
Полная версия:
ВЕК БЕЗ СОВЕСТИ. Цена человека
— А если дерево и не должно ничего возвращать? — спросил Тимофей.
— Тогда его нет в расчёте.
Тимофей положил комок обратно в лунку и присыпал сверху, аккуратно, как укрывают что-то спящее. Потом спросил, не поднимая головы:
— А бабушка Дарья? Она тоже ничего не возвращает?
Марина вздрогнула. Она не ожидала этого вопроса. Антон тоже замолчал.
— Нет, — сказала она наконец. — Не возвращает. Она старая, она не работает, у неё нет коэффициента. В городе бы сказали — нагрузка.
— Но она же… — Тимофей запнулся, подбирая слово. — Она же нужна. Она приходит. Она чай принесла.
— Вот, — сказал Антон тихо. — Вот этого и нет в расчёте.
Антон снял с полки в кузове пикапа узкий измерительный прибор в потёртом металлическом корпусе.
— Аркадий учил меня так: отдельно мерить, сколько ушло в клапан, и отдельно — сколько влаги у корней. И никогда не подменять одно другим. У него был такой же прибор. Этот он оставил мне после выездного стенда.
На корпусе была выцарапана маленькая метка: две короткие черты и между ними стрелка. Рядом, теми же неровными царапинами: C-14/07.
Антон подключил расходомер к трубе до клапана, а второй датчик воткнул в землю у корней старой груши. Тимофей светил фонарём. Цифры поползли.
Городской контроллер в шкафу показывал: потеря, потеря, потеря. Вода пропала. А независимый датчик в земле показывал другое: влажность у корней росла. Медленно, но росла. Вода никуда не пропадала. Она была здесь, под ногами, в темноте. Её просто никто не считал.
— Контроллер пишет, что вода пропала, — сказал Антон. — А она в земле. У корней. Вот она.
— Это можно доказать? — спросила Марина.
— Если сохранить показания обоих приборов и повторить замер после следующей подачи.
Они подключили ручной регистратор — старый, с маленьким тусклым экраном. И в ту же секунду шкаф мигнул красным. На экране появилось предупреждение о несанкционированном измерении, а следом — короткое сообщение: до выяснения обстоятельств садовая ветка закрыта.
Марина посмотрела на деревья. Они стояли в темноте неподвижно, чёрные на фоне последней розовой полосы неба. До следующей плановой подачи оставалось несколько часов. Их могло не хватить.
— Если ничего не сделать, они высохнут, — сказала она.
— Если откроем вручную, система всё спишет на нас, — сказал Антон.
— Значит, запишем каждый литр.
Тимофей уже держал фонарь. Антон снял защитную крышку и подключил механический обход — старый, ручной, оставшийся со времён до станции. Где-то в трубе глухо стукнуло, и вода пошла к саду. Марина слышала, как она идёт под землёй, тихо, как кровь под кожей.
На регистраторе побежали цифры. А в самом низу экрана появилась ещё одна строка, которую они в темноте не заметили:
«Служебный запрос повторён. Источник: Северный шлюз 4-B, Североград».
Глава пятая. Чья мера
Роман Геллер не любил слово «справедливость». На его должности оно редко помогало принять решение. Обычно после него приходилось открыть карту, посмотреть на запасы и объяснить, почему одному сектору достанется больше, а другому меньше. Справедливость была словом для тех, кто не держал в руках баланс.
Утром на стекле его стола, там, где вчера стоял горшок с яблонькой, всё ещё был бурый след. Геллер дважды протёр его салфеткой. След возвращался — то ли от земли, то ли от его собственного пальца, — тонкий, упрямый, поперёк зелёного пятна чужого посёлка.
На экране уже ждало дело Сухого Ключа. Ночной ручной обход садовой ветки был зарегистрирован как вмешательство в распределение ресурсов. Система автоматически закрыла подачу и подняла уровень риска до оранжевого. К делу были приложены показания двух приборов. Городской контроллер утверждал, что вода потеряна. Независимый регистратор утверждал, что вода в земле, у корней.
И ниже — свежая строка. После ручного обхода система назначила на эту ночь повторную настройку узла SK-17. Геллер знал, что это значит. Если настройка пройдёт без независимой проверки, нынешние цифры контроллера станут базовыми. Официальной точкой отсчёта. И всё, что намерил Мельников, превратится просто в протокол о нарушении.
Он вызвал Марину.
Она ответила почти сразу. За её спиной был сад — серые стволы, жёлтая листва, разрытая мокрая земля, — а у дальнего дерева стоял Антон с каким-то прибором в руках.
— Вы открыли клапан после предупреждения, — сказал Геллер.
— Да.
— Вы понимаете, что это может повлечь штраф и сокращение следующей квоты?
— Понимаю. — Марина говорила спокойно, но голос был сиплый, сорванный. — Зато теперь у меня есть замеры. Ваш датчик считает воду пропавшей, а она ушла в землю. Вот она, под деревьями.
— Кто проводил измерение?
— Антон Мельников. Он учился у Лобанова.
Геллер посмотрел на вторую подпись в протоколе. Имя было ему знакомо: Мельников числился в реестре сертифицированных полевых техников. Но замер заинтересованной стороны не был независимой экспертизой, и Геллер знал, что первым это скажет любой проверяющий.
— Я передам данные в технический отдел. До проверки ручное управление запрещено.
— Вы мне это уже говорили вчера. А деревья ждать не умеют.
— Я не могу выдавать воду, не зная, чего это будет стоить другим.
— Вы знаете, что будет с садом?
— Я знаю прогноз. Я не знаю, насколько он точен.
Марина посмотрела прямо в камеру, и на секунду Геллеру показалось, что она смотрит ему в глаза через все эти километры.
— Тогда приезжайте и посмотрите на сам сад, — сказала она. — Не на прогноз.
И отключилась.
Геллер вывел карту на большой экран. Североград, два медицинских комплекса, тепличные блоки «АгроСферы-6», Сухой Ключ, ещё несколько посёлков — всё это было связано одной сетью, тонкой и натянутой, как паутина в росе. На карте нельзя было увидеть корни деревьев, высоту пыли над крышами и людей, которые по ночам ходят к колонке с вёдрами. Зато можно было увидеть, сколько воды нужно больничным системам охлаждения, сколько овощей ждут детские кухни и какой останется резерв на случай аварии. Карта не врала. Она просто видела то, что умела видеть.
*
В переговорную, не постучав, вошёл Кирилл Нестеров, заместитель руководителя управления приоритетного распределения. Высокий, сутулый, с вечными тёмными кругами под глазами и голосом человека, который давно перестал ждать от мира хороших новостей и потому иногда шутил. Он бросил планшет на стол, сел, потёр переносицу и только потом взглянул на экран.
— Сухой Ключ, — сказал он. Это был не вопрос. — Опять.
— Обошли клапан.
— Много взяли?
— Меньше технического резерва. Но система фиксирует вмешательство.
Нестеров пролистал независимые показания, хмыкнул.
— Похоже на ошибку применения коэффициента. Им поставили норму теплицы.
— Или кто-то неправильно настроил узел. Надо проверить оба конца линии.
— Пошлём группу.
— До приезда группы сад может не дожить.
Нестеров откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. Он не любил такие разговоры. Он знал, что любая уступка одному участку завтра обернётся очередью из десяти других, у каждого из которых будут фотографии и слёзы. Но он знал и другое: карта показывает не всё.
— Временное исключение, — сказал он наконец. — На несколько часов. Штраф приостанавливаем до проверки. Общую квоту не трогаем.
Геллер ввёл параметры. Система задумалась на долю секунды и выдала условие. Насосам Сухого Ключа для промывки нужна дополнительная мощность. Свободной мощности в сети нет. Значит, что-то придётся отложить. Алгоритм перебрал варианты и выбрал: Каменка-2. Вторая очередь старого посёлка на севере — первую расселили ещё в восьмидесятом. Плановую промывку её вспомогательного канала можно было сдвинуть на один цикл. Медицинских объектов там нет. Прогноз обещал, что канал выдержит.
— Если подпишем, у Каменки-2 сдвинется промывка канала, — сказал Геллер.
— На сколько?
— На один цикл. Девять суток.
— Там кто-то от этого канала зависит?
— Жилой квартал. Пара хозяйств. Критических объектов нет. Система выбрала наименее опасную компенсацию.
Нестеров перевёл взгляд с экрана на окно. Он мог отменить исключение — и тогда Сухой Ключ получил бы штраф и остался без воды. Мог отложить решение до полевой проверки — и тогда люди сегодня не смогли бы ничего сделать. Каждый вариант кто-то оплачивал. Хороших не было. Были те, что казались менее плохими на экране.
— Подписывай, — сказал он. — Каменку я возьму на себя.
— Вот тебе и милосердие, — пробормотал Геллер, вводя код.
— Не называй это милосердием. Мы перенесли нагрузку. Подвинули тяжесть с одной спины на другую.
— Но в Каменке не просили, чтобы за них решали.
— В Сухом Ключе тоже не просили, — Нестеров поднялся. — В этом вся беда, Роман. Никто никогда не просит.
На карте два участка тихо сменили цвет.
*
В Каменке-2 Ольга Орлова прочитала уведомление на кухонной панели, вытирая руки о передник: «Плановая промывка вспомогательного канала перенесена на один цикл в связи с компенсацией ресурсного баланса». Её муж Георгий перебирал у окна сито для молока, и солнце просвечивало сквозь мелкую сетку, раскладывая по столу золотые клеточки.
— Это молочную линию заденет? — спросил он, не оборачиваясь. — У меня в четверг приёмка.
Ольга не знала. Она открыла форму обращения. Внизу стояло: ответ в течение суток.
Каменка-2 жила молоком. Двенадцать коров, общая сыроварня в старом кирпичном сарае, охладитель, который работал на воде из того самого вспомогательного канала. Георгий держал коров ещё с отцом, и когда в восьмидесятом первую Каменку расселили, а людям предложили квартиры в городе с хорошим стартовым коэффициентом, он отказался. Сказал: «Коровы в квартиру не поедут». Над ним смеялись. Ольга не смеялась. Она тоже не хотела в город.
Их сыр не входил ни в какие поставки. Его меняли на соседские яйца, возили на ярмарку в райцентр, отдавали учительнице, у которой не было денег на приоритетные продукты. По городским таблицам Каменка-2 была маленьким хозяйством с низкой отдачей. Двенадцать коров против тысяч тонн «АгроСферы». Пятно на карте, которое можно сдвинуть на один цикл без последствий для критических объектов.
Ольга нажала «отправить» и пошла доить.
*
В полдень в управление приехал Павел Рудин, директор «АгроСферы-6».
Вживую он оказался таким же, как в рекламе: невысокий, аккуратный, в сером костюме без единой складки, с тихим голосом, который никогда не повышался. Говорил он длинными, гладкими, хорошо построенными фразами, будто заранее выстроил каждую на листе. Его закрытые теплицы использовали воду лучше большинства посёлков: почти весь конденсат возвращался в цикл, и этим он гордился по праву.
Рудин подошёл к карте и сразу, не ища, нашёл Сухой Ключ.
— Если вы измените режим, нам придётся пересчитать поставки, — сказал он. — Резерва у нас на три дня, после этого мы сократим объём для двух больничных кухонь. Подчеркну: не для рынка. Для больниц.
— Сухой Ключ теряет сад, который защищает жилую зону от пыли, — сказал Геллер.
Геллер слышал о нём разное. Рудин вырос в южных посёлках, в те годы, когда воды не хватало всем и её делили не модели, а люди — громкие, сильные, у кого были связи. Начинал он в районной службе, в засуху, и, говорили, с тех пор не любил вспоминать ту работу. Может быть, поэтому он так верил в единое правило. Правило не знает, кто умеет просить. Правило не берёт взяток. Правило одинаково ко всем. Для мальчика, который однажды стоял с пустым ведром у чужой колонки, это было почти святыней.
— Я видел этот сад. — Рудин чуть наклонил голову. — Он красивый. Правда, красивый. Но у меня нет подтверждённого расчёта его вклада. У меня есть слова жителей и замеры людей, заинтересованных в своём участке. Если я начну пересматривать распределение после каждого такого случая, правила будет определять тот, кто быстрее добрался до вашего кабинета. Это не справедливость, Роман Андреевич. Это лотерея.
— Это не один случай, — сказал Геллер. — Это один случай, который вы увидели.
Рудин помолчал. И когда заговорил снова, в его голосе впервые не было ни расчёта, ни защиты.
— Я тоже не хочу, чтобы сад погиб. Поверьте. Но если я отменю правило для одного сада, завтра ко мне придут триста садов. И каждый будет прав.
— А если не отмените, триста садов останутся частными ошибками.
— Речь не о том, чтобы отдать кому-то ваш резерв, — вмешался Нестеров. — Мы проверяем, правильно ли модель меряет воду на открытой земле.
— Тогда проверяйте, — сказал Рудин. — Но квоту до результата не меняйте.
Геллер увеличил схему на экране.
— Вода, которую система списывает в потери на открытых участках, никуда не девается из баланса. Система считает её высвобожденным резервом. И отдаёт приоритетным потребителям. В том числе вам.
Рудин не стал спорить. Он смотрел на схему долго и спокойно, как смотрят на чужую шахматную партию.
— Да, — сказал он. — На этот резерв мы опираемся в графиках. Больницы и школьные кухни уже включили эти объёмы в свои планы. Если цифра неверна, ошибка не исчезнет оттого, что мы её признаем: придётся пересчитывать обязательства перед теми, кому вода уже обещана. Моя компания выигрывает от нынешнего распределения, и я не стану изображать беспристрастность. Но единое правило хотя бы не позволяет менять решение в зависимости от того, кто сегодня оказался у вас перед глазами.
Нестеров открыл таблицу больничных поставок. Рудин подписал временное сохранение резерва на три дня, Геллер забрал журнал замеров. Разговор вернулся к цифрам, и это было облегчением для всех. Но никто не сказал, что спор окончен.
*
Провожая Рудина, Геллер прошёл через холл, где заканчивалась акция «Чистая вода — здоровое детство». Представитель «АгроСферы» вручал какой-то школе огромный символический сертификат, гости по очереди прикладывали ладони к экрану, подтверждая участие, и на табло росла цифра общественного вклада компании. Нестеров остановился у выхода и долго смотрел на этот стенд, ничего не говоря.
На экране Геллера уже висел отчёт по Каменке-2: промывка перенесена, жалоб пока нет. А в соседнем окне — сообщение от Марины. Фотография: на чьей-то ладони, загорелой, с землёй под ногтями, лежала сухая ветка с несколькими живыми листьями.
«Это из сада. Чтобы вы не забыли, что именно вы измеряете».
Геллер увеличил снимок. На одном листе ещё проступали зелёные прожилки, тонкие, как на старой карте. Он положил фотографию рядом с отчётом по Каменке. На одном экране было видно, как нагрузку аккуратно перераспределили между секторами. На другом — что от этого осталось в чьей-то ладони.
В личном кабинете мигнула новая строка: «Ручное решение подлежит дополнительному согласованию. До рассмотрения объяснения координатору ограничивается доступ к самостоятельному изменению ресурсных квот».
Его не наказали. Его просто отодвинули от рычага. Вежливо.
*
На другом конце города Марк получил сообщение от Ники. Она нашла в архиве не акт об отзыве старой подписи, а запись о её временной передаче в Северный шлюз. Получатель — отдел корректировки ресурсных потоков. В поле ответственного стояли инициалы: Р. Г.
«Ты знаешь, кто это?» — написал Марк.
Ответ пришёл не сразу.
«Да. В тот период это направление курировал Роман Геллер. Его инициалы. Он мог видеть передачу ключа. Это ещё не значит, что он знал, как его потом использовали».
Марк долго смотрел на экран. Пропавший учитель, клапан в чужом саду, решение о чьей-то воде — всё сходилось в одном отделе. Это не доказывало, что Геллер склеил видео. Но теперь у Марка была причина задать ему вопросы. И причина опасаться, что быстро он ответа не получит.
*
Геллер не знал, что Марк уже прочитал его инициалы. Он увидел только уведомление: к архивной карточке Северного шлюза обратился аналитик Управления гражданской непрерывности М. И. Серов. Этого хватило, чтобы он сам открыл ту старую запись.
Осень семьдесят восьмого. Его подпись. Временная передача служебного ключа, старой подписи, на хранение в Северный шлюз. На период миграции, а потом отозвать. Он подписал передачу. Закрывающий акт подписывал не он, и он никогда его не видел. Тогда это казалось нормальным: бумаги идут своим путём. Пульт ещё работал; его разобрали только весной восемьдесят третьего. Пять лет Геллер не думал об этом ключе. И раньше не считал его своей проблемой.
Теперь он открыл журнал. Не по фамилиям, а по порядку событий: обращение к старому ключу, затем операция «восстановления непрерывности», затем — изменение чьего-то гражданского статуса. Такой поиск был в его полномочиях. Содержание личных дел оставалось закрытым, но порядок служебных операций руководитель распределения видеть мог.
Система думала дольше обычного. Потом вывела семнадцать совпадений за последние четырнадцать месяцев.
Семнадцать раз подряд одно и то же. Где-то в сети просыпался старый ключ мёртвого Пульта. Рядом появлялась процедура восстановления непрерывности. А потом человек, чья запись стояла в этой цепочке, переходил в автономный режим. Уходил из города. Иногда через несколько часов, иногда через несколько дней. Одного отчёта было мало, чтобы понять, кто это делал и связаны ли эти случаи между собой. Но порядок повторялся слишком часто, чтобы списать его на совпадение.
Геллер почувствовал, как у него похолодели пальцы.
Он не остановился. Запросил старые цепочки, восстановленные после миграции восьмидесятого года. Список был длинным. Он листал медленно, строку за строкой, и на одной остановился.
06-3188. Илья Серов. Переход в автономный режим: май 2078 года.
И ниже, серой служебной строкой: «Возврат в сеть: не ожидается».
Геллер читал эти слова каждый день, десятки раз. Только не про людей. Так модель писала о воде, которая ушла в открытую землю.
К семнадцати свежим случаям это дело не относилось — слишком старое. Но в восстановленной цепочке рядом с его статусом стояла та же процедура непрерывности. Геллер не знал этого человека и не видел его дела. Перед ним были только дата, статус и сухие служебные следы. Но фамилию он уже видел сегодня — в уведомлении об аналитике, который полез в архив Северного шлюза.
Он открыл окно оспаривания записи Ильи. Система потребовала подпись самого гражданина или его доверенного лица. Статус оставался автономным. Поле представителя было пустым. Человека не было — и некому было за него попросить.
Геллер закрыл окно и сохранил снимок экрана вместе с метаданными.
Потом расширил поиск. Та же модель возврата, тот же коэффициент теплицы стоял на открытых участках по всему югу и в нескольких северных секторах. Для большинства из них никто никогда не делал независимых замеров. Никто не втыкал датчик в землю у корней. Никто не проверял.
Внизу таблицы светился график ближайших настроек. Через двое суток — два северных узла, чей «высвобожденный резерв» уже вошёл в планы снабжения. Если исходные данные окажутся ложными, пересматривать придётся не только южные квоты, но и поставки, которые больницы уже вписали в своё расписание.
Он вернулся к списку семнадцати дел. Можно было оставить отчёт в обычной очереди — и тогда его прочитали бы недели через три, а то и никогда. Геллер выбрал другую команду: сохранение исходных цепочек. Система предупредила, что запрос сделает его лично ответственным за сохранность выгрузки. Любое изменение исходных записей будет считаться нарушением, и отвечать за него придётся ему.
Он подтвердил. И поставил под этим свою подпись — новую, живую, с сегодняшней датой.
А в журнале сети тем временем появилась новая строка: повторная настройка SK-17 назначена на эту ночь.
*
Марк увидел эту строку через час, когда Ника переслала ему журнал узла. И понял, что у них почти не осталось времени.
Если ночная настройка пройдёт, ложные цифры станут законными. Новой точкой отсчёта, заверенной всеми печатями. А замер Антона, честный, сделанный руками у корней старой груши, останется в деле только как протокол о самовольном вмешательстве. Чтобы этого не случилось, к ночи нужно было найти доказательство, которое система не сможет списать на нарушителей.
Сад ждал. И на этот раз ждать было некогда.
Глава шестая. До следующего импульса
Марк не ушёл из Управления. Можно было уехать домой, сесть на кухне под тёплым светом и отправлять запросы оттуда, но каждый запрос из дома шёл через ту же систему контроля, что и служебные, только медленнее и без свидетелей. Здесь, по крайней мере, было видно, в какую секунду система перестаёт отвечать.
За окнами давно стемнело. Река внизу превратилась в чёрную полосу с цепочками огней, отражённых в воде, и баржи на ней казались светящимися гусеницами. Аналитический зал опустел. Под потолком ровно гудела вентиляция, где-то в дальнем конце мигал чей-то забытый экран.
На мониторе Марка горела строка SK-17. Под ней, одно за другим, сменялись технические сообщения, сухие и равнодушные, как сводки с чужой войны: подготовка канала, проверка целостности, согласование профиля. Время начала операции стояло с точностью до секунды. Рядом — пометка: «Плановая процедура. Исходная точка измерения будет изменена по завершении». А ниже, мелким шрифтом, который Марк сначала пропустил, а потом перечитал три раза:
«По завершении исходный журнал и связанные архивные следы удаляются автоматически. Статус автономного выхода становится окончательным».
Марк откинулся на спинку стула. Значит, вот как. Вместе со старыми цифрами в саду исчезнет и всё, по чему ещё можно проследить, кто склеил видео Лобанова. Одна кнопка закроет сразу два дела. Сад станет непродуктивным навсегда, а учитель — ушедшим навсегда.
До настройки оставалось три часа сорок минут.
— Ты всё ещё здесь.
Яна стояла в проходе, уже в пальто, с сумкой на плече, и не садилась. Её стакан с чаем, как всегда недопитый, сиротливо стоял на подоконнике у её стола.
— Я запросил сохранение журнала до настройки, — сказал Марк.
— И получил отказ.
— Получил предупреждение.
— Для тебя, может быть, предупреждение. — Яна сняла сумку с плеча. — Для комиссии это почти отказ.
Она развернула к себе его экран и прочитала обращение. Он просил немногого: временно сохранить исходные данные узла SK-17, журналы обслуживания и все команды, прошедшие через старую подпись, до конца независимой проверки. Не останавливать воду. Не открывать ничьих личных карточек. Просто не дать стереть то, что было, чтобы потом было с чем сравнивать.
— Ты понимаешь, что, если данные подтвердят нормальную работу клапана, задержка будет на тебе? — спросила она.
— Понимаю.
— А если не подтвердят?
— Тогда не только на мне.
Яна посмотрела на него долгим взглядом, потом постучала стилусом по краю его стола — раз, другой.
— Ты всё время пишешь «система», Серов. «Система не сохранила», «система закрыла». А подписывать это буду я. — Она сняла пальто и бросила его на соседний стул. — Укажи точно, какой журнал ты хочешь сохранить и до какого момента. Остальное потом.
Она села рядом, открыла свой доступ и, не спрашивая, дописала к запросу основание. Писала быстро, привычными оборотами: расхождение между штатной телеметрией и показаниями сертифицированного полевого регистратора; наличие неотозванного служебного ключа; возможная связь с делом о фиктивном подтверждении автономного статуса.
Последние слова заставили Марка повернуться к ней.
— Ты вписала Лобанова.
— Иначе это выглядело бы как спор о поливе огорода. — Яна не отрывалась от экрана. — Я не собираюсь делать вид, что знаю больше, чем знаю. Но две отдельные линии уже пересеклись. Сад и человек. Значит, есть основание.
— А если тебя спросят, почему ты подписала?
— Скажу правду. Что видела расхождение и не хотела, чтобы его затёрли новой записью. — Она нажала «подтвердить» и наконец посмотрела на него. — Мне, знаешь ли, тоже иногда хочется подписать что-нибудь, за что потом не стыдно.
Она помолчала, разглядывая свой остывший чай на подоконнике, и вдруг сказала — не ему, а куда-то в тёмное окно:
— Одиннадцать лет назад я закрыла дело по рекомендации. Пожилая женщина, автономный режим, подтверждение в порядке. Сын писал, что мать не могла уйти сама, она едва ходила. Я ответила ему шаблоном. Девяносто три процента, не волнуйтесь. — Яна повернула стилус в пальцах. — Её нашли весной. В её же квартире. Она никуда не уходила. Просто система перестала её видеть, и все остальные — тоже. Доставку отключили, врача отключили. Соседи думали, что она уехала: в реестре же написано. Ошибка данных. Никто не виноват. Мне даже замечания не сделали — я действовала строго по процедуре.
Марк молчал.

