
Полная версия:
ВЕК БЕЗ СОВЕСТИ. Цена человека
Следом появилось окно Нестерова — тот сидел в своём кабинете, без пиджака, с чашкой кофе, которую держал обеими руками, будто грелся.
— Я только послушаю, — сказал он. — Решать будет координатор. Но послушать я обязан.
Последним подключился Геллер. Он не стал тратить время на приветствия.
— Серов, я видел ваш запрос. И видел карточку Лобанова. Сначала хочу техническую часть.
— У меня три пункта, — сказала Ника. — Акт демонтажа. Табличка с номером. И то, чего в пакете документов нет: отзыва ключа. Без версий и без личных дел.
Она вывела на экран скан акта и фотографию тусклой металлической пластины с выбитым C-14/07.
— На табличке только номер. По ней нельзя понять, кто заходил в систему под этим ключом. Для этого нужен журнал авторизации, а его уже начали закрывать. — Она помолчала. — И чтобы мы не путали. Ключ сам по себе не делает ошибку. Ошибка в другом: модель меряет сад нормой теплицы. А ключ только заверяет эту ошибку печатью. Пока он действует, никто не перепроверяет, кто и как настраивал узел.
— Где стоит ваша подпись? — спросил Геллер.
— Только в акте демонтажа корпуса. Отзыва ключа в пакете нет.
Геллер кивнул и, к удивлению всех, начал отвечать сам себе, медленно, как на допросе, где он был одновременно следователем и подозреваемым:
— Кто подписал передачу ключа на хранение в семьдесят восьмом году? Я. Что тогда считалось временным? Период миграции. За что я отвечал? За передачу. Не за то, что делали с ключом потом. — Он поднял глаза в камеру. — Вопрос теперь, видимо, в том, кто отвечал за «потом».
— Я проверила корпус, а не отзыв, — сказала Ника ровно. — В акте стояло «операция завершена», и я не потребовала отдельного подтверждения. Это моя ошибка. Записывайте.
Она развернула акт к камере так, чтобы её подпись под строкой о демонтаже видели все. Марк смотрел на неё и думал, что впервые видит человека, который сам выкладывает на стол собственную вину, не дожидаясь, пока её найдут.
— Теперь замер, — сказал Геллер.
Антон подключил накопитель. На экране поплыли графики, две линии, расходящиеся, как трещина.
— Во время ночной настройки ручной обход был закрыт. Привод я снял, вот он. — Антон показал железную рукоять. — Расходомер стоял до клапана, датчик влажности — у корней, на глубине ладони. Когда контроллер записал потерю, влажность в земле росла. Это необработанная запись, со всеми временными метками. Я ничего не правил.
— Это не доказывает, что всю воду выпили деревья, — заметил Геллер.
— Не доказывает, — спокойно согласился Антон. — Часть могла уйти глубже, часть испариться. Я не говорю, что всё выпили. Я говорю, что вода есть в земле. А контроллер записал, что её нет. На садовой ветке нет обратной трубы. Сравнивать её с теплицей нельзя. Это как сравнивать ведро с решетом.
Марина впервые шагнула ближе к камере.
— Для нас это не вопрос графика, — сказала она. Голос у неё был тихий и очень ровный, и в этой ровности было больше силы, чем в крике. — До следующей подачи деревья могут не дотянуть. Мы не просим отдать нам воду больниц. Мы просим перестать считать сад бесполезным только потому, что его вода не возвращается по трубе.
Геллер посмотрел через экран на сухой склон за её спиной. На свернувшиеся листья. На трещины в земле, похожие на старую карту.
— Я не могу обещать, что квоту изменят сегодня.
— Я и не прошу обещать. Я хочу, чтобы в отчёте было написано, что вы увидели не только цифры.
Геллер открыл поле заключения. Несколько секунд он смотрел на пустую строку, и курсор мигал в ней, как сердце. Потом напечатал: «Фактическое состояние участка не подтверждено моделью. Требуется независимая проверка влажности в корневой зоне».
Это было сухо. Но это было впервые.
— Теперь архив, — сказала Яна. — Только в том объёме, который не трогает чужую частную жизнь.
Геллер вывел таблицу. Вместо имён в ней стояли номера дел, даты и последовательности операций.
— Я запросил сменную ведомость за четвёртое октября. В 06:12 старую подпись продлили вручную. В тот же промежуток система сама завела проверку по делу Лобанова — по совпадению архивного номера, ещё до обращения его дочери. Доступ к центральному журналу мне перекрыл оператор Северного шлюза, без имени. Фамилию исполнителя мы не знаем. И совпадение во времени ещё не доказывает, что этот оператор видел чью-то гражданскую карточку.
— Мне приходило такое же предупреждение, — сказал Антон. — После того как пропал Лобанов. Запретили пользоваться его схемами. Подпись та же: «Служба допуска, узел 4-B». Без фамилии.
— В архиве есть и более старая цепочка, — продолжил Геллер, и голос у него стал осторожнее. — Май семьдесят восьмого года. Раньше моей подписи под передачей ключа. Тогда старая подпись ещё работала в обычном порядке, и это само по себе не значит, что процедура была незаконной. Но в той старой цепочке рядом с автономным статусом сохранилась та же операция восстановления непрерывности. Я не открывал личное дело. Я не знаю, что там произошло.
— Это мой брат, — сказал Марк.
В разговоре стало так тихо, что было слышно, как в Сухом Ключе гудит насос, а в боксе у Ники остывает, потрескивая, паяльник.
Яна повернулась к Марку, но не перебила.
— Илья Серов, — сказал Марк. Слова давались ему с трудом, как будто он вытаскивал их из глубокой воды. — Я увидел отметку о добровольном уходе. Через два дня пришло видео, где он просил его не искать. Я поверил. И не запросил исходники. Теперь я вижу, что запись Лобанова могли собрать из кусков. Но у меня нет доказательств, что с Ильёй было так же.
Геллер опустил взгляд на свою таблицу. Пальцы его, лежавшие на стекле стола, едва заметно шевельнулись.
— Я видел номер и статус. Личное дело не открывал. Я не знал, что это ваш брат.
— Но после вашей подписи ключ остался на хранении в Северном шлюзе, — сказал Марк.
— Да. Я отвечал за временное хранение. В акте было написано, что после миграции ключ отзовут. Я решил, что центральная служба закроет его сама. Мне следовало потребовать закрывающий документ.
— Почему не потребовали?
Геллер долго молчал. Потом ответил — не оправдываясь, а как будто читая собственный приговор вслух:
— Потому что тогда это был один документ из сотни после миграции. В системе стоял статус «совместимость обеспечена». Отдельного предупреждения о незавершённом отзыве не пришло. Я принял отсутствие тревоги за подтверждение, что работа сделана. — Он поднял глаза. — Это была удобная ошибка.
Марк достал из кармана ключ Ильи и положил его на стол перед камерой, рядом с номером дела на экране. Железный, потёртый, смешной ключ рядом со строчкой цифр. Потом убрал руку.
Он вдруг понял то, о чём боялся думать восемь лет. Тогда он думал, что получил ответ. А получил он разрешение не задавать вопроса. Это было удобнее. Ответ закрыл бы дело. Разрешение закрыло его самого.
— Ты хочешь доказать, что та запись ложная? — спросила Ника.
— Я хочу понять, почему мне хватило того, что она настоящая.
— Это уже не технический вопрос.
— Поэтому я и не знаю, кому его задать.
Он видел теперь, что два дела устроены одинаково, как два одинаковых замка. Человек исчез. Запись осталась. Процедура пошла дальше. И все вокруг приняли запись за конец истории. Запись не сказала ему, что произошло с братом. Она сказала только, что дальше можно не искать.
— Покажите саму запись Лобанова, Марк, — сказала Яна.
Марк вывел семь секунд. Сначала голос из старого профиля, потом более поздний видеоряд. Показал разрыв между временными метками, место склейки — ровное, аккуратное, почти незаметное, как шов у хорошего портного. И остановил кадр: взгляд Лобанова был направлен чуть ниже объектива, будто он смотрел на кого-то, кто стоял за камерой.
— Подпись подтверждает, что система узнала голос и лицо, — сказал Марк. — Она не подтверждает, что эти слова прозвучали в ту минуту и по его собственной воле.
— Вера говорила, что его браслет остался дома, — добавил он. — Есть её сообщение и фотография. Нет акта осмотра. Я не знаю, мог ли он подтвердить уход как-то иначе. Это тоже надо проверить.
Геллер обвёл глазами все окна. В каждом был свой кусок одной истории. И ни один не отвечал на главный вопрос: кто продлевал ключ и кто собирал записи.
— Внесите в протокол только то, что можно подтвердить, — сказала Яна. — Не подменяйте проверку удобной версией.
— И не связывайте всё в одну историю, — заметил Нестеров из своего окна, отставляя чашку. — Пока нет доказательства единого умысла. Есть несколько обстоятельств, и каждое требует отдельной проверки. Я видел, как люди строили из трёх совпадений целый заговор, а потом три года извинялись.
— Согласен, — сказал Геллер. — Поэтому предлагаю не обвинение, а общий технический инцидент с сохранением материалов. Отдельно — проверка ключа. Отдельно — водный баланс. Отдельно — цепочки восстановления.
В разговор вошёл ещё один участник. На экране появился Рудин — безупречный, спокойный, с открытым графиком поставок за спиной.
— Я услышал, что вы собираетесь задержать настройку, — сказал он. — Возражение у меня осталось. Северные больницы и школьные кухни уже включили эти объёмы в расписание, и я не подпишу документ, после которого выяснится, что поставки сорваны. Но фактический расход тепличного блока я предоставлю для сравнения. Проверяйте модель на всех данных, а не только на тех, что подтверждают вашу версию.
Это было честное предложение, и все это понимали.
— Если вы задержите настройку, система может перенести нагрузку на соседние узлы, — сказал Нестеров. — Я не подпишу полное отключение ключа и не разрешу увеличивать квоту Сухого Ключа до проверки.
— Я не прошу отключать воду, — ответил Геллер. — Только отложить повторную настройку Садового до независимой проверки. Подача останется по действующей квоте. Ни литра сверху.
— На сколько?
— На тридцать шесть часов. Хватит, чтобы отвезти регистратор в лабораторию и сверить приборы.
Нестеров перевёл взгляд на Марину.
— А если проверка покажет, что ваш техник ошибся?
— Тогда вернёмся к прежнему режиму, — сказала она. — Но если не ошибся, вы хотя бы будете знать, сколько воды у нас забрали из-за неправильного расчёта.
— А другие посёлки?
— Их тоже надо проверить, — сказал Антон. — Не только нас.
Нестеров долго смотрел на общую карту. На отдельной вкладке у него всё ещё висело обращение из Каменки-2: семья Орловых писала, что перенос промывки грозит сорвать мойку молочной линии, и просила его не продлевать. Нестеров не закрывал эту вкладку. Марк заметил, что он смотрит на неё чаще, чем на карту.
— Я согласую лабораторную проверку на тридцать шесть часов, — сказал Нестеров. — Общую квоту не меняю. Перенос промывки в Каменке-2 останется до конца текущего цикла: я не могу вернуть эту нагрузку, не переложив её на кого-то ещё. — Он помолчал и добавил тише: — И не называйте это компенсацией. Орловым от этого слова легче не станет.
Геллер открыл форму решения. В ней уже стояла рекомендация системы: «Повторная настройка завершена успешно. Оснований для переноса нет». Он стёр эту строку вручную и вписал другую: «Требуется независимое подтверждение». Приложил акт Ники, запись Антона, запрос Яны. Указал срок.
На экране всплыло предупреждение: «Ручное изменение требует повторного согласования всех последующих решений координатора».
— Подписывайте, — сказал Нестеров.
Геллер подписал.
Система думала долго. Потом на карте Сухой Ключ медленно сменил цвет: с серого на жёлтый. Это не значило, что воды стало больше. Это значило только одно: пока идёт проверка, сад не станут урезать дальше по новым цифрам.
Марина закрыла глаза. Она не улыбнулась. Деревьям всё ещё нужна была вода, а проверка могла закончиться ничем. Но она стояла с закрытыми глазами несколько секунд, и Марк видел, как опускаются её плечи — впервые за весь разговор.
— Нам дали тридцать шесть часов, — сказал он Нике, пока окна ещё не погасли.
— Нам дали тридцать шесть часов до того, как это станет окончательным, — ответила она. — Потом исходный журнал и архивный след сотрут, а статус Лобанова закроют насовсем.
— Это почти одно и то же.
— Нет. — Ника покачала головой. — Время принадлежит человеку. Окончательность принадлежит системе. Разница огромная, Марк. Тридцать шесть часов — это много, если знаешь, что делать.
Тимофей осторожно положил запечатанный накопитель на стол перед камерой.
— Здесь оригинал, — сказал он. — И контрольная сумма. Вторая копия у мамы.
— Хорошо, — ответил Геллер. — Не подключайте её к городской сети до конца проверки.
— Мы уже поняли, — сказала Марина, и в голосе её мелькнула горькая усмешка. — У нас теперь всё, что не подключено, считается подозрительным.
Ника посмотрела на неё через экран, но ничего не сказала.
Разговор кончился без общего согласия. Окна гасли одно за другим, и Марк остался перед пустым экраном.
Но одно окно не погасло. Геллер не отключился. Он вывел на общий экран список плановых настроек. В ближайшие двое суток повторная проверка стояла не только на Садовом, но и на других открытых участках. Среди них — два северных узла, которые он уже отметил в архиве.
— Это связано с нашим делом? — спросил Марк.
— Пока не знаю. Пакет настроек собран по общей модели возврата. Но считать его обычным обновлением я больше не могу.
— Почему вы показываете это нам?
Геллер долго смотрел на таблицу.
— Потому что вы нашли то, что я должен был заметить раньше, — сказал он. И отключился.
Марк подал отдельное заявление на исходные материалы дела Ильи. В объяснении написал, что приходится Илье братом и потому не может быть независимым проверяющим. Система приняла заявление, но доступ к исходникам оставила закрытым до решения комиссии.
Ключ от комнаты Ильи лежал на столе рядом с планшетом. На этот раз Марк не убрал его в карман.
Он сидел в пустом зале и думал о том, что за эти несколько дней видел одну и ту же мерку, приложенную к разным вещам. К саду, который пьёт воду и ничего не возвращает в трубу. К старику у стойки, который ничего не возвращает залу, кроме задержки. К бабушке Тимура, которая «своё отжила». К его матери с её «ожидаемой отдачей». К учителю с коэффициентом 0,61, который тратил время на детей. И к брату, которого восемь лет назад вычеркнули аккуратно, с подписью, и про которого в карточке, наверное, тоже стояло, что возврата не ожидается.
Никто не придумывал этого из злобы. Мерка была удобной. Она умещалась в одну цифру. А всё, что в цифру не умещалось, — корни, забота, чужое горе, родник, которого больше нет, — система не считала злом. Она просто этого не видела. И постепенно перестали видеть люди.
Лобанов увидел. И написал на полях: «Не верить цифре возврата».
Марк взял ключ Ильи и долго держал на ладони — тяжёлый, тёплый от руки, бесполезный. Ключ от двери, которой больше нет. Совсем как старая подпись. Только этот ключ ничего не открывал. Он просто напоминал, что дверь когда-то была.
А в самом низу экрана, в погасшем окне Геллера, осталась одна строчка, которую никто не закрыл:
«C-14/07 — активен в режиме совместимости. Последнее продление: 4 октября 2086 года, 06:12. Исполнитель: 4-B / дежурный оператор».
Старый ключ не просто хранился в архиве. Он работал. И теперь им нужно было найти не только того, кто отдавал команды, но и того, кто каждый раз продлевал ему жизнь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

