Невеста Водяного

Тот лишь приподнял бровь. В этом простом движении читалось все: безграничная власть, скука от необходимости объяснять очевидное и легкое презрение к человеческой слабости.

– В моей реальности нет места шуткам, Ярослава. Есть порядок, закон и долг. Ты нарушила границу между мирами. Теперь ты здесь. Навсегда.

– Нарушила, танцуя от счастья? – голос снова набрал громкости, сдавленной яростью. – За это – пожизненное заключение в самом роскошном аквариуме мира? Блестяще. Напишите мемуары.

– Не торопи события. Все имеет свое время. Сейчас твоя задача – привыкнуть. Смириться.

– Смириться со статусом наложницы? Я предпочту стать удобрением для ваших кораллов. И что же такого входит в обязанности будущей владычицы? Подавать трезубец к ужину? Чистить жемчуг? Или, может, развлекать ваших фавориток с лицами, на которых наверняка написано «всеобщее превосходство»?

В его глазах, наконец, мелькнула живая искра. Не гнев, а удивление, смешанное с невольным интересом. Маска правителя на миг сползла, открыв что-то более сложное и пока непонятное.

– Обязанности, – сказал он медленно, – будут соответствовать твоему поведению. Покорность будет вознаграждена роскошью, о которой ты не смела мечтать. Бунт… – мужчина сделал паузу, и воздух в комнате будто стал гуще, – будет иметь последствия. Глубины хранят не только красоту, но и вечный мрак. И холод.

Угроза была обернута в шелк, но от этого не становилась менее реальной. Страх, однако, не пришел. Его место заняло леденящее, четкое понимание: это – война.

– Покорность – это не про меня, Ваше Водное Величество, – бросила я, вставая, чтобы скрыть дрожь в ногах. – Так что готовьте свои последствия. У меня для них уже тоже готовится ответ.

Я вскинула подбородок, встретившись с ним взглядом. Мужчина смотрел на меня так, будто впервые видел не просто человека, а некое явление, и причем крайне непредсказуемое. Словно бы возмущающее спокойствие его векового порядка.

Внезапно он шагнул вперед, преодолев расстояние между нами в одно мгновение. Его рука, холодная и твердая, коснулась моей щеки. Прикосновение было странным – не грубым, но и не нежным. Таким… исследующим. По коже побежали мурашки, смесь отвращения и чего-то еще, незнакомого и тревожного.

– Любопытная ты, человеческая женщина, – произнес он тихо, и его голос звучал теперь иначе, без бархата, почти задумчиво. – В тебе есть огонь, который не должен гореть под водой. Он обречен угаснуть… или испепелить все вокруг. Мне интересно, что произойдет.

– Ваше научное любопытство меня не касается, – вырвалось у меня, хотя дыхание сперло.

Усмешка, на этот раз беззвучная, лишь тронула уголки его губ.

– Поживем – увидим. У тебя… будет время.

Он отпустил меня, развернулся и вышел бесшумно, словно растворился в свете, падающем из окна. Дверь не затворилась. Это тоже было посланием: ты свободна. В пределах своей клетки, разумеется.

Тяжесть одиночества навалилась сразу же. Но вместе с ней пришло и другое – острое, холодное решение.

Он увидел во мне какой-то «огонь»? Ну что ж…

Похоже, что пора показать, на что способно это пламя.

* * *

Вернулась Федосья, скрипуче объявив о «переселении в личные покои, полагающиеся по статусу». Ее жабье лицо выражало странную смесь – формальную почтительность, привычную ворчливость и едва уловимое, но неподдельное сочувствие.

Покои невесты оказались не комнатой, а… гротом. Тюрьмой, выточенной из самых красивых материалов в мире. Стены не просто переливались – они дышали, медленно меняя оттенки от ледяного голубого до глубокого изумрудного, словно реагируя на невидимые течения. Воздух был прохладен и влажен, с едва уловимым запахом морской соли и чего-то цветочного, чужого. Красота места была настолько совершенной, что от нее физически тошнило. Здесь не могло быть ничего живого, настоящего. Все было декорацией.

Ложе представляло собой гигантскую раскрытую раковину жемчужницы, устланную шелковистыми, прохладными тканями, напоминавшими обработанные водоросли. У стены стоял столик, вырезанный из цельного куска розового коралла, и на нем – причудливые сосуды из матового стекла с чем-то вязким и переливающимся внутри. «Деликатесы глубин», – мысленно поморщилась я, а мой желудок, воспитанный на дошираках и офисных печеньках, сжался в комок.

Вдруг ко мне подплыло (да, именно подплыло, отталкиваясь перепончатыми лапками) небольшое круглое существо с телом головастика и головой рыбы-попугая. Оно склонилось в неловком реверансе.

– Все, что пожелает госпожа, – просипело оно на ломаном, но понятном языке. – Еда, питье, развлечения… – Его выпуклые глаза смотрели на меня с немым вопросом и скрытым страхом. Вероятно, оно ждало истерики, разрушений, слез… Ждало проявления той самой хрупкости, которой от меня все здесь ждали.

– Мне нужно, чтобы отсюда пропал этот запах, – сказала я спокойно, глядя в эти рыбьи глаза. – Запах… безвременья. И принесите что-нибудь, на чем можно писать. И что-нибудь острое. Для резки.

Существо заморгало, явно сбитое с толку.

– Запах… острое… для писАния? – переспросило оно.

– Не для писАния, а чтобы писать, – уточнила я, уже чувствуя абсурдность ситуации. – Чернила, перо. И нож. Или шило. Не важно. Чтобы было острым.

Оно уплыло, оставив меня наедине с мыслями, которые теперь бились, как пойманные рыбы, в черепной коробке. Утренний разговор отложился не паникой, а холодной картой. «Танец жертвы», «искра», «узы». Это были не простые слова, а термины. Параметры задачи. Но я ведь всегда умела решать задачи. Пусть даже условие выглядело как бред сумасшедшего.

И мысль о той русалке, о которой предупреждала Федосья – Илларии – была теперь не банальным раздражением. Это была переменная, конкурентка. Слабое место в, казалось бы, непоколебимой позиции Водяного. Наверняка очень надменная, ревнивая, эмоциональная. С такой работать проще, чем с холодным, рассудительным владыкой. Просто надо найти рычаг.

Бархат портьер, тяжелый и живой на ощупь, поглотил вскоре последний солнечный луч, похожий на бледное золотое лезвие. Покои погрузились в полумрак, который не был настоящей темнотой – стены сами источали фосфоресцирующее, зеленоватое свечение. Но оно было даже хуже темноты. Оно напоминало, что даже ночь здесь подчиняется иным законам.

Сколько времени прошло? Понятия не имею. Часы не шли, солнце и луна были лишь абстракциями за толщей воды. Время стало тягучим, как нефть, и таким же темным. Каждый час ощущался как маленькая смерть.

Я присела на подоконник, обтянутый влажным, прохладным шелком, и уставилась в свое отражение в стекле. За ним копошилась чужая, яркая жизнь. Свобода была в сантиметрах, но отделяла меня от нее не какое-то простое стекло, а целая вселенная чуждой физики.

Долг. Он назвал это долгом.

Да ну к черту… Абсурд.

Я закрыла глаза. Из-под век полезли воспоминания, резкие и болезненные, как вспышки. Душный офис, мерцание экрана, вкус прогорклого кофе на языке. Виктор, смотрящий на меня взглядом, в котором была целая вселенная обожания, которое я, помнится, всегда так упорно не желала видеть. Вот же глупая. Саша, затащившая меня на этот злополучный пикник, с лицом, на котором энтузиазм граничил с маниакальностью. А потом – озеро. Светлячки. Ощущение, будто кто-то выдернул вилку из розетки, отключил контроль, и мое тело, и душа тоже вдруг запели какую-то древнюю, забытую песню. Песню-ловушку.

Горькая усмешка искривила губы. Да, жизнь. Там, наверху. Где можно было быть несчастной, уставшей, но своей. А здесь… здесь меня сделали частью коллекции. Ценной, редкой, но… вещью же.

Я встала. Позволить этой мысли осесть – означало сдаться. Я начала мерить шагами грот, мои кроссовки бесшумно ступали по теплому, упругому мху, покрывавшему пол. План. Нужен был не просто план побега, нужна была стратегия. Дворец был не тюрьмой, а организмом, и у каждого организма есть слабые точки. У Водяного – его неприступность и уверенность. У Федосьи – ее скрытое сочувствие и явная усталость от вековой службы. У Илларии – ее ревность и глупая гордость, пусть я еще и не встречалась с этой русалкой лицом к лицу.

Вскоре я остановилась перед большим зеркалом из отполированного черного обсидиана. В нем отразилась чужая девушка: бледная, с тенью под глазами, в мятых городских одеждах, которые здесь выглядели каким-то кощунственным анахронизмом. Но в глазах, запавших от усталости, горел огонек. Не «искра», которую он разглядел, а уже полноценноепламя. Ярости. Решимости.

– Ну ладно, Яся, – прошептало отражение беззвучно. – Похоже, придется все-таки играть по их правилам. До тех пор, пока не получится написать свои.

Я нашла принесенные рыбьим слугой предметы: гладкую, темную плитку сланца, острую заточку из черного коралла и чашу с вязкими синими чернилами, пахнущими резиновыми игрушечными медузами, которых мне доводилось подержать в торговом центре. Я присела за коралловый столик и кончиком заточки вывела на камне первое слово: «ПРОРОЧЕСТВО». Потом – «РИТУАЛ». «РАЗРЫВ». «ЦЕНА».

Надо было искать информацию. И первым шагом было завоевать если не доверие, то хотя бы нейтралитет Федосьи. А для этого следовало проявить не слабость пленницы, а силу… будущей хозяйки. Пусть даже ненастоящей.

С холодной, расчетливой решимостью я направилась к двери.

Игра началась.

* * *

Бродить по дворцу, где каждый ковер был сплетен из водорослей, а вместо картин на стенах пульсировали живые биолюминесцентные полипы, – значило постоянно чувствовать себя не в своей тарелке. В прямом смысле. Тоска по простым вещам – скрипу снега под ботинком, запаху асфальта после дождя, духоте метро – стала физической болью, ноющим шрамом на душе.

Именно эта боль заставила прислушаться к злобному шепоту, доносившемуся из-за одной из бесчисленных арок. Шепот был похож на шипение воды на раскаленных камнях – полный яда и сожаления. Любопытство, всегда бывшее и моей слабостью, и оружием, все-таки взяло верх. Рука сама толкнула тяжелую створку, инкрустированную перламутром в виде ядовитых морских звезд.

Ух ты. Комната внутри оказалась просто гимном тщеславию. Все здесь кричало: «Смотрите! Я важная!». Шелковые подушки цвета увядающих кораллов, диваны из причудливо сплетенного морского мха, в нишах – не просто драгоценности, а капли застывшей морской воды с пойманными внутри пузырьками света. И в центре этого великолепия, на самом большом диване, извивалась – а тут не надо даже долго думать – она, Иллария. Ее длинные, будто отбеленные соленой водой волосы, были рассыпаны вокруг, как дорогая золотая мантия. Фиалковые глаза, лишенные тепла, уставились на вошедшую меня с таким нескрываемым презрением, что по коже побежали мурашки – не страха, а скорее брезгливости.

– Какая… трогательная неожиданность, – прошипела русалка, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Голос был сладким, как разлагающиеся водоросли. – Не знала, что сухопутные кроты, становящиеся трофеем, обладают талантом к плаванию. Или тебя принесло течением, как дохлую медузу?

Я замерла на пороге, оценивая обстановку. Не страх, а холодный аналитический интерес. Так вот он, значит, какой – источник яда.

– Течение, как я заметила, здесь предсказуемо, – парировала я спокойно, делая шаг внутрь. – В отличие от настроений некоторых обитателей. Трофей ли я или нет – это вопрос к твоему повелителю. А тебе, думаю, стоит следить за языком. В моем старом мире за такой тон били по носу.

Иллария замерла, ее прекрасное лицо исказила гримаса чистого, неподдельного шока. Видимо, дерзости здесь не ждали. Затем шок сменился яростью.

– Ты… угрожаешь мне? Мне, Илларии, любимице Водяного? Ты, жалкий мешок с костями, дышащий человеческим воздухом, смеешь… – Она вскинула руку, и на кончиках ее пальцев заблестели капли, собравшиеся из влаги воздуха.

– Не угрожаю. Констатирую факт, – не отступила я, чувствуя, как адреналин придает моим словам четкую, ледяную форму. – А про «любимицу Водяного» слышала. Вот только любимицы обычно не шипят в пустых комнатах, а… находятся рядом с объектом обожания. Где твой повелитель, Иллария? Почему ты здесь, а не с ним?

Это совершенно очевидно был удар ниже пояса, и он достиг цели. Глаза русалки расширились, в них вспыхнула настоящая, дикая боль, тут же скрытая бешеным гневом.

– Он мой! – выкрикнула та, и ее голос сорвался на визг. Весь ее образ холодной, надменной красавицы рухнул, обнажив невротичную, одержимую девчонку. – Он был моим всегда! И я сотру тебя в пыль, выскочка! Я сделаю так, что он сам вышвырнет тебя обратно в твое грязное болото!

Иллария взмахнула рукой. На этот раз не просто капли – целый сгусток ледяной, соленой воды, сбитый в ком, со свистом полетел в мое лицо. Я едва успела отпрыгнуть. Ледяной шар врезался в перламутровую стену с глухим шлепком, оставив мокрое пятно.

– Первое и последнее предупреждение, – прошипела русалка, ее грудь тяжело вздымалась. – В следующий раз я не промахнусь. И он будет не из воды, о да… Даже не сомневайся в этом.

Я медленно вытерла с лица несколько брызг. Холод обжег кожу.

– Тогда запомни и ты, – сказала я тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. – Я не собираюсь никого у тебя отнимать. Мне он не нужен. Но если ты еще раз попробуешь напасть на меня… я не стану бежать к нему с жалобами. У нас, «сухопутных кротов», есть поговорка: лучшая защита – нападение. И у нас очень хорошая память на обиды. Подумай об этом.

После этих слов я развернулась и вышла, не закрывая за собой дверь. Спиной же я продолжала чувствовать на себе ненавидящий взгляд, жгучий, как кислота.

Отлично. Врага обозначила. А знание – сила. Теперь я знала: Иллария уже не просто соперница, она – бомба с истерическим взрывателем. И такая бомба рано или поздно взрывается в руках того, кто ее держит. Вот так-то.

* * *

Исследование дворца превратилось в систематическую работу. Но я не просто брела, а именно составляла в уме карту. Вот зал с фонтаном из жидкого лунного света, вот галерея со статуями прежних правителей, чьи каменные лица стерли века и вода. Вот коридор, ведущий вниз, в неосвещенные глубины, от которых веяло сыростью и забытьем. А вот и то, что искала: неприметная, но массивная дверь в боковом ответвлении. На ней не было роскошных украшений, только глубокие, как шрамы, линии резьбы: фигуры в длинных одеждах, склонившиеся над свитками, и знаки, которые при долгом взгляде начинали слегка пульсировать тусклым синим светом.

Дверь поддалась с низким, недовольным скрипом, словно не открывалась давно. За ней царила уже другая тишина, густая, пыльная, насыщенная запахом старого пергамента, сухой морской травы и самих знаний.

Библиотека.

Что ж… это оказалось не хранилище, а целый лабиринт. Стеллажи из темного, намокшего и высохшего дерева уходили ввысь, в сумрак, где терялись очертания потолка. На полках, покосившихся под весом тысячелетий, теснились фолианты в переплетах из кожи неведомых существ, свитки, оправленные в медь, и странные кристаллические плиты с мерцающими внутри письменами. Волшебный морской воздух висел неподвижно, будто время здесь текло медленнее, чем даже в остальном дворце.

Я вошла внутрь, и дверь тихо захлопнулась за мной, отрезав от внешнего мира. Здесь не было ни пульсирующих стен, ни живых ковров. Только пыль, тень и мудрость, которая, похоже, никому здесь не была нужна. Сердце забилось чаще от какого-то внутреннего азарта охотника, нашедшего след.

Первый час у меня ушел на то, чтобы просто ходить между стеллажами, читая вытертые золотом названия на корешках. «Хроники Приливных Войн», «Анатомия Левиафанов», «Гимны Спящим Богам Бездны». Языки были разными, некоторые буквы казались знакомыми, как смутное воспоминание из детства. Вот отдел, посвященный магии течений, вот – ритуалам лунного цикла. А вот… темный угол, где полки были почти пусты. И на одной из них, отдельно, лежала книга.

Она привлекла внимание не размером, а… именно отсутствием окружения. Вокруг нее было пусто. Будто другие тома боялись соседства. Переплет был из кожи, черной и бугристой, как… не знаю… шкура глубоководного слизня. На обложке – ни названия, ни украшений. Только в центре, выдавленный в материи, был символ: трезубец, но не прямой и гордый, а изогнутый, будто сломанный, и обвитый не водорослями, а скорее чем-то похожим на колючую проволоку.

Осторожно, стараясь не шуметь, я сняла книгу с полки. Она была тяжелой, холодной. Усевшись за единственный читальный стол, такой же древний и покрытый царапинами, я открыла ее.

Страницы были не из бумаги, а из тончайшей, обработанной кожи ската, шершавой на ощупь, – об этом материале оказалось указано на самой первой странице. Текст был нанесен чернилами, которые не потускнели даже спустя столько времени, а все так же мерцали, как нефть под луной, будто книга написалась только вчера. И буквы… сначала они казались просто закорючками. Но чем дольше смотрела, тем больше они начинали походить на что-то знакомое. Не на буквы, а на… схемы. На чертежи какого-то механизма. Или описание структуры заклятья.

И тут память, та самая ее часть, что хранила ненужные знания о древних языках и забытых курсах криптографии, дрогнула. Все это выглядело не языком в привычном смысле, а скорее нотацией. Это такая… система обозначений для описания магических констант, потоков силы, узлов… и разрывов. Я уже встречала нечто подобное в онлайн играх, когда Саша заманивала меня туда. Здесь было что-то похожее.

Далее я почти не дышала, листая страницы. Вот диаграмма, изображающая нечто вроде дерева с корнями, уходящими в бездну, и ветвями, тянущимися к поверхности. «Симбиоз Миров». Вот другая – тот же ствол, но перерубленный в основании. «Цена Разделения». И везде – цифры, соотношения, формулы, написанные на языке, который был универсален для любого «мага» – языке математики и символизма.

Именно в этот момент, когда я, увлеченная, провела пальцем по схеме сложного переплетения энергий, за моей спиной раздался шорох. Медленный, влажный, как если бы по полу проползла большая улитка.

Резко обернувшись, я увидела Федосью. Экономка стояла в нескольких шагах, ее жабье лицо было необычно бледным даже для ее зеленоватой кожи. В глазах читался скорее не упрек, а настоящий, животный страх.

– Что ты здесь делаешь, глупая девчонка? – прохрипела она, но в ее голосе не слышалось никакой злости, лишь самое настоящее отчаяние. – Этого места… этих книг… тебе касаться нельзя. Это не для таких, как ты. Это… плохие знания.

– Что значит «плохие»? – спросила я прямо, не закрывая книгу. – Знания – они или есть, или их нет.

– Есть знания, которые кормят, а есть – которые жгут изнутри, – Федосья сделала шаг ближе, ее огромные янтарные глаза блестели. – Эта книга… она про Старый Договор. И про то, как его разорвать. Все, кто пытался… их находили пустыми раковинами. Без души. Без памяти. Он, – она кивнула куда-то вверх, вероятно, имея в виду Водяного, – приказал все такие книги собрать и сжечь. Эту забыли. Или не смогли уничтожить.

Мое сердце упало, а потом забилось с удвоенной силой.

Разорвать Договор. Вот он, ключ! И он лежал прямо в моих руках!

– Мне нужно знать, Федосья, – произнесла я тихо, но твердо. – Мне нужно вернуться. Я не принадлежу этому миру, ты же видишь.

– Вижу, – хрипло согласилась жаба. – Вижу и то, что твой путь ведет на дно. Глубокое дно. Оставь это и примирись. Здесь можно жить, многие ведь живут.

– Живут, как ты? Вечно служа, вечно боясь? – Я заглянула ей прямо в глаза. – Я так не могу. Помоги мне. Хотя бы не мешай.

Федосья долго смотрела на меня, ее горло вздрагивало.

– У нас тут не любят чужих. Особенно тех, кто приходит без зова. Но ты… ты не первая. Я сама когда-то приплыла сюда по воле течений. Меня приняли, но никогда не считали своей до тех пор, пока я не доказала, что могу быть полезной. Иллария же… она из рода, который веками правил здесь. Русалка никогда не простит тебе твоего появления. И того, что Хозяин смотрит на тебя иначе.

Наконец, она тяжело вздохнула, и из ее рта вырвался пузырь воздуха.

– Ладно, делай что хочешь. Но я ничего не знаю! Ничего не видела. А ты… если решила копать эту могилу, копай быстро. И тихо. У него слуги везде, даже в тенях.

Она развернулась и заковыляла прочь, оставив меня наедине с книгой, которая теперь казалась не источником знаний, а целым заминированным полем. Каждая страница могла стать последней. Но иного выхода не было, куда деваться?

Я вновь склонилась над древними страницами, а мой разум, отточенный годами работы с цифрами и схемами, цеплялся за логику магических формул. «Цена Разделения»… тут был перечень: «Память о мире утраченном», «Кровь, данная по доброй воле», «Искреннее желание сторон»… и кое-что еще, самое странное: «Сердцевина противоречия».

Что это могло значить? Я понятия не имела. И, тем не менее, теперь у меня хотя бы была карта. Карта к выходу из этого огромного морского лабиринта.

Оставалось лишь найти в себе смелость пройти по ней до конца.

Глава 3

От прошлого посещения библиотеки минуло около недели. В который уже раз пробираясь утром в прохладную обитель забытых историй, я едва не угодила под плавники стайки юрких рыбок-слуг. Те сновали между стеллажами, словно потревоженный муравейник. Их тонкие голоса, сливаясь воедино, напоминали недовольное жужжание пчелиного роя, и в этом хоре можно было разобрать отдельные фразы.

– Человеческая женщина… прямо здесь…

–Такая бледная… и совсем не умеет плавать, вот потеха!

–Наш повелитель ослеп, раз держит ее во дворце!

Писклявый шепот оборвался, стоило мне кашлянуть. Рыбки, будто испуганные искрой, мгновенно рассеялись в разные стороны, оставив меня наедине с размышлениями. «Ослеп»? – пронеслось в голове, и губы тронула циничная усмешка. Если любовь и впрямь слепа, то этот Водяной, похоже, окончательно лишился зрения.

Проходя между высокими стеллажами, терявшимися в полумраке, я вновь ощутила странное умиротворение, которое всегда находила здесь. Библиотека, казалось, жила собственной жизнью, дышала пылью веков и хранила безмолвные свидетельства прошлого. Книги в переплетах из кожи морских чудищ, свитки, исписанные чернилами из осьминожьей крови, – все здесь было пропитано тайнами, которые я отчаянно пыталась разгадать.

Последние дни я почти поселилась среди этих стеллажей, стремясь найти хоть какую-то зацепку о проклятии, связавшем меня с этим… повелителем глубин. Федосья, представшая неожиданной союзницей, несмотря на вечные причитания, оказалась кладезем полезных сведений, но даже ее знания ограничивались слухами и легендами, передаваемыми из поколения в поколение подводных домоправительниц.

Я остановилась перед одним из древнейших стеллажей, покрытым густым слоем ила. А проведя пальцем по корешку массивного фолианта, почувствовала легкую вибрацию – словно книга откликалась на прикосновение. «Книга Судеб», – гласила выцветшая надпись. Судьбы… Как раз то, во что мне сейчас хотелось бы заглянуть.

С трудом вытащив тяжелый том, я уселась на ближайшую каменную скамью и открыла первую страницу. Текст был начертан на том же древнем языке, который я, к собственному удивлению, уже начала понимать. Слова складывались в образы, в картины минувшего, настоящего и, возможно, грядущего.

Чтение поглощало все больше, увлекая в мир легенд и преданий. Здесь говорилось о древних богах морей, о битвах за власть над океанами, о проклятиях и заклинаниях, способных изменить ход истории. И вдруг, среди этих запутанных сказаний, взгляд выхватил упоминание о ритуале, похожем на тот, что я исполнила у озера. «Танец Жертвы», – гласила надпись, – «призывает древнюю силу и связывает танцующего с повелителем вод».

Сердце заколотилось чаще. Значит, способ разорвать эту связь все-таки существовал! Я начала жадно перелистывать страницы, выискивая любую информацию о том, как обратить ритуал вспять. И вот, в самом конце книги, нашлось искомое. «Ключ к освобождению», – было написано между строк, – «скрыт в Сердце Океана, в месте, где встречаются свет и тьма».

Сердце Океана… Место, где встречаются свет и тьма… Что бы это могло значить? Я закрыла книгу, чувствуя, как в голове роятся мысли. Новый план начал формироваться в сознании.

Может быть, шанс вернуть свободу все же есть?

Неожиданно из книги на пол посыпалось несколько небольших развернутых свитков, будто нарочно вложенных между последних страниц. Тогда я отложила фолиант на скамью и принялась разбирать находку. Пергамент был ветхим и хрупким, из-за чего я обращалась с ним крайне осторожно, боясь превратить древние карты в пыль. Каждый свиток скрепляла печать с изображением трезубца – символа власти Водяного. При виде этого знака каждый раз пробегал неприятный холодок.

Развернув очередной свиток, я затаила дыхание. На пергаменте была изображена карта подводного царства, но не такая, какие я видела раньше. Эта была куда древнее, и на ней значились места, которых, вероятно, уже не существовало. Затонувшие города, древние храмы, забытые лабиринты… И кое-что еще. Взгляд зацепился за небольшой значок в самом дальнем углу – изображение темной, почти черной раковины, окруженной сиянием. Знак был незнаком, и я принялась изучать его внимательнее.