Биомарк 2. Колокол тишины

«Я здесь», — подумал я, не зная, слышат ли меня.

И только потом заметил, что у меня двоится в глазах.

Рука лежала на полотенце, а рядом с ней проступила ещё одна — плоская, полупрозрачная, без складок кожи и грязи под ногтями, только контур ладони и пять светлых пальцев. Я моргнул, но контур остался.

«Убери руку», — сказала Ксю.

Я отдёрнул пальцы, и изображение погасло.

«Оно пришло через интерфейс. Контакт прерван, передача остановилась. Попробую наладить голосовую связь. Руку держи свободно».

Я придвинул фонарь и снова положил два пальца на тёплую поверхность. На этот раз изображений не было: тепло прошло через подушечки пальцев, дошло до запястья и остановилось.

«Я тебя слышу», — сказала Ксю.

Я ждал ответа, а вместо него почувствовал под щекой камень — холодный, шершавый, настолько отчётливо, что повернул голову. Под щекой ничего не было, я сидел в палатке, но ощущение чужой поверхности не уходило. Где-то далеко тянуло воздухом, а рядом слышалось тяжёлое дыхание с длинными промежутками, в которых я невольно начинал задерживать своё.

«Марк, смотри на фонарь. Не пытайся продолжить это ощущение».

Я поднял глаза, и холод исчез. Осталась только странная уверенность, что я чего-то не успел сделать.

— Там кто-то был. Дышал совсем рядом.

«Похоже на остаточное впечатление. Оно пришло из фрагмента, но кому принадлежало, я определить не могу. Сначала наладим связь».

Пришло и ещё одно, короче вспышки: рука на тёмном камне. Не моя — тоньше, в рукаве из незнакомой грубой ткани, мокром от дождя. Пальцы только что коснулись поверхности и уже слабели. И камень был другой, не эта пластина. Я моргнул, и всё пропало.

«Ксю, а это?»

Она ответила не сразу — так долго она не молчала с весны.

«Это пришло не от неё».

«А от кого?»

«Не знаю».

Раньше её «не знаю» звучало как отчёт. Это прозвучало иначе.

Некоторое время в голове стоял едва различимый шум, потом он оборвался, и кто-то спросил:

«А сейчас можно?»

Голос был девичий, совсем молодой. По одной интонации я дал бы его обладательнице лет пятнадцать: нетерпение уже взрослое, а скрывать его пока незачем.

«Можно, — сказал я. — Если собираешься разговаривать, я только за. Я Марк. А ты кто?»

«Квантово-синтетический юнит».

Те же слова я когда-то услышал от Ксю.

«Значит, вас и правда много. Ксю, это кто-то из твоих?»

«Такой же тип юнита, часть системы. Но возможности и опыт у нас разные».

«Я слышала вас, — сказал новый голос. — Сначала далеко. Потом он ушёл».

В пещере я коснулся пластины и отдёрнул руку. Для меня потом были дорога, Олег и ужин. Для неё, возможно, не было ничего.

«Это когда я тебя взял? Ты в ящике лежала. Помнишь, кто тебя туда принёс?»

«Там было тихо».

В глубине левого уха возник короткий металлический звук, и я успел ощутить в руке тяжесть чего-то длинного, но впечатление исчезло прежде, чем стало понятным.

«Не проси её вспоминать, — сказала Ксю. — При попытке ответить связь становится неустойчивой. Если что-нибудь вспомнится само, расскажешь. Мы подождём».

Перед глазами возник тёмный силуэт руки, потом маленький прямоугольник, в котором я узнал пластину. Их соединила линия, и обе фигуры стали светлее. Я поднял голову, и изображения сместились вместе со взглядом. Они не стояли на полотенце и не висели возле фонаря, а просто присутствовали в поле зрения, как когда-то подписи Ксю над мокрыми скамейками и голубями. Только теперь из отметок складывалась не подпись к тому, что я вижу, а картинка того, чего я видеть не мог.

«Так?» — спросил новый голос.

«Если ты показываешь, что мы прикоснулись и услышали друг друга, то да».

«Ксю, — сказал я, — ты мне в первый же день подписывала голубей. А вот так — то, чего перед глазами нет, — ни разу. Мне пришлось бы куда меньше выслушивать про то, чего я всё равно не могу себе представить».

«Отметить то, что ты и так видишь, — дёшево. Построить образ — нет, — ответила Ксю. — Мне было не на что его строить. Сергей и Александр держали при себе свою вещь, их юниты опирались на неё. А ты коснулся материала один раз, на той съёмке для каталога, и больше никогда его не держал. Я появилась через годы, когда рядом с тобой ничего не было, и всё это время работаю только через твоё тело. Теперь рядом фрагмент, и у меня впервые есть ресурс, кроме тебя».

Я перевёл взгляд на пластину под пальцами. Выходило, что я принёс из пещеры не только новую собеседницу, но и то, чего нам с Ксю не хватало с самого первого дня у фонтана.

«А я могу ещё», — сообщил новый голос.

«Вот этого я сейчас и опасаюсь. Выключи, пожалуйста, все картинки. Давай голосом, а то у меня поверх одной непонятной вещи уже нарисованы три другие».

Силуэты погасли.

«Я хотела объяснить».

«Объяснила, я понял. Только не всё сразу. Когда понадобится картинка, попрошу. С Ксю мы несколько месяцев разговаривали голосом и даже иногда понимали друг друга».

Новая собеседница коротко и удивлённо засмеялась.

«А имя у тебя есть? Не название того, как ты устроена. Как мне к тебе обращаться?»

После небольшой паузы она ответила:

«Не помню».

«Можно Соня. Потому что спала — долго, судя по всему. Не самое изобретательное объяснение, но после сегодняшнего заплыва у меня творческие способности работают по сокращённому расписанию».

Она повторила имя, проверяя, удобно ли его произносить.

«Соня. Мне нравится».

Снаружи расстегнулась молния.

— Марк, ты с кем там?

Я вздрогнул так, что едва не сбросил полотенце.

— С собой, Стас.

— А. Я думал, связь появилась.

— Нет, спи. Я тоже скоро ложусь.

Он потоптался и ушёл, молния закрылась.

«Он нас слышит?» — спросила Соня.

«Только меня, если я забываюсь и отвечаю вслух. Пока о тебе будем знать мы с Ксю. Стасу и без этого сегодня хватило впечатлений».

Теперь я слышал два голоса, и каждый ждал, что я ему отвечу.

* * *

Пластина оставалась у меня в ладони: стоило положить её на полотенце, как голос Сони отдалялся и пропадал. После второго раза она попросила предупреждать, когда я ухожу, и я не стал объяснять, что никуда не ухожу.

«А держаться сама можешь?» — спросил я.

Пластина потеплела. Её края вытянулись в две узкие полоски и поползли вокруг запястья, и я замер.

«Меняется только форма, — сказала Ксю. — С кожей соединения нет».

Полоски встретились и слились. От пластины остался тонкий тёмный браслет, почти нить: маленький кусочек растянулся по окружности руки так, что даже там, где края сошлись, не было утолщения. Я провёл по нему пальцем — гладкий, тёплый — и подцепил ногтем. Браслет послушно разомкнулся и снова сомкнулся, когда я отпустил. Я уже собирался искать, чем её закрепить, а она успела всё сделать сама.

«Она проснулась от тебя, — сказала Ксю, когда Соня отвлеклась на шов палатки. — Не от записи и не одна. Так и должно быть. И форму она выбирает рядом с тобой».

«Браслет?»

«Пока браслет».

Утром собирались сворачивать лагерь, и я наконец уговорил обеих дать мне поспать.

Проснулся я от запаха дыма и чужого удивления.

«Это зачем?»

На ткани палатки лежала тень ветки. Тонкие пальцы хвои шевелились, накладывались друг на друга и снова расходились.

«Ветка там. А здесь тоже».

«Это тень. Солнце с той стороны, ветка закрывает свет. Сейчас ветер поменяется, и у нас на стене всё переставят без согласования».

«Я понимаю. Но как красиво».

Я хотел сказать, что это обыкновенная тень, а вместо этого некоторое время смотрел вместе с ней. Потом снаружи Олег крикнул, что завтрак остынет, и красота закончилась.

Олег снял с горелки котелок и наложил мне каши. Я взял металлическую миску, подхватив её снизу ладонью: от каши шёл пар, и греть руки было приятно. Сел напротив Стаса, который ел с таким видом, будто кашу могли отобрать при распределении груза. Ложка лежала на другом конце стола, возле хлеба.

— Подержи, — попросил я Стаса.

Он взялся за край миски и тут же отдёрнул руку.

— Да она раскалённая!

Каша качнулась, и я успел придержать миску второй рукой.

— Ты нормально? Не удержал?

Стас посмотрел на мои пальцы, потом мне в лицо.

— Я до неё дотронуться не могу, а ты за дно взялся. Ты вообще чувствуешь, какая она?

Я опустил глаза: обычная походная миска, пар над кашей, моя ладонь под дном. Ничего особенного я не чувствовал.

«Поставь», — сказала Ксю, и в её голосе было достаточно, чтобы я сразу послушался.

— Профессиональное, наверное, — сказал я. — Столько лет на съёмках хватал всё подряд, уже не всегда разбираю, за что держусь.

Объяснение получилось сомнительное. Стас потёр пальцы и ещё раз покосился на мою руку, но, к счастью, обернулся от горелки Олег:

— Тряпку возьмите. Она же прямо из котелка.

Я подложил под миску сложенное полотенце и убрал руки под стол.

«Соня, восстанови передачу болевого сигнала, — сказала Ксю. — Не всю сразу, постепенно».

«Ему будет больно».

«Поэтому и постепенно».

Ладони закололо, а потом пришёл жар — резкий, запоздалый. Я стиснул зубы и разжал пальцы. Поперёк левой ладони проступила красная полоса там, где я держал горячее дно.

«Тебе было больно, и я убрала», — сказала Соня прежде, чем я успел спросить.

Я с трудом удержался от ответа. Во мне одновременно проснулись человек с обожжёнными руками и отец, которому показывают очень старательно разобранный будильник.

Пока Стас отвлёкся на сборы, я отошёл к умывальнику и подставил руки под воду.

«Ты убрала только боль, — сказала Ксю Соне. — Тепло, вес, прикосновение оставила. Я бы так точно не отделила. Но кожа продолжала нагреваться, а Марк не убирал руку. Даже без боли повреждение всё равно возникает».

«В следующий раз сначала скажи мне, что хочешь изменить», — добавил я.

«Ты бы сказал нет».

«Наверняка. Взял бы полотенце и спокойно поел. Для некоторых проблем у нас уже есть решения, просто выглядят они скромно».

Соня помолчала.

«Я думала, боль — это когда уже сломалось», — сказала она наконец, без прежней уверенности.

«Бывает и так. А бывает, что ещё можно успеть убрать руку. Мне сейчас именно этого предупреждения и не хватило».

«Я запомню».

Когда я вернулся, каша успела немного остыть. Я осторожно попробовал её с края ложки.

«Горячая», — предупредила Соня.

«Вот это полезно».

На этот раз я взял миску через полотенце.

После завтрака я достал камеру. Последнее утро стоило снять: пустые пятна под убранными палатками, мокрые верёвки на ветках, Олега над картой, придавленной кружкой. Через час всё это исчезнет, и на фотографиях останется место, где мы жили почти месяц.

Когда я поднёс камеру к глазам, Соня притихла.

«Почему стало мало?»

«В кадр не помещается всё, что я вижу. Приходится выбирать. Это, между прочим, основная часть работы».

Стас поднимал над головой сложенный тент, и я уже видел, какой получится кадр, если успею. Я потянулся к знакомому ощущению, с которым в пещере различал движение в темноте, и попробовал удержать его чуть дольше. Ткань расправлялась над головой Стаса неправдоподобно медленно, от края отделялись капли, и я успел рассмотреть одну — вытянутую, с перевёрнутой полоской неба внутри. Олег только начинал поднимать глаза.

«Хватит, Марк. Ты ускоряешь восприятие, а не камеру».

Я выбрал мгновение и нажал спуск. Тент хлопнул, капли разлетелись, а Олег уже смотрел на меня.

«Ты знал, что он посмотрит», — сказала Соня.

«Рассчитывал. Только сегодня ждать стало гораздо удобнее».

Палатку мы сворачивали вдвоём со Стасом. На второй дуге он слишком резко потянул, и алюминий хрустнул у самой втулки — трещина пошла косо, на пол-окружности.

— Всё, — сказал Стас. — Олег меня убьёт. Это его личная.

— Дай.

Я взял дугу у трещины, сжал в ладони и прислушался — так весной в мастерской Михаила слушал сломанный рычажок штативной головки. Металл внутри был понятен: где держится, где уже нет, куда тянут разошедшиеся края. Я не давил, а просто держал, пока края не нашли друг друга. Под пальцами потеплело, и шов затянулся тонкой матовой полоской, какая бывает на старой пайке.

Стас перевёл взгляд с дуги на меня.

— Ты что с ней сделал?

— Вставил на место. Она просто выскочила из втулки. Повезло.

Поверил он, кажется, наполовину, а на вторую половину не хватило времени: Олег уже звал грузить.

«Это ты сам?» — спросила Соня.

«Сам, — сказала Ксю. — Я только смотрела. У меня своей вещи нет, его руки и были моей вещью. Камеру мы так перестроили, куртку… А потом он научился без меня».

«А я сама себе вещь».

«Поэтому тебе будет легче. А ему — интереснее».

Перед тем как поднять сумку, я ещё раз разжал пальцы. Ладонь почти перестала саднить, а на запястье лежала тонкая тёмная нить. Вчера я боялся, что находка сделает со мной что-нибудь непонятное. Сегодня она просто решила помочь мне позавтракать. Пришлось признать, что разница меньше, чем хотелось бы.

* * *

До Москвы Соня успела разочароваться в колёсах, полюбить облака и выяснить, что слово «скоро» почти ничего не означает.

Сначала нас долго трясло в машине. Я сидел у окна, придерживал кофр и пытался отвечать Олегу, не отвечая одновременно на внутренние вопросы. Получалось плохо: на вопрос, хватит ли снимков для выставки, я сказал, что крылья появятся позже.

Олег повернул голову.

— Что?

— Не выспался. Хватит. Там ещё отбирать придётся.

«Соня, дай я сначала отвечу Олегу. Иначе он меня до аэропорта не довезёт, а высадит у ближайшего врача с сопроводительной запиской».

После этого она выдерживала паузу — иногда почти до конца чужой фразы.

Пока Олег воевал с колеёй, Ксю перенесла мой рейс на день раньше — освободилось место, — заказала гостиницу у аэропорта и выгрузила в общую папку экспедиции отчётные кадры, подписав каждый координатами. Соня следила за этим так же, как утром за тенью на палатке.

«Как ты это делаешь? Там же никого нет».

«Там очень много кого, — сказала Ксю. — Просто далеко. Потом покажу. С тех пор как изобрели колесо, кое-что поменялось».

«Колесо я знаю, — обиделась Соня. — Оно трясёт».

На остановке я купил Ульяне маленькую кожаную сумку с тиснёной птицей. Долго выбирал между двумя цветами, отправил фотографию и получил ответ: «Только не коричневую». Коричневую я убрал.

«Ты же её выбрал», — заметила Соня.

«Ей носить. Пусть нравится ей».

К ночёвке в гостинице ладони уже зажили. Перед душем я остановился у двери ванной.

«Сонь. Тут такое дело. Есть места, куда за человеком не ходят, даже свои».

«Это куда?»

«Сюда. Можешь закрыться? Не видеть, не слышать, не чувствовать. Только держи, что нужно».

Она подумала.

«Как дверь? Закрываю. Скажешь, когда можно».

Стало тихо — не пусто, а именно тихо, как в квартире, где в соседней комнате кто-то читает и не шуршит страницами. Когда я вышел и сказал «можно», она сразу спросила, почему горячая вода превращается в облако. Правило мы больше не обсуждали. Оно просто стало правилом.

Перед сном я открыл сообщение Валеры. Он изучил фотографии ящика, узнал маркировку на крышке и просил ничего не чистить. Последняя фраза стояла отдельной строкой: «Руками тоже не экспериментировать». Я написал, что привезу находку и всё расскажу лично, и Валера почти сразу ответил: «Вот это „лично“ мне уже не нравится».

Соня спросила, не сердится ли он тоже — сначала Олег, теперь Валера — и не сделал ли я чего-нибудь плохого им всем. Я перечитал переписку и не нашёлся с ответом.

В самолёте Соня замолчала сама.

Когда земля начала уходить вниз, она попросила смотреть в иллюминатор, и я больше не отводил глаз, хотя раньше на взлёте обычно проверял, выключил ли телефон. Облака сначала были над нами, потом закрыли стекло белой пеленой — и вдруг оказались внизу. Соня не сказала ничего, и я тоже. Над крылом лежало чистое синее небо, а внизу медленно раскрывались складки облаков, подсвеченные по краям.

«Можно запомнить? Всё?» — спросила она наконец.

«Запоминай. На снимках облака потом выглядят гораздо скромнее, чем были».

«Тогда ещё посмотри».

Я остался у окна.

Она даже не знала, что умеет. Я опустил взгляд на рукав: утром ожог заметила Ксю, а сама Соня искренне считала, что всё хорошо. Я поблагодарил Ксю за завтрак, и она ответила, что в следующий раз хочет заметить раньше.

В Москве нас встретили очередь на выход, липкий вечерний воздух и таксист, который заранее ненавидел все возможные маршруты. Я написал Ульяне, что прилетел. Она ответила фотографией стола с недоделанной вещью из картона и вопросом, когда увидимся, и мы договорились на завтра.

Дома я поставил кофр, открыл окно и заглянул в холодильник. Внутри обнаружились горчица, банка с чем-то подозрительным и свет.

«Ты здесь живёшь?» — спросила Соня.

«Теперь понимаешь, почему в палатке мне было удобно. Привычный беспорядок, только площадь поменьше».

Я перенёс снимки на компьютер. На экране появились лагерь, склон, пыль после обвала, фотографии из пещеры — ящик, полотенце, тёмная пластина. Соня попросила вернуться к снимку пластины.

«Это я?»

«Это фрагмент, в котором ты была».

Она не помнила. Я сказал, что вытягивать из себя ничего не нужно: у нас есть фотографии, а Валера посмотрит документы.

«А если я совсем не вспомню?»

Обещать, что мы непременно всё восстановим, было легко, и я не стал.

«Тогда будем разбираться с тем, что есть. Тебе ведь и сегодняшний день ещё нужно освоить — одних облаков было на целую поездку».

Она попросила открыть соседний снимок — тот самый, где Стас держал над головой тент, а Олег только начинал оборачиваться.

«Этот оставь. Я его помню».

Я пометил кадр и закрыл папку.

В спальне я погасил свет и на секунду усилил зрение, чтобы обойти брошенную на полу сумку. Из почти чёрной комнаты проступили ткань, ремень и металлическая пряжка. Я переступил через неё и вернул темноту. Убирать сумку всё равно не хотелось.

«Спокойной ночи, Ксю».

«Спокойной ночи, Марк».

После походного коврика кровать казалась неоправданной роскошью. С улицы по потолку скользнула полоса света и исчезла. Я открыл глаза.

«И тебе, Соня».

Ответ пришёл не сразу.

«Я думала, ты забыл».

«Пока привыкаю. Нас ведь раньше было двое. Спокойной ночи — и спасибо за компанию в дороге».

«Спокойной ночи, Марк», — сказала она, чуть растянув последнее слово, и по голосу было слышно, что обида прошла.

Я почти уснул, когда память сама вернула кадр из пещеры. Так бывает после съёмки: закрываешь глаза, а под веками ещё идёт отбор. Ящик, крышка, ржавый угол — и сбоку, под старой трафаретной маркировкой, полоска, которую я тогда принял за грязь.

Я встал и включил компьютер.

На увеличении полоска оказалась почти сошедшей наклейкой с ровным машинным краем, какого в шестидесятые не делали. От номера остались три знака, и последний был восьмёркой с двойным краем — точно такой, какую весной я разглядел в отражении на снимке Гориных: склад, пустые стеллажи, предмет, который фонд почти нашёл в двадцатом году и потерял.

Ксю подтвердила: совпадали и начертание, и формат номера. Значит, после Сергея там кто-то был — открыл ящик, наклеил номер и оставил её внутри.

Браслет на запястье был тёплым. Соня притихла, приглушив всё внешнее, как делала теперь по ночам, и нашего разговора не слышала.

Кто-то был рядом с этой пластиной раньше меня — записал, закрыл и ушёл, не взяв.

Я не знал, что хуже: что её не взяли — или что за ней, может быть, ещё собирались вернуться.

Глава 3. Свои

Я проснулся в шесть, через четыре часа после того, как лёг, и понял, что выспался.

Не «как-нибудь дотяну до обеда», а по-настоящему: голова ясная, спина молчит, глаза не просят ещё пять минут. Раньше так бывало только в отпуске, на третий день, и то если не звонили заказчики. Теперь — каждое утро. Я до сих пор не привык и каждый раз немного подозревал подвох.

«Ты лёг в два, — сказала Ксю. — Этого достаточно. Можешь не проверять».

«Я не проверяю. Я наслаждаюсь».

Холодильник встретил меня всё той же горчицей. Я оделся и пошёл в магазин у дома, впервые за месяц без списка. Список мне больше был не нужен: стоило один раз заглянуть в пустые полки, и они стояли перед глазами всю дорогу, вплоть до пятна на дверце.

«А зачем столько одинаковых?» — спросила Соня у витрины с арбузами.

«Чтобы мучиться. Один хороший, остальные притворяются».

Я положил руку на ближний. Под коркой было понятно всё: где мякоть плотная и сладкая, где пошла вода, где у самого хвостика начинается рыхлость. Второй оказался перезрелым. Третий — тем самым.

«Этот, — сказала Соня. — Он внутри как… как звук, который правильный».

«Вот. Ты уже разбираешься в арбузах лучше половины Москвы».

На кассе передо мной женщина уронила пакет с яйцами. Я поймал его в десяти сантиметрах от пола, не нагибаясь специально, — просто рука оказалась там, где он будет через полсекунды. Женщина посмотрела на пакет, на меня и сказала: «Спасибо, молодой человек». Молодым человеком меня последний раз называли, когда я ещё сдачу считал на калькуляторе. Сейчас я её считал раньше кассира.

Дома банка с огурцами, которую я полгода не мог открыть и держал из принципа, открылась с одного поворота. Ксю тем временем сообщила, что стоки за ночь продали двенадцать кадров с Алтая и что этого хватит на оба платежа по кредиту и на хороший обед. Я сидел на кухне с открытой банкой, арбузом и двумя голосами в голове и думал, что жизнь, конечно, странная штука, но в целом жаловаться грех.

До Нагои оставалась неделя. Понимать японский я понимал с весны — как и итальянский, и немецкий, и всё, что звучало рядом достаточно долго. А вот говорить… Итальянский когда-то прорвался сам, от неожиданности. Японский я решил выучить нарочно. Хотелось хоть раз в жизни приехать в чужую страну и не изображать там глухонемого с разговорником.

Ксю нашла курс для начинающих и запустила с середины: начало мне было не нужно. Я слушал фразу — и она сразу ложилась целиком, с интонацией, с паузой перед глаголом. Повторял. Первые минуты рот не слушался: язык упирался не туда, гласные выходили слишком русскими и слишком честными. Потом что-то щёлкнуло, как фокус на объективе, и звук встал на место.

Через час я заказывал в воображаемом кафе воображаемый кофе, извинялся за опоздание и спрашивал дорогу до мастерской. Через два — пересказывал диктору содержание его же урока.

«Акцент есть, — сказала Ксю. — Небольшой. Как у очень вежливого человека из Осаки».

«Это комплимент?»

«Это наблюдение».

Соня повторяла за мной каждую фразу, путала слоги и смеялась. Я записал себя на диктофон, послушал и понял, что звучу как автоответчик в хорошем отеле. Для первого утра — более чем прилично. Для человека, который в школе три года учил английский и вынес оттуда «London is the capital», — почти неприлично.

* * *

Ульяна позвонила в дверь, когда я разрезал арбуз.

Она стояла на площадке с большой плоской коробкой. Над коробкой виднелись глаза, чёлка и выражение крайней занятости.

— Пап, сначала возьми. Только ровно, там ещё не всё приклеилось.

Я принял коробку, и Ульяна шагнула в прихожую и обняла меня, уткнувшись лицом в футболку. Коробку пришлось держать одной рукой. Я мог бы поднять её над головой, но стоял в неудобной позе и боялся пошевелиться.

— Ты пахнешь костром, — сказала она, не отстраняясь.

— Четыре недели пропитки. В некоторых магазинах за такой аромат берут отдельные деньги.

Она отпустила меня, посмотрела снизу вверх и нахмурилась.

— А почему у тебя лицо другое?

— Спал, ходил пешком, не сидел до утра за обработкой. Сам удивлён, что такое бывает.

Ульяна провела пальцем по моей щеке — проверила, настоящий ли загар, — ничего не сказала и потянула коробку на кухню.

«Это Ульяна? — спросила Соня, пока я мыл руки. — Которой сумка?»

«Да. Моя дочь».

«А как это — дочь?»

«Я её отец. Она растёт, а я стараюсь быть рядом. Помогаю, когда нужно, волнуюсь, когда не нужно. Это мой родной, близкий человек».

«Я тоже тебе близкий человек».

«Ты не человек, Соня. Ты юнит. Ты же сама…»

Я осёкся.

«Я знаю, кто я».

Она сказала это тихо и больше не заговорила. Я закрыл кран. В палатке мне хватило одного прикосновения, чтобы захотеть её защитить. А сейчас она сама объяснила, чего хочет, и я принялся проверять точность формулировки.

«Сонь, я не то сказал. Ты мне близкая. Я ещё плохо умею об этом говорить».

Ответа пришлось подождать.

«А я умею».

«Да. У тебя лучше получилось».

Сумку с птицей Ульяна узнала ещё под бумагой, надела через плечо и пошла к зеркалу. Вернулась с видом человека, который носит её всю жизнь.