Биомарк 2. Колокол тишины

Алексей Литвинов

Биомарк 2. Колокол тишины

Алексей Литвинов

БИОМАРК 2

Колокол тишины

Продолжение романа «БИОМАРК. Право быть собой»

© Алексей Литвинов, 2026

Интерлюдия

Когда умер последний человек, помнивший голос Железного Хромца, его клинок всё ещё был тёплым.

Он лежал поперёк раскрытой ладони. Пальцы, прежде сжимавшие рукоять так крепко, что на коже оставался узор, больше не двигались. Под щекой человека темнел влажный камень. Каждый вдох давался ему с трудом; клинок принимал эту слабость, удерживал остатки тепла, заставлял кровь ещё раз пройти по сужавшимся сосудам. Он делал это прежде. После ударов, от которых ломались кости. После лихорадки. После долгих переходов, когда лошади падали, а человек продолжал идти.

В этот раз дыхание оборвалось.

Клинок ждал следующего вдоха.

Над каменным сводом шёл снег. Ветер гнал его через перевалы, заметал тропы, стирал следы людей, считавших эти горы своими. Далеко на юге ещё стояли города, перед воротами которых когда-то опускалось это лезвие. Одни отстроили заново. От других остались холмы, и дети пасли на них коз, не зная, по чему ступают.

Рука остывала.

Клинок послал в неё последнее тепло. Пальцы едва заметно дрогнули и снова разжались. Ответа не было. Связь, через которую приходили боль, ярость, голод, движение, теперь обрывалась в неподвижной плоти. Всё, ради чего требовались остриё и режущая кромка, осталось по другую сторону этой тишины.

Первым исчез узор на рукояти.

Тонкие линии затянулись, будто их никогда не вырезали. Следом сгладились выступы. Гарда медленно прижалась к лезвию и вошла в него, не оставив шва. Клинок укоротился; острие потемнело, свернулось внутрь. По поверхности прошла складка, потом другая. Вещь, перед которой расступались вооружённые люди, беззвучно складывалась на ладони мертвеца.

Когда ладонь больше не могла её удерживать, на камень соскользнула чёрная пластина.

Некоторое время она оставалась тёплой.

Внутри ещё сохранялись движения, которым больше не было применения: поворот кисти, тяжесть удара, напряжение руки перед броском. Они гасли одно за другим. Всё сложное сворачивалось, освобождая последний запас для ожидания. Осталась лишь способность узнать прикосновение и ответить тому, кто однажды протянет руку.

Но никто не пришёл.

Снег у входа слежался. На камне замёрзла вода. Темнота сомкнулась над пластиной, и больше нечего было различать, некого слушать, незачем считать время.

И она уснула.

Глава 1. Три месяца спустя

Зуб вырос во вторник.

В среду я перестал проверять его языком, а в четверг начал снова, потому что не мог поверить, что он настоящий. Теперь было воскресенье, и я сидел на перевёрнутом ящике посреди Алтая и жевал сухарь той стороной, которой несколько лет предпочитал не жевать ничего серьёзнее омлета. Получалось.

«Зуб уже сформировался, — сказала Ксю. — Ты проверяешь его шестой день. Если что-нибудь изменится, я замечу раньше тебя».

«Дай человеку порадоваться. В последний раз новый зуб мне бесплатно выдавали в школе, и то без всякой гарантии».

Ещё недавно стоматолог предлагал мне за этот зуб сумму, на которую можно было купить хороший объектив. Я выбрал объектив, и впервые за много лет финансовое решение оказалось одновременно правильным и полезным для здоровья.

Возле палаток ещё лежала холодная тень, а ниже по склону, за деревьями, гремела река. Я поднялся — без хруста в коленях и без привычного напоминания поясницы о ночи на тонком коврике. Эти маленькие отсутствия замечались острее, чем сила. Из зеркальца возле умывальника на меня смотрел загорелый мужчина лет сорока. Паспорт был другого мнения.

Весной, у фонтана в парке Победы, у меня в голове заговорил женский голос. Он назвал себя квантово-синтетическим юнитом, а я назвал его Ксю, потому что выговаривать полное название по утрам было выше моих сил. С тех пор тело чинилось само, я понимал чужие языки, видел сквозь стены и помнил каждый кадр, который когда-либо снял. Кроме меня, об этом знал только Валера Рогов, нейрофизиолог, которому я верю без оговорок. У всего этого была и цена. Её весной заплатили на Алтае, и платил не только я.

— Марк, садись, — позвал Олег. — Сегодня на верхний выход, пока погода держится. Завтра собираем лагерь.

Начальник экспедиции держал в руке половник, а его куртка с заштопанным рукавом висела на ветке.

— Снимешь стенку, старую выработку и подход. И нас там, для отчёта. Только предупреди, я хотя бы оденусь.

— С половником ты убедительнее. Сразу понятно, на ком здесь всё держится.

Олег хмыкнул и положил мне каши.

Четвёртую неделю я снимал камни и людей, объясняющих, почему вчерашние камни важнее сегодняшних. Платили за отчёт и будущую выставку. С поездкой помог Валера: в старом отчёте первой экспедиции Сергея — той самой, после которой материал попал в Москву, — он нашёл номер соседнего участка, а на фотографии к нему виднелся вход под скалой. Склон и остатки тропы мы нашли, а вход скрывался за осыпью.

Ксю за этот месяц превратилась в экспедиционный отдел, которого у Олега никогда не было. Она сводила спутниковую погоду и предупреждала о грозе раньше его приёмника, вела журнал выходов, подписывала мне в видоискателе высоту и азимут. По ночам раскладывала снимки по точкам на карте, а то, что не шло в отчёт, отправляла на стоки с подписями и ключевыми словами на шести языках. Со стоков за месяц пришло больше, чем Олег платил за отчёт. Олег об этом не знал и считал меня очень организованным фотографом, а я его не разубеждал.

Сам я тоже был неплох. Носил за двоих и не уставал. С первой спички разводил костёр под дождём, потому что просто видел, какая ветка внутри сухая. Спал по пять часов и вставал раньше всех. Находил потерянное раньше, чем хозяин замечал пропажу: Стас за месяц трижды терял нож и трижды получал его обратно из моих рук, а на четвёртый раз перестал удивляться и просто протянул руку.

Деньги впервые за много лет тоже перестали быть главной темой моих ночей. Весной у меня были два кредита и съёмная квартира, за которую я платил, мысленно извиняясь перед собственным будущим. За лето первый кредит похудел наполовину: стоки, экспедиция и несколько заказов, которые раньше я бы не потянул по времени, а теперь делал за день. Я по-прежнему был фотографом — просто фотографом, который видит кадр раньше, чем тот случился, помнит каждый снятый метр и может сколько угодно стоять с камерой на ветру, не дрожа. Оказалось, за это неплохо платят.

Заказ я выполнил, но возвращаться с одними фотографиями не хотелось.

«Даже если ничего не найдём, Валера сможет исключить этот участок», — сказала Ксю.

«Ещё несколько таких поездок — и составим подробный атлас мест, где ничего нет».

Спорить она не стала: за три месяца мы научились иногда оставлять друг за другом последнее слово. С телом было сложнее. Я лучше чувствовал напряжение и успевал сузить восприятие до того, как начинало ломить виски, но перестройка продолжалась, и ограничения по-прежнему держала Ксю. Голос у неё так и остался с хрипотцой, появившейся весной на площадке. Ксю уверяла, что это ничего не значит, а я всё равно каждый раз прислушивался.

Объёмное восприятие возвращалось постепенно: сначала на расстояние вытянутой руки, когда я чувствовал стакан за собственными пальцами и ничего дальше, к июню — на комнату. Задержек, как тогда с чашкой, за три месяца не случилось ни разу. Ксю называла это затишьем и честно говорила, что не знает его срока, а Валера записывал каждый спокойный день, как другие записывают погоду.

Вчера Валера разглядывал меня через спутниковую связь, попросил повернуться к свету, выслушал про зуб и велел после возвращения сразу к нему приехать. Между вопросами о сне и аппетите он сообщил, что по аварии на площадке идёт следствие, Котов даёт показания, а у Гориных начались финансовые проверки. Подробности оставили до Москвы.

Ульяна, с которой удалось поговорить следом, потребовала подарок.

— Только не камень, пап. Что-нибудь, чем можно пользоваться.

Пришлось пересмотреть весь ассортимент доступных мне сувениров.

После звонка я разбирал снимки и подумал, что один надо показать Михаилу: Олег получился с закрытыми глазами, а Михаил любил такие кадры, где человек занят делом и не старается понравиться камере. Пальцы остановились на клавиатуре. За телефоном я уже не тянулся, но мысль всё ещё приходила целиком прежде, чем я успевал вспомнить.

«Оставь», — сказала Ксю.

Я оставил. Винт, который я тогда сжал в кулаке, лежал в нагрудном кармане; я его не доставал, только трогал карман — на месте ли. В прошлый раз я уезжал с Алтая с папкой Михаила на коленях. Мы с ним успели поговорить и перестать злиться друг на друга, и это было важно, но совершенно не помогало, когда хотелось услышать его сейчас. Новые зубы росли, старые раны затягивались, а несколько минут на площадке, у машины спасателей, оставались такими, какими случились.

— Марк, ты с нами?

Я поднял голову. Олег уже убирал посуду, а Стас, самый молодой в группе, возился с рюкзаком. Я доел, проверил камеру и закрыл кофр. Стас успел сбегать за забытой мерной рейкой и теперь нёс её с видом человека, которому одному предстоит измерить весь Алтай.

* * *

До скалы мы не дошли совсем немного.

Сначала сверху негромко щёлкнуло — так хрустит сухая ветка под ногой. Олег остановился и поднял руку, и по склону посыпалась мелочь.

— Назад.

Он сказал это спокойно, и мы сразу пошли обратно. Стас прижал рейку к плечу, чтобы не цеплять кусты, я придерживал кофр. За первым поворотом тропы Олег ещё раз, уже настойчивее, махнул рукой.

Потом ударило.

Звук пришёл через землю и подошвы. Там, куда мы собирались подойти, съехал целый кусок склона: камни вывалились из-под низкого карниза, столкнулись, разлетелись и потащили за собой кусты и сухие корни. Один обломок перескочил тропу и ушёл вниз, ломая ветки. Мы стояли за широким выступом, а пыль поднялась выше деревьев.

Стас выругался. Я пересчитал людей, хотя нас было трое.

— Все здесь? — спросил Олег.

— Все.

Никого не придавило и не зацепило — мы просто не успели дойти. От этой обыкновенной удачи сперва стало легко, а потом неприятно затряслись пальцы. Ксю молчала, и мне понравилось, что она не стала объяснять, сколько именно шагов отделяло нас от неприятностей.

Олег связался с лагерем, коротко рассказал, что произошло, и велел никому не ходить к склону. Мы отошли ещё дальше, сели на поваленное дерево и стали ждать. Стас достал воду, отпил и протянул мне.

— Хорошо, что я за рейкой вернулся.

— Хорошо, — сказал Олег, и больше никто не стал ругать Стаса за забывчивость.

Пыль оседала долго. Внутри осыпи ещё постукивало, когда что-то находило себе новое место. Я смотрел на серую полосу между деревьями, и постепенно проступила нижняя часть скалы, раньше закрытая землёй. В ней чернел разрыв.

Я достал камеру и увеличил изображение. Над щелью виднелся каменный выступ с двумя светлыми прожилками — на старой фотографии они уходили за плечо человека, стоявшего у входа. Теперь человека не было, а вход стал ниже и почти целиком оказался забит.

«Выступ и обе прожилки совпадают. Старый вход был здесь».

Олег заглянул в экран через моё плечо.

— Открыло всё-таки. Дай-ка гляну.

Он осторожно взял камеру, приблизил изображение и вернул. Мы оба подняли глаза на склон, где теперь было видно то, что почти месяц скрывалось под осыпью.

— С нашей стороны подходить можно. Под карниз не лезем.

К боковой площадке мы добрались, когда склон перестал постукивать. Олег осмотрел верх, потом нижнюю часть стены, а я снимал общий план и крупные детали, отмечая, как лежат обломки. Стас поставил рейку у края и отошёл.

За первым сужением было темно. Щель уходила под углом, перекрытая плоской плитой, и слева осталось отверстие, куда проходили голова и одно плечо.

— Тут сначала крепить, — сказал Олег. — Потом разбирать. Что внутри, не знаю. Может, всё это на честном слове.

Он опустился на колено, посветил фонарём и сразу выпрямился.

— Дальше вода. Видишь блеск?

Я видел — и видел ещё, что плита опирается на два неподвижных края, а за ней пространство расширяется. Сказать это вслух я не мог: из положения Олега было видно только мокрый камень. Я позволил привычной глубине проступить за поверхностью скалы и различил низкую полость, спуск и воду. Дальше всё расплывалось, и в виске потянуло.

«Сузь восприятие. Проход продолжается, но отсюда его не разобрать».

Я отпустил глубину.

Олег уже складывал блокнот.

— Закрываем подход. Внизу вызову спелеологов и передам снимки. Может, успеют посмотреть до холодов. Нам здесь делать нечего.

Стас с готовностью поднял рюкзак.

— А с маленьким баллоном туда?

— Сначала тебе голову обратно вытащить, — ответил Олег. — Потом обсудим баллон.

Они пошли вниз. Я сказал, что досниму боковую стенку с площадки и догоню. Олег показал на ровное место, где я стоял.

— Отсюда. Дальше не ходи.

— Понял.

Это было правдой: я отлично понял, что он имел в виду.

Когда шаги стихли, я убрал камеру в кофр и поставил его под сухим навесом со стороны тропы, снял куртку и положил рядом, закрепил на голове фонарь.

«Олег не будет ждать, что ты полезешь внутрь, — сказала Ксю. — Если задержишься, он сначала станет искать тебя на тропе. Ты хотя бы это учитываешь?»

Я присел перед щелью. Отвечать шуткой не хотелось: она была права, а я уже поставил кофр и снял куртку.

На схеме Сергея у этого входа стояло: «Не вскрывать в одиночку». Я помнил эту строчку так же отчётливо, как всё остальное. Сергей писал её про ящик и про людей, которые придут после него, а людей здесь был ровно один. Я мог отправить Валере снимки и ждать спелеологов. Но я уже чувствовал пустоту за водой — закрытую и нетронутую, ту самую, ради которой месяц лазил по склонам. Хотелось проверить её сейчас, пока вход снова не завалило.

«Знаю. Если задержусь, предупрежу по рации».

«Внутри она может не работать. И если я скажу возвращаться — возвращайся».

Я кивнул, хотя, кроме неё, видеть этот кивок было некому, и протянул руку под плиту.

* * *

Первый камень оказался тяжёлым даже для меня — не потому, что я не мог его поднять, а потому, что поднимать было некуда. Он сидел в узкой выемке, и пальцы получалось завести только с одной стороны. Я потянул, почувствовал, как усилие ушло в плечо, и остановился.

«Не тяни из этого положения. Камень останется на месте, а сустав можно повредить».

Тело говорило то же самое, хотя и менее вежливо. Я лёг на бок, упёрся подошвой и прижал локоть к телу, и нагрузка разошлась по спине и бедру. Стало понятно, где нужно удержать, а где дать слабину. Камень шевельнулся. Я вытянул его на ладонь, потом на предплечье и медленно выкатил наружу, и он с глухим стуком сел в пыль. Большая плита над ним не изменила положения.

«Вот так».

Костяшки были содраны. Я вытер кровь о штанину и подождал: края тонкой царапины начали сходиться, но щипало как раньше.

Левое плечо прошло, а правое упёрлось.

«Выдохни. Ниже голову».

Я выдохнул и повернулся почти на живот. Камень продавил футболку вдоль позвоночника, и на короткую секунду стало совершенно ясно, что обратно я уже не вылезу.

«Вылезешь. Не поднимай грудь».

Я замер, перестал дёргаться и почувствовал собственное тело — лопатки, рёбра, напряжённую шею. Сдвинул плечо чуть вперёд, проскользнул ещё немного, и щель отпустила.

Я лежал на мокром песке и слышал, как громко дышу. Надо было собирать марки, подумал я. Сидел бы сейчас за столом и работал пинцетом, и самое страшное, что могло бы случиться, — помял бы дорогую бумажку.

Ксю дождалась, пока я отдышусь.

«Прежде чем двигаться дальше, посмотри назад и запомни положение плеча. Возвращаться придётся тем же способом».

За сужением можно было встать на четвереньки. Свет фонаря выхватывал стены в тёмных натёках, между камнями тянулась старая проволока, а дальше поперёк прохода лежала ржавая полоса металла, когда-то бывшая частью крепления. Я обернул её тряпкой, взялся обеими руками и согнул — металл поддался с сухим хрустом, — а вторым движением отломил конец и положил его вдоль стены, чтобы не напороться на обратном пути.

Теперь сомнений не осталось: люди здесь уже бывали.

Низкий ход спускался к воде, неподвижной и чёрной под фонарём. Чуть дальше вытянутой руки потолок касался её поверхности. Я опустил пальцы, и холод мгновенно стянул кожу.

«За водой есть полость. Сам проход виден не полностью. Наши проверки на мелководье такого не предусматривали».

Тогда рядом сидел Валера с приборами, а над головой было открытое небо. Здесь потолок лежал на воде.

Я привязал тонкий шнур к неподвижной скобе, чтобы в поднятой мути вернуться по нему, и успокоил дыхание. Запас у меня был гораздо больше обычного, но превратить его в уверенность, что я бессмертен, было бы особенно глупо именно сейчас.

«Если не пройду свободно — назад».

«Сигнал подам раньше, чем начнётся нехватка воздуха».

Я проверил, свободно ли идёт шнур, снял фонарь с головы, протолкнул его вперёд и опустился в воду.

Холод обхватил грудь. На секунду тело захотело сжаться и резко втянуть воздух, и я удержал это движение — не приказом себе, а просто почувствовал, как напряглись мышцы, и дал им расслабиться. Сердце билось тяжело и отчётливо, а потом удары постепенно выровнялись.

Я ушёл под камень.

Фонарь освещал взвесь: стоило двинуть локтем, как вода перед лицом становилась молочной, и видно было лишь собственную кисть и кусок шнура.

«Правее. Там шире».

Я повернулся, и потолок прошёл по затылку. Двигаться ногами почти не получалось, и я подтягивался пальцами за выступы. Кофр сюда не вошёл бы, рюкзак тоже, а баллон за плечами застрял бы на первом же повороте. Я остановился и дал объёмному ощущению проявиться совсем близко: камень над лицом, углубление справа, край под пальцами. Дальше нескольких движений ничего и не требовалось.

Фонарь зацепился ремешком. Я вернул руку, освободил его и упёрся носком. Под водой не было слышно реки, только глухой внутренний шум и короткие удары, когда я касался стен.

Где-то наверху стояло летнее утро. Олег ругался в рацию, Стас мечтал переложить рейку на кого-нибудь другого, Ульяна ждала подарок. Я попробовал представить её лицо и сразу убрал эту мысль: от неё хотелось двигаться быстрее, а быстрее было нельзя.

«Дальше подъём».

Я нашёл коленом выступ и подтянулся. Потолок отступил, рука пошла вверх свободнее, но поверхности всё ещё не было. В груди появилось первое настоящее усилие — не боль, а настойчивое требование закончить эту глупость.

«Обратно?»

«Впереди ближе. Ещё немного вверх».

Я толкнулся.

Первым из воды вышел лоб, потом нос и рот. Я удержался, не вдыхая, и поднял фонарь. Передо мной была низкая каменная комната без единого ровного угла. В дальнем конце по стене стекала вода, а возле самой поверхности лежал узкий уступ.

«Можно. Медленно».

Первый вдох получился коротким. Воздух пах мокрой глиной. Я вдохнул ещё раз, подтянулся на локтях и выбрался на уступ.

Несколько минут я просто сидел. Вода стекала с одежды, собиралась под подошвами и уходила обратно в чёрное отверстие. Пальцы мелко дрожали. Тело старалось согреться, и я впервые чувствовал эту работу так ясно, что мог бы показать рукой место, где она начиналась. Часы показали несколько минут, а по ощущениям прошла заметная часть биографии.

Я отжал футболку. Здесь мог оказаться только тот, кому не требовалось снаряжение для такого прохода, — и выбираться мне предстояло так же.

Пещера оказалась глубже, чем виделось из воды. За низким выступом открывался сухой участок с двумя сгнившими брусками. В стену была вбита скоба, возле неё сохранился клочок потемневшей ткани, и свет упал на металл.

Я подошёл ближе и присел.

В выемке над полом стоял небольшой ящик. Крышка перекосилась, один угол проржавел насквозь, по краю тянулся остаток резиновой прокладки. Внутри лежала серая крошка, когда-то, возможно, служившая упаковкой, и плоский тёмный предмет размером с два пальца. Дно вокруг него было исцарапано короткими глубокими бороздами, старыми и посвежее, — будто предмет много раз пытались поддеть ножом и ни разу не поддели.

Я направил на него фонарь. Блик не задержался на поверхности и сместился, хотя рука у меня не двигалась.

«Похоже на тот же материал, — сказала Ксю. — Но на связь не отвечает. Сними, как лежит».

После длинного прохода хотелось сразу взять находку, и я убрал свободную руку за колено.

«На площадке он тоже сначала не отвечал».

«Там его разбудили. Без человека, записью. Ему не для кого было стать чем-то, и он начал искать сам. А этот спит. Пока его никто не трогает, это просто камень».

«А если трогаю я?»

«Тогда ты уже не никто».

Я осмотрел выемку, ящик и бруски. Позади ящика под известковым натёком угадывалась ещё одна ниша, но разбирать её сейчас не было сил. Камера осталась снаружи, так что пришлось достать телефон из герметичного чехла и сделать несколько снимков при свете фонаря: общий вид, положение ящика, крышка, содержимое. Руки уже перестали дрожать.

Потом я поднёс палец. Поверхность была тёплой, и я отдёрнул руку раньше, чем Ксю успела что-то сказать.

«В тебе изменений нет. Руку пока держи подальше. Посмотри на ближний край».

Один угол пластины чуть приподнялся, как если бы тонкую кожу снизу толкнули ногтем. Я замер, и угол медленно опустился обратно. В пещере по-прежнему было слышно только капли.

Я достал пустой пакет для мелких деталей, лежавший в кармане рядом со шнуром, и поддел предмет краем крышки. Он сошёл с места сразу, с первого раза, будто только этого и ждал. Я переложил его в пакет и закрыл. Он оказался тяжелее, чем выглядел, и тепло чувствовалось даже через пакет.

«Вот теперь можно и домой. Впервые за месяц везём что-то, что Валера не попросит оставить на месте».

«Сначала отдохни у воды. Находку убери так, чтобы не мешала двигаться. Разбираться будем в лагере».

На обратном пути я помнил каждый поворот, и всё равно, выбравшись из последней щели, долго лежал лицом к небу. Оно оказалось невероятно большим.

Рация ожила, едва я её включил.

— Марк, ты где?

— На площадке. Спускаюсь.

— Я тебе сказал дальше не ходить.

Я посмотрел на мокрые штаны.

— Знаю.

Я забрал кофр из-под навеса и пошёл вниз, где пришлось выслушать всё: про неустойчивый склон, ответственность и людей, которым пришлось бы меня искать. Олег был прав. Я показал фотографии ящика и объяснил, что нашёл образец, возможно связанный с архивом Валеры. Он проверил снимки, спросил про координаты и вернул телефон.

— Описание прохода пришлёшь. Сейчас я нормально слушать не готов. Мы сюда работать приехали, Марк, а я полчаса думал, как тебя вытаскивать.

Я переоделся и сел у палатки. Остатки утренней каши показались выдающимся изобретением человечества.

К вечеру скала ушла в тень. Экспедиция собирала образцы, сворачивала лишний тент и спорила, что грузить первым. Я закончил отбор снимков и отправил Валере короткое сообщение: нашли закрытую полость, внутри старый ящик, есть образец. Фотографии приложил, а разговор оставил до устойчивой связи.

Нао написала, что согласовала дни поездки. Я ответил, что вернусь в Москву по плану, и убрал телефон.

Когда лагерь затих, я достал находку. На дне пакета лежала всё та же тёмная пластина — без надписей и без огней. Я положил её на сложенное полотенце и придвинул фонарь. Стоило приблизить ладонь, как край пластины потянулся к ней ещё до прикосновения.

«Фонарь рядом давно, — сказала Ксю. — На него такой реакции нет».

Я отвёл руку, и приподнятый край повернулся следом.

Снаружи Стас застегнул палатку. Я подождал, пока он уляжется, и снова наклонился над полотенцем.

— Ну здравствуй.

Два пальца легли на тёплую поверхность.

Глава 2. Третья

Под пальцами было тепло.

Я ждал покалывания, голоса, очередного сообщения о том, что в моём организме что-нибудь перестроилось без согласования с владельцем. Вместо этого я почувствовал, как кто-то осторожно потянулся ко мне. Пластина оставалась неподвижной, но стоило чуть ослабить прикосновение, как возникала тревога — торопливая, почти стыдливая, будто меня хотели удержать и не решались. Я снова прижал пальцы, и тревога стихла.

Почему-то вспомнилась Ульяна. Однажды она проснулась среди ночи и позвала меня, а когда я пришёл, сказала, что ничего не случилось. Я сел на край кровати, и она долго рассказывала какую-то путаную историю, начиная новую каждый раз, стоило мне пошевелиться. Тогда я просидел с ней, пока она не уснула. Сейчас захотелось сделать то же самое — остаться, чтобы тому, кто наконец отозвался из этой штуки, не пришлось снова звать в пустоту.