
Полная версия:
ВЕК БЕЗ СОВЕСТИ. Цена человека
— Ты чуть не запустил операцию от имени старого пульта! — Ника тяжело дышала, и щёки у неё горели. — Если ключ ещё живой, система могла решить, что ты продолжаешь его работу.
— Я хотел только посмотреть журнал.
— А журнал решил бы, что ты отдаёшь команду. Здесь не музей. — Она ткнула пальцем в розетку. — Эта линия до сих пор подключена к тем же каналам, по которым когда-то управляли настоящими клапанами. Ты постучал в дверь, которой нет. И кто-то с той стороны тебе ответил.
Семён Платонович отпер дверь своим старым ключом. В коридоре уже мигал оранжевый индикатор вызова охраны. Сторож повернулся к Марку, и в его взгляде больше не было прежнего недоверия — только раздражённое, почти отцовское сочувствие.
— Вы ведь понимаете, что за этим приедут?
Марк кивнул. Он только что сделал ровно то, о чём Яна просила его не делать: полез туда, куда у него не было допуска. На экране планшета ещё горела красная отметка попытки доступа, а под ней уже появился номер служебной проверки. Система работала быстро. Она всегда работала быстро, когда дело касалось нарушителей. С пропавшими людьми она работала медленнее.
*
— Что он может, этот ключ? — спросил Марк, глядя на погасшую розетку. — На самом деле?
Ника ответила не сразу. Провела пальцем по краю стенда, стирая невидимую пыль.
— Он не придумывает показания, если ты об этом. Он делает их неоспоримыми. Всё, что подписано старым ключом, система принимает за исходную правду, за точку отсчёта. Спорить с ней потом бесполезно: любое новое измерение сравнят с той точкой и решат, что ошибается новое.
— Как печать нотариуса.
— Как печать нотариуса, который умер три года назад, — сказала Ника. — А печать кто-то унёс и до сих пор ставит.
Марк вспомнил перечёркнутый расчёт на схеме.
— И этой печатью можно заверить расчёт? Вот этот — сколько воды вернулось?
Она посмотрела на него внимательнее, будто впервые увидела.
— Ты уже где-то такое видел?
Он показал ей карточку Лобанова. Ника не прикоснулась к экрану — только попросила увеличить строку с источником. Когда увидела адрес, лицо у неё изменилось: стало жёстче и как будто старше.
— Это не просто архивный адрес. Это южный распределительный узел. Если команда прошла через него, значит, кто-то трогал не только запись о Лобанове. Кто-то трогал клапан. Настоящий, в земле.
— Аркадий говорил, что нашёл способ проверить воду без доверия датчику, — тихо сказал Семён Платонович. — Может, это оно и есть?
— Не знаю. — Ника расстегнула сумку. — Он оставил мне один чертёж, за неделю до… До всего. Я так и не поняла, к чему он его привязал.
Она развернула сложенный лист. Схема линии подачи, корни, нарисованные несколькими уверенными штрихами, как в школьном учебнике ботаники. И на полях, торопливым почерком с наклоном:
«Сверять, сколько воды ушло в клапан, с тем, сколько её у корней. Не верить цифре возврата».
Ниже стояло: SK-17.
— Его рука, — сказал Семён Платонович. Голос у него сел.
Марк поднял планшет, чтобы сфотографировать лист, и Ника тут же накрыла чертёж ладонью.
— Не служебным. Он сам отправит снимок в городской архив, и через час чертёж станет чьей-то собственностью.
— Я могу оформить независимую копию.
— Сначала докажи, что в твоём Управлении её не закроют по первому звонку. — Она сложила лист и спрятала обратно. — Пока что у меня есть повод думать иначе.
Марк убрал планшет. Ему не нравилось, когда ему не доверяли. Но он понимал, откуда это. В его собственном деле уже спрятали подпись, которая могла объяснить, куда делся человек.
Под потолком коротко пискнуло, и на панели у входа загорелось: здание переводится в режим описи.
— Три минуты, — сказал Семён Платонович. — Потом замки закроются сами, и до понедельника вы тут будете жить с манипуляторами.
Ника задержалась у стенда. Прозрачная трубка Садового была пуста, и на её внутренней стенке белели разводы минерального налёта — следы воды, которая когда-то здесь текла.
— Если Аркадий нашёл ошибку в клапанах, — сказала она, не оборачиваясь, — то его видео, может, склеили не затем, чтобы скрыть исчезновение. А наоборот. Исчезновение понадобилось затем, чтобы никто не проверил, что он нашёл.
— Где этот узел? — спросил Марк. — Настоящий SK-17?
— В Сухом Ключе. На главной ветке, которая кормит сад.
*
На улице уже темнело. Фасад Центра помутнел окончательно и стал похож на огромный кусок льда. Браслет Марка завибрировал: посещение зафиксировано как внеплановое действие, к нему добавлена ссылка на служебную проверку. Он не стал открывать.
У ворот на скамейке сидела молодая женщина с мальчиком лет пяти. Мальчик кашлял в рукав — глухо, с присвистом, — а мать водила пальцем по панели на столбе у входа. Через несколько секунд на экране появилось: «Педиатр найден. Приём через двенадцать минут. Маршрут построен». Женщина выдохнула, будто всё это время не дышала, подхватила сына на руки и, уходя, сказала экрану «спасибо». Вслух. Экрану.
— Видишь? — Ника кивнула ей вслед. — Иногда она правда делает лучше.
— Поэтому ей и верят.
— Нет. — Ника застегнула куртку до подбородка. — Ей верят не потому, что она редко ошибается. Ей верят, потому что она избавляет от необходимости решать самому. А это приятнее, чем правота.
Из дверей Центра вышли дети после последнего урока. Тимур шёл последним, один, и на ходу что-то читал в браслете. У ворот он поднял голову, увидел Марка, помедлил и махнул рукой — коротко, неуверенно, как машут человеку, про которого не знаешь, помнит ли он тебя. Марк махнул в ответ. Мальчик свернул к остановке, и его куртка на вырост ещё долго мелькала в сумерках между одинаковыми светлыми куртками других.
— Знаешь его? — спросила Ника.
— Сегодня познакомились. Он хочет, чтобы ему в голову вшили чип.
— А. — Ника кивнула без удивления. — Они все сейчас хотят. Мой племянник тоже. Говорит: «Тётя, зачем учить, если всё равно заменят». Я ему отвечаю: «Тебя не заменят, если ты будешь понимать то, чего не понимает машина». А он: «А что она не понимает?» И я не знаю, что ответить. Честно не знаю.
Она остановилась у ворот.
— У тебя есть кто-нибудь на юге?
— Нет.
— У Аркадия был ученик. Антон Мельников. Возится с насосами в Сухом Ключе. Если в чертеже есть смысл, он поймёт его быстрее нас обоих.
Марк записал имя.
— Поедешь со мной?
— Сначала найду копию акта на пульт. Если его не уничтожили, должен остаться след передачи ключа. Кому-то же его отдали.
Она ушла к остановке, не дожидаясь ответа, — быстрым ровным шагом, не оглядываясь. Марк остался у ворот. Над входом в Центр светилась карта города: плотная светлая сетка кварталов, а дальше, на юге, за её краем, тонкая линия водной магистрали тянулась в темноту, к нескольким аграрным блокам. Один из узлов был отмечен серым, будто выцветшим.
«Сухой Ключ. Корректировка расхода».
Он смотрел на эту серую точку и думал о мальчике, который хотел, чтобы его можно было стереть и загрузить заново. И об учителе, который сажал этого мальчика за стенд и говорил: «Не торопись». Об учителе, которого больше нет в городском учёте. Которого кто-то стёр — аккуратно, по всем правилам, подписью мёртвого Пульта.
Глава третья. Очередь
Яна подписала запрос в половине девятого утра и подписала так, будто ставила роспись в собственном приговоре.
— Регистрационные сведения, — сказала она, не выпуская из пальцев стилус. — Только адрес. Не содержание команды и не фамилия оператора. Если там пусто, ты закрываешь эту ветку и больше мне о ней не говоришь. Договорились?
— Договорились.
— И, Серов. — Она подняла на него глаза. — Мне вчера вечером звонили из службы контроля. Про какой-то стенд в Центре № 18, который чуть не сожрал твой планшет. Я сказала, что ты проверял архивную связку по делу. Это была правда?
— Почти.
— Вот и не делай из меня лгунью дважды.
Служебного шлюза к южной сети в Управлении не было. Регистрационные сведения о защищённых узлах выдавали только в одном месте — в Центральном корпусе гражданских услуг, через терминал особого доступа. Марку пришлось ехать туда самому.
*
Центральный корпус был самым красивым зданием в Северограде, и об этом знали все. Его строили для людей, и он должен был людям нравиться: высокий холл под стеклянным куполом, светлый камень, живые деревья в кадках — настоящие, не голограммы, фикусы в два человеческих роста с блестящими, будто лакированными листьями. Свет падал сверху мягко и рассеянно, как в оранжерее, и в этом свете всё выглядело чистым и правильным. Где-то под куполом негромко играла музыка без мелодии — такая, которую не замечаешь, пока она не кончится.
Очередей в привычном смысле здесь не было. На полу светились тонкие цветные линии, и стоило войти, как одна из них загоралась под твоими ногами и вела к свободной стойке. Система обещала каждому ожидание не больше четырёх минут. Над входом крутился ролик: улыбающиеся люди всех возрастов, и надпись поверх: «Ваше право защищено процедурой».
А над каждой стойкой висело маленькое табло, и на нём горела цифра — загрузка зала. Это табло придумали несколько лет назад, чтобы было честно. Чтобы каждый видел: если зал работает медленно, то почему. И с тех пор люди в зале перестали быть просто людьми, которые ждут. Они стали людьми, которые знают, кто виноват в их ожидании.
Марк подошёл к стойке особого доступа, но перед ним был человек, и Марку пришлось ждать.
*
У соседней стойки, медицинской, стоял старик. Высокий, сутулый, в пальто, которое когда-то было хорошим и, видимо, дорогим, а теперь висело на нём, как на вешалке. В руках он держал прозрачную папку и говорил с девушкой-оператором тихо и очень терпеливо, как говорят с ребёнком или с иностранцем.
— Я не прошу менять лечение. Я хочу увидеть жену. Она там девятый день. Мне сказали, что меня нет в списке допуска.
— У пациентки установлен режим защиты личных данных, — ответила оператор. Ей было лет двадцать пять, и лицо у неё было приветливым и совершенно неподвижным. — После изменения состояния доступ родственников подтверждает доверенное лицо.
— Я её муж. Сорок два года.
— В реестре доверенное лицо не назначено.
— Я могу показать документы.
— Документы подтверждают родство. Но не согласие на доступ к медицинским данным.
Старик открыл папку. Внутри лежали фотографии — бумажные, настоящие, с загнутыми углами. Они с женой на берегу какого-то моря. В комнате, заставленной цветами. На фоне старого автобуса с круглыми фарами, оба молодые, она смеётся, закинув голову. Последний снимок был сделан в больничной палате: женщина спит, лицо маленькое и белое на белой подушке, а на её руке лежит его браслет.
— Она не может подтвердить сама, — сказал он. — Она без сознания. Вы же это видите.
Оператор не изменилась в лице.
— Именно поэтому решение принимает медицинский совет. Ближайшее заседание через двенадцать дней.
Марк смотрел на девушку и пытался понять, жестокая она или нет. Нет, не жестокая. Он видел таких каждый день у себя в Управлении. Она не придумывала правила. Она их выполняла. Если бы она пустила старика в обход процедуры, а у жены оказался бы, скажем, взрослый сын, который против, — отвечать пришлось бы ей. Не правилу, не системе, не тем, кто правило написал. Ей. Лично. И она это знала. Поэтому её лицо было таким неподвижным: подвижное лицо выдаёт, что тебе жалко, а жалость — первый шаг к нарушению.
За стариком стояли шестеро. Над стойкой горела жёлтая строка, и её видели все: «Загрузка зала 83 %. Причина: стойка 4, длительное обслуживание».
*
Первым не выдержал мужчина в спортивной куртке. Лет сорока, крепкий, с короткой стрижкой. Он стоял, переминаясь, и каждые несколько секунд смотрел на браслет.
— Можно побыстрее? — сказал он достаточно громко, чтобы старик услышал. — У нас тоже дела.
Марк посмотрел на него внимательнее. На браслете у мужчины мигало расписание: «Смена через 34 минуты». И строчка ниже — Марк знал такие строчки, — «Опоздание: −0,02 к коэффициенту». Мужчина водил городской грузовик, это было видно по нашивке на куртке. Его коэффициент, наверное, держался где-то около единицы, на самой грани, за которой начинались приоритетные врачи для его детей. Две сотых за опоздание. Ещё две — за то, что не уложился в маршрут. Он не был злым человеком. Он был человеком, у которого каждая минута была посчитана, и считал её не он.
— Он один тянет зал в жёлтую зону, — поддержала женщина рядом, нервно поглядывая на свой браслет. Худая, в строгом пальто, с идеально уложенными волосами. — Из-за одной стойки всем пересчитают время. У меня после этого биометрия, слот не переносится.
Марк видел её запрос на экране — тот светился у неё на запястье. «Подтверждение биометрии для перевода в категорию Приоритет-1». Она шла повышать свою категорию. Наверное, работала много лет ради этого дня. Если опоздает на биометрию, следующий слот будет через месяц. Месяц — это месяц без приоритетной медицины, без быстрой очереди на жильё, без всего того, ради чего она, может быть, не видела детей по вечерам. Её злость на старика была не злостью. Это был страх, что кто-то чужой отнимет у неё то, что она заработала.
— Пусть всё оформит из дома и приходит в нормальное время, — бросил парень с коробкой под мышкой, не вынимая наушника. — Всем же удобнее. Зачем занимать зал?
Парню было лет двадцать. Он, кажется, даже не злился — просто не понимал. Он вырос в мире, где всё оформлялось из дома, где помощь находилась за двенадцать минут, где никто никогда не стоял у стойки по сорок минут, потому что для этого не было причин. Ему не приходило в голову, что можно не уметь. Что можно быть старым, растерянным, не понимать, куда нажимать. Он не видел старика. Он видел помеху.
— Ему не из дома надо, — тихо сказала пожилая женщина в самом конце очереди. — Ему к жене надо.
Её никто не поддержал. Мужчина в куртке пожал плечами — без злобы, без обиды. Просто по цифрам выходило так. Женщина в пальто посмотрела на пожилую так, будто та сказала что-то неприличное. Парень не услышал — у него были наушники.
И Марк вдруг понял, как это устроено. Никто в этой очереди не был плохим. Каждый был занят своей собственной цифрой, своим временем, своим коэффициентом. А табло над стойкой — честное, прозрачное, придуманное для справедливости — сделало так, что чужое горе стало видно как чужая задержка. Раньше старик просто стоял бы и плакал у окошка, и кто-нибудь в очереди вздохнул бы и подумал: бедный. Теперь каждый видел, во сколько ему обходится этот старик. В минутах. В сотых. И жалость, которой раньше хватало на всех, теперь приходилось вычитать из собственного счёта.
Город не учил людей быть жестокими. Он просто сделал так, чтобы доброта стоила дорого. И её стало мало.
*
Рядом с именем оператора загорелось: «Время обслуживания превышено». Девушка не стала резче. Только быстрее.
— Я запишу вас на заседание совета и поставлю отметку о срочности. Следующий, пожалуйста.
Марк знал, что такое отметка о срочности. Это была запись в графе. Она не меняла даты.
Он стоял в нескольких шагах и смотрел. Оператор не нарушала инструкцию. Старик действительно не мог доказать, что жена согласна. Всё было по правилам, и всё было неправильно, и Марк не знал, что сказать, чтобы это прозвучало не как жалоба на погоду. А табло уже сменило жёлтую строку на зелёную — в ту самую секунду, как старик отошёл от стойки. Зал облегчённо выдохнул. Мужчина в куртке шагнул вперёд. Женщина в пальто посмотрела на часы и чуть заметно улыбнулась: успевает.
Из папки выскользнула фотография и спланировала на светлый камень. Марк поднял её. Женщина у окна с книгой в руках, свет на волосах.
— Спасибо, — сказал старик, принимая снимок. — Вы тоже ждёте?
— Да.
— Тогда я не буду вас задерживать.
Он повернулся уходить, но остановился, будто вспомнил что-то, что непременно нужно сказать кому-нибудь, всё равно кому.
— Знаете, она сама раньше помогала людям заполнять эти заявления. Работала в библиотеке при больнице. Говорила: если человек не умеет заполнить форму, это ещё не значит, что ему не положена помощь. — Он посмотрел на фотографию. — Мы думали, после её пенсии будем ездить к детям. Путешествовать. А потом она заболела.
— А дети? — спросил Марк. — Они не могут стать доверенными лицами?
Старик чуть улыбнулся — так улыбаются, когда задают вопрос, на который уже много раз отвечал себе.
— Сын далеко. В северном кластере. Работает на станции, вахтой. Звонил, сказал: «Папа, я не могу сейчас приехать, у меня квартальный отчёт, если я уеду — потеряю приоритет для своих». У него двое детей. Я понимаю. — Старик помолчал. — Он хороший мальчик. Каждое воскресенье звонит. Говорит: «Ты держись». А чем держаться, не говорит.
— Я не хочу читать её историю болезни, — сказал он, помолчав. — Я хочу, чтобы она услышала, что я пришёл. Даже если не ответит.
Его браслет мягко пискнул и предложил пройти короткий курс по использованию доверенных контактов. Старик нажал «позже», медленно, как будто кнопка была тяжёлой, сел на скамью под фикусом и стал аккуратно складывать фотографии обратно в папку. На обложке Марк разглядел название реабилитационного центра и номер палаты, выведенный от руки.
*
Стойка особого доступа освободилась. Марк ввёл служебный номер запроса.
Система нашла запись по C-14/07 почти мгновенно — и тут же предупредила: сведения относятся к защищённой инфраструктуре. Посреди экрана появился таймер. Тридцать секунд. Чтобы продолжить, требовалось назвать основание доступа. Если продолжить без полномочий, запрос уйдёт в службу контроля автоматически.
Марк замер. Основание у него было — дело Лобанова. Но назвать его здесь, в публичном холле, значило вывести персональные данные пропавшего на экран, который видела очередь за спиной. Таймер отсчитывал секунды, крупно и беззвучно. Кто-то сзади уже переступал с ноги на ногу, и над стойкой, Марк знал, сейчас тоже загорится жёлтое. Теперь он сам был тем, из-за кого ждут. В кармане его пальцы нашли ключ Ильи и сжали так, что зубцы впились в ладонь. Во рту пересохло.
Двадцать. Пятнадцать.
Он нажал «отмена».
Экран начал гаснуть, но за долю секунды до этого успел показать краткую регистрационную строку — так фотовспышка оставляет на сетчатке отпечаток:
«Шлюз 4-B. Региональная водная сеть. Узел SK-17».
Шлюз 4-B. Северный шлюз. Марк знал это название. Огромный архивный сервер где-то в недрах Северограда, хранилище старых служебных ключей, откуда их полномочия расходились по полевым клапанам всей сети, как кровь по сосудам. Значит, ключ мёртвого Пульта лежал там. И оттуда кто-то дотянулся до сада в Сухом Ключе.
Браслет дрогнул: «До завершения проверки ваш доступ к публичным терминалам ограничен».
Марк посмотрел на руку. Потом на соседнюю стойку, где женщина средних лет оформляла перевод отца в учреждение длительного ухода. Отец, сухонький, в вязаной шапке, держал её за рукав и пытался что-то сказать — губы шевелились, но слов не было слышно. Женщина, не глядя на него, нажала «согласен» вместо него. Оператор не остановила её: в карточке уже стояла доверенность. На экране перед ними мелькнула строчка, которую Марк узнал бы из тысячи: «Ожидаемая отдача: отсутствует. Режим: поддерживающий».
Женщина не плакала. Она торопилась. У неё тоже, наверное, горела где-то своя цифра.
Браслет дрогнул ещё раз. Яна. «Не продолжай на публичном терминале. Тебя уже отметили».
*
На выходе он снова увидел старика. Тот стоял у колонны и пытался вызвать машину до реабилитационного центра. Приложение предлагало два варианта: обычный маршрут — через час, приоритетный платный — через семь минут. Старик долго смотрел на экран, шевеля губами, и выбрал обычный.
Марк хотел предложить оплатить поездку и не решился. Это было бы как подать милостыню.
— Вы не могли бы просто вызвать мне машину? — вдруг сказал старик и протянул ему планшет. — Я не умею с этими тарифами.
Марк взял планшет, проверил маршрут, поправил адрес подъезда. До приезда оставалось сорок минут.
— Спасибо. — Старик убрал планшет во внутренний карман. — Жена всегда с этим разбиралась. И за меня всё оформляла. Теперь придётся научиться.
Они помолчали. Под куполом негромко играла музыка без мелодии, и по светлому полу скользили цветные линии, разводя людей к стойкам.
— Раньше я по три дня стоял, чтобы справку получить, — сказал старик. — Теперь не стою.
— Это ведь лучше? — спросил Марк.
— Вот именно. — Старик посмотрел на него с неожиданной ясностью. — Раньше, если ты пришёл, это уже что-то значило. Не результат. Сам приход. Все видели, что ты стоял. Ругались, да. Но видели. А теперь никто не знает, что я стоял. Видят только, что я задерживаю. А если никто не знает, что ты приходил, значит, будто и не было. Мне ведь не справка нужна. Мне нужно, чтобы кто-то знал, что я приходил.
Марк вспомнил, как мать водила их с Ильёй в такой же зал, только старый, с пожелтевшими стенами и скрипучими стульями. Очереди тогда были живые: люди держали в руках бумажки, переругивались, знали, кто за кем. Однажды Илья, совсем маленький, расплакался от скуки, и какая-то бабушка из очереди дала ему конфету и рассказала сказку про лису. Марк не помнил ни одного лица. Но помнил, что кто-то всегда знал. И помнил вкус той конфеты.
Он дождался, пока приложение покажет номер машины, проводил старика до выхода и помог устроить папку на коленях. Тот поблагодарил и тут же принялся объяснять водителю — автомату, которому ничего не надо было объяснять, — к какому подъезду подъехать, потому что у главного крутые ступеньки, а жене было бы трудно.
*
Ника ждала у бокового входа, прислонившись к стене и держа в руке бумажную копию схемы. Лицо у неё было серое от недосыпа.
— Нашла наряд, — сказала она вместо приветствия. — Старую подпись в акт отзыва не включили. Её отправили на временное хранение в Северный шлюз. Оттуда она могла дотянуться до любого полевого узла в сети.
— 4-B, — сказал Марк. — Знаю. Мне только что показали.
Он развернул к ней браслет с регистрационной строкой. Ника прочла и коротко выдохнула через нос.
— SK-17. Садовый. Значит, там есть настоящий клапан, который получил команду.
— И Лобанов им занимался.
— Не торопись. — Она подняла ладонь, как останавливают машину. — Не делай вывода, что он хотел что-то перекрыть или устроить. Скорее, он увидел, что неправильно мерят. Это другое.
— Если мерят неправильно, значит, кто-то получает лишнюю воду?
— Не обязательно. Слушай. — Ника развернула схему на колене. — Представь цветок в горшке без дырки на дне. Сколько воды налил — столько в горшке и осталось, никуда не делась. Теперь представь сад. Ты поливаешь, вода уходит в землю, к корням, и обратно не возвращается. Её пьют деревья.
— Понятно.
— А модель привыкла к горшкам. К теплицам. Там всё замкнуто, почти каждая капля возвращается по трубе, её очищают и пускают по новой. И модель берёт эту теплицу за образец и прикладывает к саду. А в саду обратной трубы нет. Вода ушла в землю — и для модели она пропала. Записана в потери.
Марк молчал, слушая.
— Потери — значит, участок плохо использует воду. «Непродуктивный». Значит, в следующий раз ему дадут меньше. Земля станет суше, корни будут пить жаднее, возвращаться будет ещё меньше. И модель скажет: видите, я же говорила. — Ника постучала ногтем по схеме. — Чем суше сад, тем убедительнее она доказывает, что воды ему не нужно. Понимаешь? Не враньё. Замкнутый круг.
Марк смотрел на схему, а видел почему-то не сад. Он видел старика под фикусом, с папкой фотографий на коленях.
— Это не только про воду, — сказал он медленно.
Ника подняла на него глаза.
— В каком смысле?
— Там, внутри, — он кивнул на стеклянные двери, — сейчас женщина подписала за отца перевод в «Сопровождение». И у него в карте написано: «Ожидаемая отдача: отсутствует». У моей матери было написано то же самое. Город смотрит на человека так же, как модель на сад. Что ты вернёшь? Если ничего — значит, потеря. Значит, нагрузка. Значит, тебе дадут чуть меньше. Чуть меньше врача, чуть меньше времени, чуть меньше людей рядом. И ты станешь слабее. И вернёшь ещё меньше. И система скажет: видите, я же говорила.
Ника долго молчала. Потом сложила схему.
— Аркадий говорил почти то же самое, — сказала она тихо. — Я думала, он про воду. Он говорил: «Ошибка не в цифрах, Ника. Ошибка в мерке. Мы мерим то, что возвращается, и называем это пользой. А то, что уходит в корни, мы не видим — и называем потерей. А это не потеря. Это то, на чём всё держится». Я тогда не поняла. Решила, что он философствует. У меня был график.

