Невеста Водяного

Что произошло дальше, я точно не помню, ведь не особо думала в тот момент: всего лишь увидела тяжелый обломок мертвого коралла, который лежал совсем рядом, и мои руки сами схватили его. А потом, с рыком, от которого перехватило дыхание, я инстинктивно влетела в бой, размахивая этой импровизированной дубиной. Удар пришелся прямо по скользкому панцирю, отбросив тварь в сторону. Это, конечно, было не изящно, да и не слишком эффективно, но зато яростно. Я била, отшвыривала, стараясь прикрыть спину своего напарника, чувствуя, как скользкие лапки царапают мои руки, впиваются в походный плащ из плотной ткани.

В какой-то момент мы оказались прижатыми спинами друг к другу, в кольце щелкающих жвал и блестящих черных тел. Запах яда и разложения становился невыносимым.

– Ламьен! – крикнула я, отбивая атаку сбоку.

– Держись! – его ответ был коротким, сдавленным.

И тогда… он сделал что-то. Что-то магическое.

Мужчина выпрямился, отбросив клинок, который вонзился в песок у его ног. Его руки взметнулись вверх, пальцы сцепились в сложном, болезненном жесте. Воздух… нет, сама вода вокруг него содрогнулась, загудела низкочастотным, звенящим во всех костях гулом. От фигуры Водяного пошла рябь – не тепловая, а силовая, сжимающая пространство.

И затем – взрыв.

Немой, страшный, подводный гром. Волна чистой силы, невидимая, но невероятно плотная, вырвалась из него кругами. Кораллы вокруг затрещали, ломаясь у оснований. Сороконожки, попавшие в эпицентр, просто рассыпались на куски, будто их разорвало изнутри. Тех, что были дальше, отбросило, как щепки в урагане.

На миг воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Вода была мутной от обломков и хитиновой жидкости.

Ламьен стоял, тяжело дыша, плечи вздымались от напряжения. На его лице, впервые, читалась не маска, а голая усталость и… что-то вроде стыда? Как будто он показал то, чего не должен был.

– Теперь, – хрипло произнес мужчина, не глядя на меня, и протянул руку. – Бежим.

Я схватила его ладонь – холодную, дрожащую от перенапряжения, – и мы рванули сквозь расчищенный проход, не оглядываясь на шевелящиеся остатки полчища. Ноги скользили по илу, в груди огнем горел каждый вздох, но хижина была уже близко – темный, приземистый силуэт на фоне светлеющей воды.

Вскоре мы вывалились на чистый, песчаный пятачок перед жилищем старца, как выброшенные за борт утопленники. Рухнули на колени, давясь кашлем, содрогаясь от адреналиновой дрожи. На моих руках были красные царапины, а доспехи Ламьена и вовсе местами почернели и теперь дымились от яда.

Подняв голову, я увидела низкую, кривую дверь, сколоченную из досок, что явно побывали в кораблекрушении. Из-под нее струился слабый, желтоватый свет и тянуло запахом сушеных трав и старой соли.

– Ну что, старик, – прохрипела я, вытирая с губ соленую влагу, в которой была и вода, и, похоже, моя собственная кровь. – Принимай гостей. Только предупреждаю – аппетит зверский, а терпения… ноль. И да, – я посмотрела на свои исцарапанные руки, – антидот от вашей местной живности тоже не помешал бы.

И, несмотря на боль, страх и полное истощение, где-то в глубине, под всеми этими чувствами, шевельнулось знакомое, дерзкое пламя. Ведь мы… выжили.

Выжили! После такого! Когда со мной хоть раз случалось нечто подобное?

И приключение, черт возьми, продолжалось.

* * *

Отряхнув с плаща песок и ил – последние следы кораллового ада – я шагнула вслед за Ламьеном в хижину. Скрипучая дверь захлопнулась за спиной, словно отсекая прошлое, каким бы ужасным оно ни было.

Внутри царил абсолютно другой мир. Не зловещий, а… насыщенный. Густой, пряный воздух ударил в ноздри – запах сушеных водорослей, старого дерева, морской соли и чего-то сладковатого, вроде верескового меда. Свет просачивался сквозь мутные, вставленные в рамы из плавника стекла, подсвечивая мириады пылинок, кружащихся в ленивом танце. Пространство, вопреки внешнему виду, было обширным. Каменные стены, поросшие бархатным мхом, почти не было видно за ворохом связок трав, пучков корешков, панцирей диковинных существ и деревянных табличек с вырезанными рунами. С потолка свисали засушенные растения, тихо поскрипывавшие при каждом движении воздуха. Это была не лачуга какого-то мудреца, а самая настоящая сокровищница, лаборатория и келья одновременно, пропитанная знанием и тем легким безумием, что, наверное, довольно часто сопутствует истинной мудрости.

Я машинально остановилась у массивного стола, заваленного алхимической посудой: ретортами, склянками с разноцветными жидкостями, ступками, где еще лежали неистолченные кристаллы. Одна из колб особенно привлекла мое внимание – внутри переливалась жидкость цвета весенней листвы, будто кусочек леса заблудился в глубине.

– Интересно, что будет, если смешать это с вот этим? – пробормотала я машинально, указывая на соседний сосуд с малиновым, почти черным сиропом.

– Не советую, – раздался прямо за моим ухом сухой, скрипучий голос. – Получится нечто, способное на сутки превратить тебя в весьма говорливого морского слизня. А учитывая твой любопытный характер, это стало бы пыткой для всех окружающих.

Я вздрогнула и резко обернулась, чуть не опрокинув стол. За мной, бесшумно, словно тень, стоял хозяин этого странного волшебного царства.

Старец Силантий. Он был невысок, сгорблен, одет в простой, потертый плащ из грубой ткани цвета морской глины. Его лицо – паутина глубоких морщин на темной, как старая кора дуба, коже – казалось картой прожитых веков. Длинная, седая борода, заплетенная в несколько косичек, доставала ему до пояса. Но глаза… Глубоко посаженные, серые, как предрассветный туман, они смотрели не старчески мутно, а с ясностью и спокойной, всевидящей проницательностью, от которой стало немного не по себе.

«Откуда он взялся?» – мелькнуло у меня в голове. Казалось, он материализовался из самого воздуха.

Старец, не удостоив меня дальнейшим вниманием, просто прошаркал мимо к заваленной полке и принялся что-то искать, ворча себе под нос:

– Где же этот чертов корень голубого мандрагора… Вечно теряется. Склероз, будь он трижды проклят…

Ламьен, не проявляя ни малейшего удивления, сделал шаг вперед и склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне.

– Мудрейший Силантий. Мы пришли за советом.

– Советом, говоришь? – старик не обернулся, продолжая перебирать склянки. – Все ко мне за советом. А кто мне посоветует, какие лучше выбрать очки? Или где тот самый корень?

– Нам нужен путь к разрыву Договора Танцующей Жертвы, – голос Ламьена прозвучал тверже, без намека на просьбу. – Хроники гласят, что только ты знаешь, как распутать этот узел.

Силантий наконец оторвался от полки. Его проницательный взгляд скользнул по Водяному, затем медленно, оценивающе перешел уже на меня. Он вдруг указал на меня костяным набалдашником своей трости.

– А сия птаха? Та самая жертва, что позволила себя вовлечь в столь нелепый танец? Что ж, дитя мое, – он приблизился, и от него пахло травами и глубинной сыростью, – для начала мне нужно о тебе кое-что узнать.

Внутри у меня все привычно сжалось. Вот оно. Сейчас все начнется – странные ритуалы, болезненные откровения, магические пытки…

– Каков твой любимый цвет? – неожиданно выпалил старец.

Я молчала пару мгновений. Затем моргнула, не веря ушам.

– Простите?

– Цвет, глупышка! Который тебе по душе! – тот нетерпеливо постучал тростью по каменному полу. – Это критически важно для… э-э-э… калибровки энергетического фона!

Я вновь смерила его долгим, испытующим взглядом. Сумасшедший. Однозначно.

– Допустим, черный, – буркнула я, надеясь, что это положит конец абсурду.

– Хм-м-м, черный, – протянул Силантий, почесав бороду. – Цвет глубины, тайны и… упрямого неповиновения. Интересно. Следующий вопрос: какое существо тебе милее прочих?

Терпение начало давать трещину.

– Вы серьезно? Мы тут решаем вопросы магического рабства и выживания, а вы спрашиваете о… любимых животных?

– Абсолютно серьезно! – глаза старца заблестели. – Мироздание любит отвечать на простые вопросы. И потом, мне любопытно.

Я закатила глаза к потолку, где висела сушеная морская звезда.

– Ехидна, – выдохнула я.

– Ехидна! – Силантий даже присел в изумлении. – Колючая, ядовитая, своенравная. Говорит о защитной броне и… острой неприязни к глупым вопросам. Превосходно! И последнее: какой сорт мороженого ты предпочитаешь?

Терпение лопнуло.

– Да вы издеваетесь!

– Ни капли! – старик казался искренне удивленным. – Это ключевой момент для определения… кармической совместимости с аквасферой!

Я закрыла глаза, считая про себя до десяти. Ламьен стоял в стороне, и на его лице играла едва сдерживаемая улыбка.

– Ладно, – проскрежетала я. – Шоколадное. С мятной крошкой.

– Контраст! – воскликнул Силантий, торжествующе хлопнув в ладоши. – Горячее и холодное, сладкое и горькое. Говорит о сложной натуре, способной находить наслаждение в парадоксах. Что ж, картина ясна.

– И что это дает? – я скрестила руки на груди, чувствуя, как по телу разливается раздраженный жар. – Вы теперь знаете, как снять с меня это проклятие?

Старец рассмеялся – сухим, трескучим смехом, похожим на шелест осенних листьев.

– Снять? Дитя мое, я просто хотел понять, с кем имею дело! А ты – ходячий клубок противоречий, завернутый в колючую проволоку. С тобой не соскучишься!

В этот момент я устало выдохнула, ощущая, как гнев сменяется глупой, беспомощной обидой.

– Очень смешно. Я чуть не стала обедом для ваших местных… сороконожек.

Внезапно смех Силантия стих. Его лицо сделалось серьезным, а в серых глазах появилась бездонная, тихая печаль. Он неспешно шагнул вперед и, к моему изумлению, обнял меня за плечи, притянув к своему костлявому плечу. Движение было неожиданным, но в нем не оказалось ничего панибратского – лишь действительно понимающее сострадание.

– Знаю, дитя, знаю, – прошептал он, и его голос потерял всю скрипучесть, став мягким, как шепот прибоя. – Как одиноко должно быть в чужой стихии. Как холодно без родного солнца на коже.

Я замерла, ошеломленная. Готовность отстраниться растворилась. К горлу неожиданно подступил ком, а глаза предательски затуманились. После всего – после страха, ярости, абсурда – это простое человеческое (или почти человеческое) сочувствие стало последней каплей.

И тут, краем глаза, я заметила какое-то движение.

Из соседнего помещения, словно облако белого пара, медленно выплыла… рыба. Но это была, пожалуй, самая нелепая рыба, которую мне доводилось когда-либо видеть в своей в жизни: огромная, идеально круглая, как надутый шар, с крошечными плавниками и большими, наивно-косыми глазами, смотрящими в разные стороны. Она двигалась с невозмутимым, царственным достоинством, едва шевеля хвостом.

Ламьен, заметив ее, почтительно отступил в сторону, давая дорогу. Круглая гора плоти и чешуи проплыла мимо нас, удостоив нашу компанию медленным, полным глубокомыслия взглядом своих раскосых глаз, и скрылась в тени дальней полки.

– Э-э… – выдавила я, отвлекаясь от объятий старца. – Это… это что?

– А, это Гертруда, – равнодушно махнул рукой Силантий, отпуская меня. – Помощница. Следит за порядком. Очень проницательная особа.

– Вы… назвали ее Гертрудой.

– А как еще? Она же выглядит как Гертруда, – старик пожал плечами, как будто это было самым очевидным фактом в мире. – Не суди по внешности. У нее ум острее, чем у иного придворного советника.

Я перевела потерянный взгляд на Водяного, ища поддержки. Тот лишь едва заметно повел плечом: в этом месте такие вещи, похоже, были нормой.

– Ладно, – сдалась я наконец, потирая виски. – Вернемся к Договору. Есть у вас план, или будем дальше изучать мои гастрономические предпочтения?

Силантий снова засеменил к полкам, бормоча.

– Договор… Танцующая Жертва… Классика, но такая неудобная… – он остановился у маленького, закопченного очага, над которым висел потемневший чайник. – Сначала чай. Без правильного чая никакая магия не работает. Мой собственный сбор. Лечит раны, проясняет ум и немного отгоняет мелких духов.

Мудрец разлил по грубым глиняным чашкам ароматный темный настой. Я чуть нерешительно приняла чашку, и первый глоток обжег губы, но затем по телу разлилось благодатное тепло, успокаивая дрожь в руках.

– Спасибо, – тихо выговорила я.

Силантий, попивая свой чай, вдруг хлопнул себя по лбу.

– Точно! Совсем вылетело из головы!

Он юркнул в темный угол и вернулся, неся на ладонях небольшую шкатулку. Она была сделана из темного дерева, отполированного до бархатного блеска. Ее поверхность была покрыта затейливой, словно живой, резьбой – сплетениями волн, щупалец и неведомых рун. В узорах мерцали вкрапления перламутра, ловя слабый свет.

– Вот, – торжественно произнес старец. – Шкатулка Глубинных Откровений. Ответов она не дает, но зато помогает отыскать правильные вопросы.

Я смотрела на шкатулку с растущим недоверием.

– И как… как она это делает? Открывается, и оттуда выплывает… ну… записка?

– Глубокомысленнее, – Силантий покачал головой. – Она реагирует на истинный вопрос. На тот, что спрятан за всеми остальными. На самый важный. Тот, что ты боишься задать даже себе.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в очаге. Даже Ламьен замер, его взгляд был прикован к маленькому деревянному ящичку.

– И какой… вопрос ей нужно задать? – голос мой звучал тревожнее, чем хотелось.

– Тот, что жжет тебя изнутри, – тихо сказал Силантий, и его глаза снова стали бездонно серьезными. – Твой самый глубокий страх. Не тот, что про чудовищ из леса. Тот, что про тебя саму.

И тут я почувствовала, как холод пробегает по спине. Вся моя такая привычная броня сарказма, все напряжение последних дней оказались бессильны перед этой простой просьбой – вывернуть душу наизнанку. Здесь. Сейчас. Перед этим чудаком, перед непостижимым морским владыкой, и перед молчаливой пузатой Гертрудой.

Я посмотрела на Ламьена. Тот, в свою очередь, смотрел на меня, но не подталкивая и ничего не требуя. Мужчина просто ждал. В его взгляде не было любопытства – лишь сосредоточенная готовность разделить тяжесть, какую бы шкатулка ни принесла.

– Ладно, – выдохнула я в итоге, – Но что бы ни случилось… это останется между нами. В этой комнате.

– Слово старого дурака, – кивнул Силантий, но, к счастью, в его тоне не было и тени насмешки.

Я закрыла глаза, отгородившись от их взглядов, от этой хижины, от всего подводного мира. Искала ту трещину внутри, куда боялась заглянуть. Страх оказаться здесь навс