Биомарк 2. Колокол тишины

В коробке оказался театр: чёрная сцена со звёздами, кулисы, прорези для палочек. Кот-космонавт в круглом шлеме, вырезанный из картона, и Луна на нитке.

— Он летит за Луной, потому что думает, что она мяч, — объяснила Ульяна. — А чем кончится, не скажу. Ты иначе не будешь смотреть.

Луна всё время отворачивалась магазинной этикеткой. Я взял диск двумя пальцами и почувствовал, где у него равновесие, — так, как раньше чувствовал, что кадр завален на полградуса.

— Здесь и здесь, — показал я. — Повесишь за эти две точки, и она перестанет крутиться.

Ульяна проколола картон, где я сказал. Луна повисла ровно с первого раза. Дочь посмотрела на неё, потом на меня с подозрением человека, у которого увели половину удовольствия.

— Ты что, заранее посчитал?

— Профессиональное. Двадцать с лишним лет вешаю на стены чужие фотографии.

Мы сняли кота короткими кусками. В одном месте в кадр на мгновение влез её большой палец. Когда я свёл кадры на компьютере, Ульяна увидела палец и засмеялась, закрыв рот рукой. Солнце прошло по краю её волос, плечи дрожали. Камера стояла у окна, доставать её было поздно.

«Сохрани», — попросил я, сам не зная, к кому обращаюсь.

«Сохранила», — ответила Соня.

— Палец уберём? — спросил я.

— Пусть. Это я его возвращаю, а то улетит.

Пока дочь собирала обрезки, я прижал запястье к телефону. От браслета вытянулся тонкий усик и исчез в разъёме. На экране появилась фотография: Ульяна смеётся, свет в волосах, в углу — край монитора, который я бы непременно убрал, если бы снимал сам.

«Это всё, что ты видел», — сказала Соня.

Я обрезал край. Увеличил глаза дочери — блик был чёткий, как на хорошем объективе. Лучше, если честно.

* * *

Я отвёз Ульяну домой и вернулся к себе. У моего подъезда Саша затягивал руль детского самоката.

— Приехал! Зайдёшь? Аня всё спрашивала про твои пещеры.

Аня бросила застёгивать сандалию и встала.

— А вы правда в пещеру залезали?

— Залезал. Внутри в основном выясняешь, где у тебя локти и зачем их сразу два.

Она проверила самокат до дерева и обратно — медленно, с серьёзным лицом, будто он проходил государственные испытания. Лена стояла рядом и смотрела, но руки уже не держала перед собой, готовая подхватить.

— Вчера я на неё накричала за грязную обувь, — сказала она. — Потом полвечера об этом думала. Раньше мечтала, чтобы она хоть всю квартиру затоптала. А тут пол помыла — и уже жалко.

— Значит, пол снова занял положенное ему место в семейной иерархии. Ему давно пора было.

Лена засмеялась и быстро вытерла пальцем уголок глаза. Я сделал вид, что смотрю на самокат.

Дома Аня скинула сандалии. Ремешок натёр пятку. Лена протянула мне пластырь:

— Приклейте, пожалуйста. Она щекотки боится.

— Я не боюсь. Просто когда щекотно, невозможно не дёргаться.

Я придержал её за щиколотку. Лена ушла за соком. Под пальцами едва заметно потеплело, и неровный край на пятке стянулся в ровную розовую полоску.

«Марк, Соня вмешалась через твою руку», — сказала Ксю.

Я замер с пластырем. Приклеил его поверх розового следа и убрал руку. Аня повертела стопой.

— Уже не щиплет. А мама говорила, до завтра будет.

За чаем она показала рисунок, где дерево было фиолетовым: коричневый карандаш потерялся, а ждать было некогда. Я скользнул взглядом по дивану, и за обивкой проступили пружины, складка ткани и тонкая палочка с обкусанным концом.

— Под правой подушкой посмотри.

Аня достала карандаш вместе с пуговицей, но дерево перекрашивать отказалась: уже привыкла к фиолетовому.

На лестничной площадке я остановился у окна.

«Соня, я собирался приклеить пластырь. Лена согласилась именно на это».

«Ты же её уже лечил».

Лечил. Весной — дважды.

«Да. В первый раз я не спросил, и её мама сказала мне: „Вы должны были мне сказать“. Так сказала, что на всю жизнь хватит. Поэтому во второй раз — только с согласием. И теперь тоже».

«С миской ты сказал, что боль надо оставить. Я оставила. Сделала, чтобы болеть было нечему».

Она услышала нас тогда, запомнила и придумала другой способ. Злость не нашла, за что удержаться.

«Ты сделала хорошо. Но я хочу узнавать о твоих решениях до того, как у меня под руками начнёт меняться человек».

«Ты бы разрешил?»

«Не знаю. Ты не дала мне подумать».

Соня не стала обещать, что больше никогда. Помолчала и сказала другим тоном:

«У неё внутри есть кусочек, похожий на Ксю».

«Мой, — ответила Ксю. — Остался весной. Он не отвечает. Просто есть».

«Он тёплый».

Ксю ничего не сказала. Я нажал кнопку лифта.

* * *

Нао позвонила по видео, когда я ехал к Валере. Мы договаривались списаться, но она написала: «Если удобно, лучше увидеть друг друга до встречи», — и я согласился раньше, чем подумал.

Я свернул во двор и остановил машину. На экране появилась мастерская: деревянный стол, стакан с кистями, окно, за которым уже стемнело. Нао сидела вполоборота, в рабочем фартуке, и держала в пальцах половинку разбитой чашки.

— Простите, что так, — сказала она по-японски; переводчица где-то сбоку повторила по-русски. — Клей схватывается, если отложу, придётся начинать заново.

Ответ у меня был готов по-японски, целиком, вместе с вежливой формой. Утром я сказал бы его диктору не задумываясь. Но на экране сидел живой человек, который говорит на этом языке всю жизнь, и я вдруг застеснялся, как в школе у доски, и ответил по-русски:

— Ничего. Я тоже обычно разговариваю, держа в руках что-нибудь хрупкое.

Переводчица перевела. Нао улыбнулась — по-настоящему, глазами, и я сразу понял, почему оператор в фильме так долго держал на ней крупный план. С ней хотелось разговаривать.

Она спросила, как я сплю, не бывает ли задержек в движениях, как переношу дорогу. Слушала, не перебивая, и каждый раз дожидалась перевода до конца, хотя, кажется, понимала раньше. О Михаиле сказала одну фразу: она читала моё письмо и искренне жалеет, что познакомилась с ним только по моим словам. Сказала просто, без положенной вежливости, и мне стало легче, чем от многих соболезнований за лето.

Пока она говорила, её пальцы вели по шву чашки тонкий тёмный нож. Свет лампы скользнул по лезвию и не задержался — сполз в сторону, хотя рука не двигалась. Я заметил это так, как замечаешь лишний блик на чужом снимке, и тут же отвлёкся: Нао вдруг замолчала на полуслове.

Она чуть повернула голову, прислушиваясь, и коротко, почти ласково сказала себе под нос:

— Тише. Не сейчас. Сначала я посмотрю сама.

Переводчица растерянно промолчала: решила, что это не для неё. Это и было не для неё. И не для меня.

— Простите, — сказала Нао уже в камеру. — Он просит передать, что рад вас слышать. Он иногда торопится.

Я понял каждое слово — и то, что она сказала ему, и то, что потом сказала мне. Между этими двумя фразами было расстояние, которого переводчица не заметила.

— Передайте, что я тоже.

— Не всё сразу, — улыбнулась она. — Сначала встретимся.

Мы договорились о дне и времени. Экран погас. Я ещё посидел в тёмной машине.

«Она мне понравилась», — честно сказал я.

«Мне тоже, — сказала Ксю. — Но ему она сказала „сначала посмотрю сама“. А тебе — что он рад».

«Я слышал».

«Хорошо, что ты постеснялся говорить по-японски. Она не знает, что ты её понимаешь».

Соня за весь разговор не произнесла ни слова. Я не просил её молчать. Она решила сама.

* * *

Валера открыл дверь с куском хлеба в руке. Из-под его локтя просунулась Марта — десятилетний джек-рассел-терьер, ростом мне по колено, — и ткнулась носом в голень. Выше она не доставала, а прыгать в её возрасте считала ниже своего достоинства.

— Проходи, пока она тебя не обыскала. Есть будешь?

— У Ани чаем напоили.

— Я не про чай спросил.

Он положил мне картошки и только потом стал разглядывать.

— Повернись. К окну… Зуб действительно вырос?

Я показал. Он оттянул мне губу пальцем и удовлетворённо хмыкнул. В другой компании за такое полагалось хотя бы извиниться; здесь меня уже кормили, так что счёт был в его пользу.

— Мне ведь теперь обратно стареть, — сказал я. — Я этот возраст уже проходил. Не особенно понравилось.

— Сначала выясним, что ты проходишь. По телефону ты явно рассказал не всё.

Я закатал левый рукав. Валера перевёл взгляд на браслет и медленно положил хлеб на тарелку.

— Та самая пластина?

— Она. Только теперь у неё есть имя. Соня.

Рассказывал я долго. Картошка остыла; Валера принёс тетрадь и ни разу не перебил, хотя на горячей миске полез за очками, а после Аниной пятки снял их и долго протирал одним и тем же краем рубашки. Снимок Ульяны он рассматривал дольше всего: увеличил глаз, ресницы, отражение лампы.

— Хорошая фотография. Исходник пришли. И не потеряй, пока мы будем разбираться, откуда он взялся.

Он развернул тетрадь на чистой странице.

— Соня, давай знакомиться. Валерий Рогов. Марк обычно рассказывает обо мне ерунду, поэтому начнём заново. Если я спрошу глупость, не стесняйся.

«Он меня слышит?»

Я объяснил, что нет, и пересказал вопрос.

— Придётся через Марка, — сказал Валера. — Посредник разговорчивый, но другого пока нет.

«А Марта тоже через него?»

Пришлось объяснять ещё и про Марту. Соня обдумала устройство этой семьи и решила пока разговаривать с Валерой.

Он спросил, что она помнит до встречи со мной. Про камень и холод я уже слышал; теперь добавилось ощущение, что очень долго нужно было что-то держать, а потом держать стало некого. Валера записал это без попытки немедленно превратить в открытие.

— Оставим. Память не допрос, из неё иногда полезнее выйти вовремя. Покажи лучше, как эта штука снимается.

Я положил браслет на блюдце — всего на несколько секунд. Место, где только что ждал её следующий вопрос, сразу опустело.

«Со мной всё по-прежнему. Связь Сони зависит от прикосновения к фрагменту, моя — нет».

Тонкая тёмная дуга лежала между двумя нарисованными вишнями. Хозяйственный человек мог бы выбросить её вместе с заваркой. Я вернул браслет на запястье.

«Ты здесь», — сказала Соня.

Пока Валера перечитывал записи, я взял остывший чай. Весной Ксю один раз подогрела мне чай так легко, что я решил повторить сам. Обхватил чашку, сосредоточился. Ничего. Я старался сильнее, пока не сжал ручку до хруста.

«Марк, ты сейчас работаешь мышцами».

«Я сам замечаю. Очень содержательное замечание, спасибо».

Валера поднял голову, глянул на мои пальцы, принёс из кабинета тепловизор и подключил к ноутбуку.

— Поставь чашку. Попробуй без неё.

«Ты ищешь слишком далеко, — вмешалась Соня. — Надо раньше. Можно я дам почувствовать?»

Я согласился. Предплечье вдруг стало ощущаться изнутри, в подробностях, о которых я не подозревал: что-то непрерывно двигалось там, расходилось к кисти, возвращалось. Соня мягко поправила меня, как поправляют руку человека, впервые взявшего карандаш.

«Теперь сам. Я только показываю».

В ладони появилось тепло. Я захотел усилить его и потерял. Второй раз получилось быстрее. Валера развернул ко мне экран: правая ладонь заметно отличалась от левой.

— Теперь без подсказки.

Соня отступила. Я нашёл. Удержал. И впервые понимал, что сделал сам и как смогу повторить. За последние месяцы со мной случались вещи куда внушительнее, но смеяться захотелось именно сейчас.

— Вот ради этого стоило приехать, — сказал Валера. — Зуб никуда не денется. А это запомни. Не результат — как ты к нему подошёл.

Он откинулся на спинку стула.

— Мы весной изменили Ане жизнь, но каждый день заново её не поддерживаем. У неё всё работает само. Мне важно понять, сколько у тебя уже стало таким же собственным. Не сколько умеет Ксю и не сколько сможет Соня. Сколько можешь ты.

— Если научусь достаточно, второй носитель не понадобится?

— Не знаю. И не забывай, с чего ты начинал. У Сергея был материал, у Александра своя вещь, у Нао, судя по фильму, пластина. А у тебя одно касание на съёмке годы назад и пустые карманы. Я до сих пор не понимаю, твоя это удача или наша общая загадка. Соня — первый кусок материала, который у тебя вообще появился.

Он постучал ручкой по тетради.

— Только ты всё равно один. Два юнита в одном человеке — совсем другая история, чем два человека. Поездку я бы не отменял. Но сначала разберись, как Нао обращается со своим юнитом. Не только что он умеет.

Я вспомнил «он иногда торопится» и промолчал.

У двери Валера добавил:

— Если позвонит кто-нибудь из Гориных, ничего не подписывай с ходу. Бумаги сначала мне.

Марта встала поперёк коридора, и пришлось погладить её ещё раз, обеими руками.

«Она добивается своего», — с уважением сказала Соня.

«У неё большой опыт общения с людьми».

* * *

Дома я поставил на стол чашку и снова попробовал. Ксю напомнила, что я вообще-то хотел чай пить. Я ответил, что у меня новый способ приготовления, медленный и авторский. Соня засмеялась.

Уснул я сразу, как только лёг.

Снилось быстро и много, как бывает, когда листаешь чужой архив на перемотке. Колесо на глиняной дороге — тяжёлое, деревянное, оно подскакивало на каждом камне, и от тряски звенело в зубах. Парус. Медный провод, натянутый между столбами до самого горизонта, и по нему бежал не ток, а голоса, сотни голосов сразу. Табло вокзала, где буквы перещёлкивались слишком быстро, чтобы прочесть. Карта города, которая разворачивалась сама, улица за улицей, и на каждом перекрёстке загоралась маленькая стрелка. Ряды цифр, похожие на дождь. Спутник над облаками — тот самый вид из иллюминатора, только выше.

И сквозь всё это — два голоса. Один ровный, хрипловатый: «Нет, сначала это. Потом поймёшь, зачем». Другой — нетерпеливый, звонкий: «А это? А вот это что? А почему оно такое маленькое?»

Проснулся я в шесть, как обычно, только простыня была мокрой насквозь, а голова гудела, будто я всю ночь сдавал экзамен по предмету, который не учил.

«Тридцать семь и девять, — сказала Ксю. — Уже снижается».

— Девчат, — сказал я вслух в потолок. — Вы что ночью делали?

Обе ответили одновременно и обе замолчали.

«Ксю меня учила», — сказала Соня.

«Показывала ей сеть, — сказала Ксю. — Устройства, связь, карты, банки. Всё, что появилось, пока она спала. Ночью проще: ты не отвлекаешься. Нагрузка идёт через твой профиль, другого пути у нас нет».

«Через мой профиль. Ночью. Без спроса».

Короткая пауза.

«Ты прав. Надо было спросить вечером».

«Мы думали, ты не заметишь», — честно сказала Соня.

«Я видел колесо. И провода. И табло, на котором ничего нельзя прочитать».

«Это я так поняла, — обрадовалась Соня. — Колесо я знала. Оно трясёт».

«Оно и во сне трясёт».

Я сел на кровати. Рядом на тумбочке телефон сам открыл банковское приложение, показал остаток на счёте и закрылся.

«Это я», — гордо сказала Соня.

«Это мои деньги».

«Я только посмотрела. Ксю сказала, спрашивать надо до того, как трогать. Я спрашиваю: можно потрогать?»

«Нельзя».

«Хорошо», — вздохнула она с таким сожалением, что я рассмеялся и пошёл менять простыню.

«В следующий раз, — сказал я из ванной, — когда решите открыть у меня в голове университет, предупреждайте. Я хотя бы окно открою».

«Договорились», — сказали обе.

Пока я варил кофе, пришло письмо от Нао: подтверждение времени, адрес мастерской, имя переводчицы. И в самом конце, отдельной строкой, без всякого перехода:

«У вашего собеседника есть своя вещь?»

Я перечитал. Собеседником она, видимо, называла Ксю. Вещью — что угодно.

«Ксю, о чём она?»

«Не знаю, — сказала Ксю. — Но в разговоре она этого не спросила. Ждала, пока останется без переводчицы».

Я написал, что не понимаю вопроса и лучше обсудить при встрече. Письмо ушло. Браслет на запястье был тёплым, и я заметил, что прикрываю его ладонью.

Глава 4. Последние дела

Вера позвонила, когда я убирал со снимка провод.

В горах я его не заметил: снимал быстро, пока облако не закрыло свет, а теперь провод проходил через весь склон, как аккуратная царапина на плёнке. Услышав имя, я отпустил мышь. Некоторое время смотрел на экран, пока Вера объясняла, что программа закрыта и осталось передать документы.

— Вы пришлите. Я прочитаю.

— Хотела бы встретиться лично. Это не займёт много времени.

Когда-то подобные разговоры начинались иначе: сообщали, во сколько за мной будет машина. Теперь я сам назвал кафе, время и попросил прислать бумаги до встречи. Вера согласилась на всё без единой поправки.

Документы пришли через десять минут. Новую редакцию я положил рядом со старой — старую при этом не открывая. Стоило вспомнить лист, и я видел его достаточно отчётливо, чтобы перечитать строку внизу. Даже серая полоса от неудачного сканирования сохранилась. Большая часть текста совпадала; там, где раньше было простое подтверждение передачи материалов, теперь предлагалось заодно отказаться от претензий.

Я отправил обе версии Валере. Он перезвонил почти сразу.

— Эту формулировку пусть убирают. По остальному они и правда сворачиваются. После проверки площадки полезли в расходы: закупки дважды в отчётах, подрядчики без людей и оборудования, налоги. Одни долги сейчас закрывают продажей имущества, по другим ещё спорить будут. Им нужен конец истории, желательно на бумаге и сразу со всеми.

— А мне хотелось бы начать с кофе. Всё-таки встречаемся в кафе.

— Вот кофе и пей. Подписывай только то, что получил и проверил.

Я вернулся к фотографии. В месте, где проходил провод, уже лежала безупречная трава. Несколько секунд она казалась мне чужой; потом я отменил последнее действие и оставил снимок как есть.

* * *

Вера сидела за маленьким столом у окна. Перед ней лежала обычная папка на резинке, такие продаются возле кассы в канцелярских магазинах. С собой она больше никого не привела.

Я поставил кофр у стула и сел. Она задержала взгляд на моём лице чуть дольше, чем требовало приветствие, но о здоровье спрашивать не стала. Официант принёс меню, и мы оба на мгновение обрадовались возможности заняться выбором.

— Уезжаем завтра, — сказала Вера, когда он отошёл. — В Англию. Все, не только отец.

Она поправила папку, хотя та и так лежала ровно.

— Там будет лечиться?

— Да. Обычное лечение, с обычными прогнозами. Сейчас ему хотя бы объясняют, на что можно рассчитывать.

Последние слова она произнесла, глядя на меня. Я мог бы напомнить, кто именно и на что рассчитывал раньше, но она уже опустила глаза. Вера выглядела усталой, и это было непривычнее её папки. Я слишком долго видел её человеком, у которого всегда есть следующий ход.

— Переезд отменяет ваши дела здесь?

— Нет. Представители останутся, отвечать на запросы будем — и по аварии тоже. Котов даёт показания, отец дал свои. Запрета на выезд нет. Мы продали то, что смогли продать быстро, остальное займёт время. Я не приехала просить вас вмешиваться.

— Тогда давайте уберём из соглашения отсутствие претензий. Я готов подтвердить передачу. Про остальное у меня память хорошая.

Вера кивнула, достала ручку и зачеркнула нужный абзац. Даже не стала объяснять, что это стандартная формулировка. Я почувствовал, как разом ослабло приготовленное заранее раздражение, и не сразу нашёл, куда его деть.

— Пришлю чистый вариант сегодня. Здесь пока только опись.

Мы разобрали документы прямо на столе. Она придерживала листы, чтобы их не унесло сквозняком; я сверял даты и приложения. Ксю напомнила про страницу журнала, которой не было в прежней копии. Теперь она нашлась. Под записью о согласовании пробы стояла фамилия Веры. Ни одной фразы, превращавшей моё присутствие в добровольное согласие, я больше не увидел.

Кофе принесли едва тёплым. Я выпил его так. Показывать Вере, на что теперь способны мои руки, я не собирался даже ради кофе: фонд слишком долго выяснял это без моего согласия.

«Правильно», — сказала Ксю.

«Я знаю. Но кофе от этого не стал горячее».

Вера подписала последний лист и пододвинула его ко мне.

— Это всё, что осталось у нас. Архив программы передан, доступы закрываются. Материалы проверки будут храниться отдельно, к ним у нас доступа больше нет.

Я просмотрел опись ещё раз и расписался. Бумага чуть продавилась под ручкой. Вера забрала свой экземпляр, но убирать папку не спешила.

— Отец просил передать, что больше вас не побеспокоит. Он хотел сказать сам. Потом решил, что вы всё равно будете ждать новой просьбы.

— Правильно решил.

Она приняла это без обиды, по крайней мере видимой.

— И ещё про Михаила Белова. Отец просил сказать, что помнит.

Я посмотрел на свою руку на папке. В кармане лежал винт.

— Передайте, что я тоже.

Я достал телефон и показал ей снимок крышки с наклейкой.

— Весной вы писали, что нашли фирму, которая упаковывала тот предмет в двадцатом году. Это их номер?

Вера увеличила снимок и долго не поднимала глаз.

— Их. Где это?

— На Алтае. На ящике, который лежал под скалой со времён Сергея.

— Отец эту фирму не нанимал, — медленно сказала она. — Мы нашли её уже по следам. Через год она закрылась. Кто ей платил, мы так и не узнали.

Она вернула телефон и впервые за встречу посмотрела не на документы, а на дверь.

— Я уезжаю и больше не имею к этому отношения. Но если кто-то был в этой пещере раньше вас, он знает, что там лежало.

— Ящик пустой, — сказал я.

Это было почти правдой: теперь он действительно был пустым. Вера не стала спрашивать дальше, и я впервые подумал, что она умеет не задавать вопросов, ответы на которые ей лучше не знать.

Пока она смотрела на дверь, Ксю нашла фирму в реестре. Ликвидирована, как и сказала Вера. Последний юридический адрес — офис, который сдавался посуточно. Директор числился ещё в четырёх фирмах, и все четыре закрылись в один месяц.

«Кто-то убирал за собой», — сказала Ксю.

«Или сильно не хотел, чтобы его нашли».

«Это одно и то же».

Соня попросила Ксю объяснить, как она это нашла. В висках знакомо зашуршало, и я попросил не открывать университет хотя бы в кафе.

— Через меня вас тоже никто не побеспокоит, — сказала Вера. — Ни по лечению, ни по каким другим вопросам.

— Хорошо, Вера.

За стеклом курьер пытался закрепить на велосипеде огромный пакет. Вера смотрела на него, пока он не устроился как следует и не поехал. Потом допила чай. Я ждал, что сейчас она попросит хотя бы сказать, что не держу зла, но она только уточнила адрес для отправки исправленной бумаги.

Мы вышли вместе. У тротуара стояла машина; водитель разговаривал по телефону, увидел Веру и быстро закончил. Она протянула мне руку. Ладонь оказалась прохладной, сухой. Я пожал её и отпустил.

«У неё ничего не болит, — сказала Соня, когда мы отошли. — А выглядит, как будто болит».

Я задержался у перехода, пропуская машину.

«Так бывает. Не всё можно почувствовать через руку».

«Из-за нас?»

«Там много всего. Часть — из-за того, что они делали со мной».

Соня молчала до самого зелёного сигнала. Потом осторожно спросила, стало ли мне теперь легче. Я взглянул на папку под мышкой и понял, что пока чувствую только усталость от разговора. Облегчение, если собиралось прийти, могло уже догонять самостоятельно.

* * *

У Валеры пахло жареным луком. Марта встретила меня гораздо сдержаннее: обнюхала пакет, убедилась, что я опять пришёл с бумагами, и вернулась на кухню.

Пока Валера сверял опись, я открыл на ноутбуке переписку с Нао. Билет был куплен, гостиница подтверждена, переводчица должна была ждать в мастерской. Всё выглядело настолько обыкновенно, что я поймал себя на желании составить список, какие рубашки взять.

Соня попросила открыть фильм, где Нао работает. Я открыл кусок — не спасение на лестнице, а то место, где она работает за столом. Нао склонилась над разбитой чашей, повертела осколок, приложила к краю, отложила. Взяла другой. Камера стояла близко, и было видно, как она смотрит на шов.

«Она смотрит, как будто выбирает, что отрезать», — сказала Соня.

Я пересказал Валере. Он хмыкнул.

— Реставраторы так смотрят. Профессия. Ты сам так смотришь на кадр, когда решаешь, что уйдёт за край.

Это было правдой, и я закрыл видео.

— Про фрагмент она не знает, — сказал Валера, дочитав письмо. — А условие помнишь? Никаких образцов.

Я помнил. Согласился с ним ещё до поездки в горы. Тогда слово «образец» означало кусок неизвестного вещества, который можно упаковать в коробку. Теперь Соня слушала наш разговор, и обсуждать, куда её положить на время моего отсутствия, у меня не получалось.

«Я могу подождать», — сказала она.

«Знаю».

Я ответил вслух, потом объяснил Валере:

— Сначала расскажу. Без прикосновений и опытов. Если её условие касается и этого, просто закончим встречу. Но оставлять Соню на блюдце я не хочу.