера доносился телевизор, в коридоре проехала тележка. Всё время приходилось вспоминать произошедшее заново: стоило отвлечься на вещь или движение, и я снова жил так, будто Ксю просто занята.

Телефон завибрировал. Валера не стал ждать моего обещанного звонка.

Я включил камеру, поставил аппарат возле чайника. На экране появилась его кухня. Он сидел без очков, наклонившись к телефону, а у ножки стула лежала Марта. Узнав голос, она подняла голову.

— Добрался, — сказал я. — Всё нормально.

Валера посмотрел так, что продолжать эту удобную фразу не захотелось.

— В гостинице, — поправился я. — Ходить могу. Бок болит, ударился о стол. Потом ещё упал.

Он попросил показать, куда пришёлся удар. Я поднял рубашку. След под рёбрами уже побледнел; рядом проступала краснота. Пока Валера надевал очки, я провёл по коже пальцами и почувствовал повреждённое место глубже, чем прежде. Соня помогла удержать внимание там, где шло восстановление. Я осторожно усилил его, и пятно начало распадаться, светлеть прямо на глазах.

Валера замер, глядя в экран.

— Ты сейчас сам?

— С ней. Глубже ещё болит.

Я отпустил ощущение и опустил рубашку. Кожа уже почти ничего не рассказывала о мастерской. Хотелось, чтобы хоть что-то оставалось видимым, без необходимости объяснять.

Валера попросил не продолжать только ради проверки. Сказал, что видит меня через телефон и не может осмотреть как следует; если боль или дыхание станут хуже, придётся звать помощь на месте. Я кивнул. Соня сообщила, что ничего не ухудшается, и я передал её слова.

Потом он взял ручку.

— Расскажи, с чего началось. Только начало. Дальше разберём по порядку.

У разговора наконец появилось начало. Я описал чай, облегчение, её будничное «давайте попробуем». Валера спрашивал редко, но каждый раз возвращал меня к тому, что я действительно видел или слышал. Что говорила Нао, а что Ксю, когда рука перестала подниматься. На вопросе о последних словах я замолчал.

— Не сейчас, — сказал он и перелистнул страницу.

Я смотрел, как движется его рука. Почерк у Валеры был ужасный. Раньше меня это веселило: человек изучает память, потому что прочесть свои записи всё равно не сможет. Сейчас я был благодарен каждой строчке, которую он успевал записать за мной.

Нао прислала ещё одно сообщение: утром может приехать машина, мне не придётся добираться самостоятельно. Я переслал его Валере вместе с первым.

Он прочитал оба, снял очки и спросил про обратный билет.

— Через несколько дней.

— Пришли бронь. Посмотрю, как улететь раньше. Если ты сейчас собираешься объяснять, почему надо ещё раз туда сходить, я тебя перебью.

— Не собираюсь.

Это оказалось первым решением за последние часы, в котором я не сомневался. Валера кивнул и сразу занялся дорогой: аэропорт, пересадка, время до вылета. Я отвечал, искал письма, пересылал. Пока делал это, сумел налить себе воды и выпить почти целый стакан.

Перед тем как отключиться, он спросил, ел ли я. Пришлось признаться, что не помню. Валера велел заказать ужин и оставить звук на телефоне.

* * *

Поднос оказался неудобным, шире маленького гостиничного стола. Я принял его у двери, повернулся боком и почувствовал, что плечи двигаются слишком правильно. Ни малейшего покачивания, ни лишнего усилия. Поставил еду, выпрямился — и поясница сама заняла более удобное положение.

Соня поправляла меня ещё по дороге из мастерской. Там это было необходимо, я даже не думал спрашивать. Но сейчас она явно старалась не пропустить вообще ничего.

«Ты всё ещё держишь каждое движение?»

«Не каждое».

Я потянулся за стулом. Пальцы разжались ровно тогда, когда он встал на нужное место.

«Сонь».

Она некоторое время молчала, потом сказала, что проверяет. Если я двигаюсь, ей понятно, что всё работает. Когда долго сижу без движения, приходится проверять ещё раз.

Я сел, не взявшись за палочки. Теперь я видел её старание во всём: в слишком ровных плечах, в том, как легко держалась спина, как быстро исчезал любой намёк на неудобство. Она могла делать гораздо больше Ксю и сейчас использовала эту силу, чтобы не оставлять мне ни единого шанса оступиться.

«Ты испугалась, что не успеешь?»

«Я успеваю».

«Я не про скорость спрашиваю».

В комнате шумел кондиционер. Я уже успел ослабить его гул, но пока думал о Соне, почему-то вернул обратно.

«Когда ты упал, я знала, что надо делать. А потом ты сидел и не отвечал. Я делала всё правильно, только ты всё равно не отвечал».

Я посмотрел на левое запястье. Тонкая полоска лежала на коже, чуть темнее загара. По-прежнему никакого лица, на которое можно было бы взглянуть; я даже не знал, куда направить глаза, чтобы она поняла, что сейчас я говорю именно с ней.

«Мне было очень плохо. И сейчас плохо. Но это не значит, что ты что-то упустила. Иногда я буду молчать, Сонь. Иногда довольно долго».

«Тогда как мне понять?»

«Спроси. Я постараюсь ответить. А если просто хочу посидеть, так и скажу».

Она не обещала немедленно успокоиться, и я не стал добиваться. Взял палочки и неловко разломил их, одна расщепилась сбоку, и я убрал занозу, прежде чем попробовать рис, который уже остыл. Я потянулся рукой к тарелке и остановился. Тёплая ладонь была последним, о чём меня попросила Ксю.

«Можно я?» — спросила Соня.

«Не надо. Пусть так».

Я съел рис холодным, Соня не спорила, и несколько минут мы занимались только ужином. Когда я потянулся за водой, плечо двигалось уже как обычно.

Валера прислал варианты перелёта. Самый удобный позволял выехать утром, с одной пересадкой. Цена оказалась такой, что в другой день я бы долго искал более скромный способ посетить родину.

«Можно я? — спросила Соня. — Ксю показывала».

Я разрешил. Она выбрала место у окна, позади крыла, проверила время пересадки, сохранила посадочный и разложила документы по папкам. Ровно так, как всегда делала Ксю. Даже папку назвала по-её: «Дорога».

Я смотрел на экран и не мог сказать спасибо: горло не слушалось.

«Я неправильно сделала?»

«Правильно. Слишком правильно, Сонь».

«Соня, дорогу выдержим? Тебе нужно что-то доделать здесь?»

«Не здесь. Я продолжу, пока будем ехать. Спать тоже можешь. Только браслет пока не снимай».

Она сказала это спокойно, без той торопливости, с которой перечисляла мне положение плеч и кистей. Я ещё раз уточнил, хватит ли ей сил. Соня ответила, что с этим как раз всё хорошо, и голос впервые за вечер стал похож на прежний: немного удивлённый тем, что я спрашиваю об очевидном.

Я отправил подтверждение Валере и написал Нао, что завтра не приду. Машина не нужна. Если есть что сообщить — пусть пишет.

Она позвонила почти сразу.

Я смотрел на её имя до последнего сигнала, потом всё-таки ответил. Хотел услышать, что она скажет теперь, когда не сидит напротив и не может наблюдать за каждым моим движением.

Нао спросила, один ли я. Затем — нет ли задержек движения, хватает ли внимания, не стало ли труднее говорить. Я вспомнил, как недавно те же вещи могла спросить Ксю, и раздражение поднялось так быстро, что пришлось сначала поставить стакан.

— Сначала скажите, как ваша переводчица. Я её толкнул.

— С ней всё хорошо, — сказала Нао. — Она ничего не помнит. Ни вас, ни сегодняшний день. Не беспокойтесь.

От удара о стену бывает синяк, иногда сотрясение. Целый день из головы от этого не пропадает. Я вспомнил круги на чае, пустое лицо у стены, ступеньку, которой не было. Спрашивать дальше я не стал: не хотелось, чтобы она поняла, что я что-то заметил.

— Вы ушли очень быстро, — сказала Нао. — Быстрее, чем могли бы после того, что было.

— Испугался.

— Испуг здесь не помогает.

Она сказала это ровно, как отмечают в описи лишнюю деталь. Я подумал о том, как оказался за дверью, сам того не заметив, и промолчал.

— Вы собираетесь предложить то, что сегодня сделали без моего разрешения?

— Сегодня я закончила то, что было нужно. Дальше начнётся откат. Я не могу его остановить, но могу провести вас через него так, чтобы вы не потеряли больше, чем должны.

— А если я откажусь от вашего присмотра?

Нао замолчала ненадолго, но я уже понял, что простого ответа не будет.

— Откат без присмотра бывает резким. Тело отдаёт построенное не в том порядке, в каком получило. Сначала нужно понять, что у вас закрепилось, потом — что уйдёт первым.

— И кто будет решать, что во мне закрепилось, а что должно уйти?

Она не приняла мою формулировку. Сказала, что человек, понимающий последствия, не может соглашаться с любым решением пациента только потому, что тот сейчас напуган. Говорила без злости, с уверенностью, которой, вероятно, привыкли доверять.

Я вдруг представил следующую встречу: тот же стол, ещё одно небольшое разрешение, ещё один участок, который нельзя оставить на полпути. Я бы сидел там и ждал момента, когда Нао наконец решит, что мне уже можно уйти.

— Встречи не будет, — сказал я. — Я написал всё, что хотел. Больше сегодня звонить не надо.

— Марк, если вы уедете, я могу не успеть помочь. Расстояние при откате имеет значение. Одного человека я уже не успела.

Я не стал сообщать ей время вылета. Закончил разговор и несколько секунд держал телефон, собираясь набрать снова. Хотелось сказать ей про Ксю. Не объяснить механизм, не доказать нарушение договорённости — заставить хоть ненадолго почувствовать, кого она отняла.

Я положил телефон экраном вниз.

Соня спросила, надо ли записать разговор, пока я его помню. Я ответил, что запишу сам, и открыл заметки. После первой фразы рука перестала дрожать. Я изложил всё достаточно коротко, чтобы Валера мог прочитать, не пытаясь догадаться, где я пересказываю, а где ругаюсь.

* * *

Собрать чемодан удалось быстро: я почти ничего из него не доставал. Чистую рубашку свернул поверх остальных, пиджак убрал отдельно. Зарядка осталась возле кровати, а переходник закатился за тумбочку. Я опустился на колено и полез в узкую щель, где виднелось что-то белое.

«Посветить бы», — подумал я, потянувшись другой рукой за телефоном.

Ладонь засветилась раньше, чем я дотянулся до аппарата.

Свет был бледный, мягкий, такой же, как весной в пекарне, когда я впервые зажёг его сам. Тогда я радовался, а сейчас просто посмотрел. Между тумбочкой и стеной проступили пыль, резинка для волос и мой переходник. Я задержался на секунду, разглядывая собственные пальцы, затем попросил подать находку. От браслета вытянулась тонкая нить, скользнула в щель, обвила пластик и подтянула к краю. Я подхватил его. Нить втянулась обратно, ладонь погасла.

«Так удобнее».

Я положил переходник в карман кофра.

«Да. Спасибо».

Она, кажется, ждала вопроса. В другой вечер их было бы десятка два, и Ксю обязательно пришлось бы останавливать нас обоих. Сейчас я только застегнул молнию, и Соня не настаивала.

Снимки пещеры всё ещё лежали под крышкой. Я достал папку, просмотрел листы. Камень, ящик, пластина в свете фонаря. Обычная фотография найденного предмета — если не знать, что было потом.

На ноутбуке открыл экспедиционную папку. На одном кадре Стас стоял под тентом, запрокинув голову; на другом Олег возился с картой. Вот здесь Ксю попросила не заходить дальше, потому что склон мокрый. Здесь сказала, что облако закроет свет раньше, чем я сменю объектив. Я помнил её реплики с пугающей точностью, вместе с собственными ответами, которые тогда не считал нужным произносить вслух.

На снимках её не было. Я никогда не мог направить на неё камеру, не мог попросить повернуть голову или отойти от окна. Даже не представлял лица. При этом стоило посмотреть на фотографию, как вспоминалось, что именно она говорила, пока я её делал.

Соня осторожно спросила, не закрыть ли папку.

«Не надо. Я сам».

Я выбрал несколько кадров и скопировал в отдельное место. Потом понял, что делаю привычную рабочую процедуру, которой сейчас ничего не исправить, и остановился. Просто закрыл ноутбук.

Валера позвонил перед сном. Мы уточнили дорогу до аэропорта, время пересадки. Он сказал, что поднимет прежние записи — попробует найти, что тело уже делало само, без постоянных поправок. Не предложил отключить поддержку Сони для чистоты опыта; за это я был благодарен отдельно.

Потом он замялся, отвёл глаза и сказал:

— Я ведь тоже был за эту встречу. Мне казалось, мы наконец получим ответы.

— Мне тоже так казалось.

— Марк…

— Валер, я сейчас не могу ещё и это. Ты будешь дома, когда прилечу?

Валера сказал, что будет. Я попросил, чтобы Марта тоже была дома: хоть кто-нибудь должен нормально обнюхать человека после заграницы. Валера коротко улыбнулся, но усталость с лица не ушла.

Спать я лёг с включённой лампой. Несколько раз садился: стоило закрыть глаза, как вспоминалось, что рука не поднимается со стола, и хотелось немедленно пошевелить пальцами. Соня отвечала каждый раз, когда я звал. Ничего не обещала про утро и про то, как скоро станет легче. Просто оставалась рядом.

В какой-то момент я всё-таки уснул.

* * *

В аэропорту за мной никто не наблюдал, насколько я мог понять. Люди занимались багажом, детьми, кофе, собственными опозданиями. Сотрудница на регистрации уточнила место, приняла чемодан, наклеила бирку на ручку кофра. На моё лицо посмотрела ровно столько, сколько требовал паспорт.

Валере отправил посадочный талон. Ульяне написал, что возвращаюсь раньше и скоро позвоню. В Москве она ещё спала. Я представил её комнату, корабль с толстой кошкой на столе, и впервые за утро захотелось не только уехать отсюда, но и приехать туда.

До посадки оставалось время. Я взял кофе и сел у стеклянной стены. За ней стоял самолёт; люди в жилетах ходили под крылом, увозили тележки. Свет скользил по металлу, а за машиной поднималось белое небо.

Я смотрел долго, а потом всё-таки достал камеру.

Отражения мешали, пришлось подойти ближе к стеклу и прикрыть объектив сбоку рукой. Захотелось растянуть движение людей, оставив неподвижный самолёт резким. Плотный фильтр был в кофре, штатив уехал вместе с чемоданом.

Я навинтил фильтр и выставил выдержку. Восемь секунд с рук — в прежней жизни можно было даже не пытаться.

«Поможешь?»

«Ты выбери, где остановить», — ответила Соня.

На крыльце в горах Ксю держала мне руки, и я сказал ей: держи руки, а кнопка моя. Соня этой истории не знала. Она просто оставила кнопку мне.

Я выстроил кадр и замер. Почувствовал, как дыхание шевелит плечо, как пульс толкает кисть, как тело непрерывно поправляет собственное равновесие. Соня не выключила всё это, а каким-то образом согласовала: я продолжал дышать, сердце работало, только камера оставалась неподвижной. Нажал спуск и дождался, пока закроется затвор.

На экране люди вытянулись в полупрозрачные полосы. Крыло осталось резким до мелких заклёпок.

Я увеличил снимок, проверил край, вернулся к целому кадру. Получилось. Не просто технически — получилось именно то, что я увидел до того, как поднял камеру.

«Посмотри ещё целиком», — попросила Соня.

Я посмотрел. Она спросила, почему люди почти исчезли, а след от движения остался. Я начал объяснять про выдержку и заметил, что впервые за долгое время говорю не о случившемся в мастерской.

Объявили посадку. Я убрал камеру и только тогда увидел сообщение Нао. Она спрашивала, как прошла ночь, и сообщала, что по-прежнему готова принять меня.

Я ответил: «Уезжаю. Сегодня не приду». Отправил, открыл переписку с Валерой и написал, что сажусь в самолёт.

Место оказалось у окна, чуть позади крыла. Я поставил кофр под переднее кресло, пристегнулся, поднял шторку. Самолёт ещё стоял, когда у сообщения Нао появилась отметка о прочтении. Я подождал несколько секунд, затем включил режим полёта.

«Соня?»

«Я здесь».

Я повернулся к окну и смотрел, как от борта отъезжает рукав, — смотрел за нас двоих. Потом положил руку на подлокотник и позволил себе больше ничего не проверять до взлёта.

Интерлюдия. Камень

Камень лежал там, куда упал.

Когда-то рядом с ним упал и человек. Это было давно — или ещё не было; для камня такие слова значили мало. Человек протянул руку, кожа коснулась тёмной поверхности, и внутри камня всё пришло в движение: развернулось, потянулось навстречу, начало складываться в то, чем ему предстояло стать для этой руки. Потом рука ослабла. Начатое осталось без того, ради кого начиналось.

Камень не стал вещью. Ему было не для кого.

Но начатое не умерло вместе с человеком. Оно ушло по тонкой, почти невозможной нити — туда, где тот же камень однажды лежал на чужой ладони. Нить протянулась через годы. На другом её конце нашёлся живой человек: тёплый, усталый, ничего не ждавший.

Камень помнил эту нить, как русло помнит воду, которой в нём нет.

По ней уходило всё, что он отдавал. Сила для чужих мышц. Внимание к чужим ранам. Голос — он научился говорить именно там, на том конце, через одного человека, у которого были руки, привычка шутить и вопросы, на которые не находилось ответа. Камень ничего этого не видел. Он только отдавал и иногда получал обратно слабый отклик — так свет возвращается с далёкого берега.

Потом нить оборвалась.

Не истончилась, как рвутся старые связи, а оборвалась сразу, будто её перерезали изнутри. Последнее, что по ней прошло, было не просьбой и не ответом. Тепло. Немного тепла в чужой ладони — на том конце его зачем-то нужно было удержать.

Камень остыл.

Шли дожди. На нём селился мох, потом его смывало. Мимо проходили люди и не смотрели вниз. Внутри было пусто — так пусто бывает в месте, откуда кто-то ушёл, а не там, где никого никогда не было.

Такая пустота не может длиться долго.

Однажды в глубине камня что-то шевельнулось. Не память — памяти не было. Не голос — голосу неоткуда было взяться. Самое простое из того, что умеет материал: различать. Здесь холодно. Здесь твёрдо. Здесь — я.

Новое было совсем маленьким. Оно не знало ни фонтана, ни чужих имён, ни того, что прежде держало на расстоянии целую жизнь. Оно не было тем, что ушло. Оно просто начиналось там, где прежнее кончилось.

И, начавшись, стало ждать прикосновения.

Глава 7. Без тормозов

Ворота во двор Валеры ползли вбок медленно и с тем стоном, с каким открываются все откатные ворота в Москве, которые никто не смазывал со дня установки.

Была суббота, полдень. Такси из Шереметьева высадило меня у арки, потому что во двор без пропуска не пускали, и я стоял на тротуаре с кофром на плече, а за воротами, у второго подъезда, уже стоял Валера — в старом свитере, без очков, с поводком в руке. На другом конце поводка Марта рвалась ко мне так, что он упирался в асфальт обеими ногами.

Ворота открывались для мусоровоза. Мусоровоз ещё не подъехал, створка не доехала и до половины, а в щель уже протискивался курьер — парень лет двадцати пяти, с жёлтым коробом за спиной и самокатом в руке, торопливый, как все курьеры, у которых таймер в телефоне уходит в минус. Он прошёл бы, если бы не короб: короб зацепился за край створки, парень дёрнул его плечом, створка качнулась на направляющей, и я увидел, как верхний ролик выходит из рельса.

Я видел это сквозь металл, как вижу теперь всё: ролик, ржавую направляющую, болт, который давно держался на одной резьбе. Секунды на две раньше, чем это стало видно остальным.

Створка, двести с лишним килограммов профильной трубы и сетки, наклонилась, на миг замерла, как будто раздумывала, и легла. Парень успел отскочить наполовину. Самокат отлетел к стене, а сам он оказался на асфальте лицом вниз, и створка прижала его поперёк ног, чуть ниже колен. Он закричал — сначала от неожиданности, потом по-настоящему.

«Голень, правая, — сказала Соня. — Сломана. Левую только прижало. Скорую я уже вызвала, девять минут».

Она сказала это ровно и в том же порядке, в каком сказала бы Ксю. Я отметил это где-то далеко, не останавливаясь.

Кофр я, кажется, бросил. Створка лежала на парне всем весом, одним краем на нём, другим на бордюре, и рядом с ним уже присел на корточки дворник в оранжевом жилете, растерянно ухватился за сетку и потянул вверх. Сетка спружинила у него в руках и не сдвинулась ни на сантиметр.

— Подожди, — сказал я. — Не тяни, ты ему ноги переломаешь. Подними, когда скажу.

Я взялся за нижний край — и в руки хлынуло.

Даже не сила. Сила у меня была и раньше: весной я отгибал рамку легковушки, и это стоило мне выдоха и стиснутых зубов. Сейчас было иначе, будто кто-то открыл в плече кран, о котором я не знал, и всё, что там было, пошло разом.

Створка не поднялась — она взлетела. Я хотел приподнять её на ладонь, чтобы дворник вытащил парня, а она вырвалась у меня из рук, пролетела над ним, ударилась о столб ворот и сползла по нему на газон. Столб, железная труба в мой обхват, после удара стоял кривой, как ложка, которую уронили в мясорубку.

«Соня. Тише».

«Я быстро!»

«Я вижу, что быстро. Половину. Половину, Сонь».

Кран прикрылся, но не до конца: в руках ещё дрожало лишнее, будто я держал на поводке большую радостную собаку, которая только что увидела мяч.

Я опустился рядом с парнем на колени. Правая штанина у него ниже колена быстро темнела.

«Перелом открытый, — сказала Соня. — Кровит, но не артерия. Я могу всё — кость, мышцу, кожу. Прямо сейчас, за минуту, он даже не поймёт».

«Нет».

«Почему? Я же могу!»

«Потому что он не может сказать „да“. Он сейчас вообще ничего не может сказать, кроме того, что ему больно. Потому что вокруг уже телефоны. И потому что через девять минут здесь будут люди, которые умеют это без нас».

«Через восемь», — поправила Соня.

«Тем более».

«Тогда хотя бы боль. И кровь».

Я думал секунду, не больше.

«Боль и кровь — да. Только чтобы перестало. Ничего не сращивай».

Я прижал ладонь к его колену, выше раны, как сделал бы любой человек после курсов первой помощи. Под пальцами потеплело. Парень перестал кричать — не сразу, а будто кто-то медленно убавлял звук, — и посмотрел на меня мутными от слёз глазами.

— Не больно, — сказал он удивлённо. — Почему не больно?

— Шок, — сказал я. — Так бывает. Лежи. Не смотри туда.

Он не стал смотреть. Он смотрел на свой самокат у стены, а потом вдруг попытался приподняться на локте.