
Полная версия:
ВЕК БЕЗ СОВЕСТИ. Цена человека

Aleksandra Niv'e
ВЕК БЕЗ СОВЕСТИ. Цена человека
Часть 1
Главы 1–8 · начало октября 2086
Глава первая. Уточнение отсутствия
В Северограде люди не пропадали. Они меняли статус.
Это была не шутка и не поговорка, а строка из учебника гражданской грамотности для девятого класса, и Марк Серов когда-то выучил её наизусть, как выучивали все. «В Северограде люди не пропадают: они меняют статус. Каждый житель находится в одном из шести состояний, и каждое состояние обслуживается». Активный. Временно отсутствующий. Переселённый. Автономный. Опекаемый. Ушедший. У каждого статуса был свой цвет в реестре, своя служба и своя форма, и ни для одного человека в городе не существовало состояния «неизвестно». Неизвестность считалась ошибкой данных. Её исправляли.
Марк думал об этом не чаще, чем о погоде. Город позаботился, чтобы ни о том, ни о другом думать не приходилось.
*
Октябрь стоял над крышами ровный и светлый, без ветра, с тем прозрачным холодом, когда воздух кажется вымытым до скрипа. Его и правда мыли. Фильтры на крышах жилых блоков работали всю ночь, тихо гудя, как огромные пчёлы, и к утру воздух в Северограде не пах ничем. Ни дымом, ни прелыми листьями, ни бензином, ни чужой выпечкой из соседнего окна. Марк привык к этому запаху «ничего», как привыкают к тишине в дорогой гостинице, где не слышно даже собственных шагов. Лишь иногда, проснувшись раньше будильника, он лежал в темноте и пытался вспомнить, чем пах воздух в детстве. Вспоминалось что-то сладковатое и горькое сразу — палые тополиные листья во дворе, мокрый асфальт, мамины пирожки. Потом воспоминание гасло, и оставалось ровное, чистое ничто.
Кухня встретила его тёплым светом, который включился за секунду до того, как он переступил порог. Матовые белые фасады, столешница под светлый камень, три серых стула. Этот набор он выбрал три года назад из каталога готовых решений — «Спокойствие, вариант 2» — и до сих пор был благодарен каталогу за то, что тот избавил его от необходимости выбирать. Выбор утомлял. Город знал это и брал утомление на себя.
Кофейный блок уже гудел. Кофе в Северограде варили по профилю: крепость, температура, горечь — всё совпадало с тем, что тело Марка однажды, лет десять назад, на дегустационном тесте назвало словом «хорошо», и с тех пор ни разу не ошиблось. Иногда, поднося чашку к губам, он ловил себя на странной мысли. Когда-то кофе варил человек, который просто помнил, как ты любишь. Мама варила ему в турке, на газу, и всегда чуть пережигала, и всегда говорила: «Ну, извини, отвлеклась», и он пил этот пережжённый кофе и морщился, и ему было хорошо. Теперь помнить, как ты любишь, было незачем. Это помнил профиль.
На запястье мягко засветился браслет. Каждое утро он показывал одну и ту же короткую сводку, к которой горожане давно привыкли, как привыкают к прогнозу погоды:
«Доброе утро, Марк. Ваш коэффициент участия: 0,87. Стабильно».
Коэффициент участия. Его ввели лет пятнадцать назад, и сначала над ним смеялись, потом ругались, потом перестали замечать. Город складывал в одно число всё, что человек ему давал: налоги, работу, волонтёрские часы, вовремя оплаченные счета, отсутствие нарушений, даже то, сколько воды и энергии ты сэкономил за месяц. Число ничего не запрещало. Оно просто определяло, кого обслужат быстрее. С коэффициентом выше единицы врач находился за пять минут, а не за двадцать. Ремонтная платформа приезжала в первую очередь. Очередь на хорошую квартиру двигалась быстрее. Никого не наказывали за низкое число — его просто чуть дольше ждали. Совсем чуть-чуть. И этого «чуть-чуть», как выяснилось, хватало, чтобы люди начали считать себя друг перед другом.
Марк не любил думать о своих 0,87. Это было хорошее, среднее, приличное число. Число человека, который работает, не нарушает и не просит лишнего. Он никогда не задумывался, что оно говорит о нём, кроме того, что он удобен.
*
На стене негромко шли утренние новости.
Ведущая с гладкой, будто отлитой из одного куска причёской говорила голосом, в котором не было ни одного острого звука. Осадков на юге выпало меньше прогноза, рассказывала она, и «Контур» — городская система, ведавшая всем, от лифтов до водопровода, — временно направлял дополнительную воду больницам и продовольственным комбинатам. Мужчина из «АгроСферы», в светлом пиджаке, с внимательными глазами и голосом врача, обещал, что свежие овощи в школьные кухни будут поступать без перебоев. За его плечом медленно темнела карта области. Зелёные пятна на юге бурели по краям, как бумага над свечой. Рядом всплывали аккуратные подписи: «Корректировка потребления». «Снижение непродуктивной нагрузки».
Непродуктивная нагрузка. Марк слышал эти слова сотни раз и ни разу не спросил себя, что это такое — непродуктивное. Кто непродуктивный. Слова скользили мимо, как вода по стеклу.
Сразу за этим сюжетом пошла реклама. Улыбающаяся пара под струями горячего душа, пар, капли на смеющихся лицах. «Дополнительные минуты горячей воды по льготному тарифу — для тех, чей вклад выше единицы. Вы это заслужили». Вода в городе оставалась доступной. Никому не нужно было менять привычки. А тем, кто много давал городу, город давал чуть больше тёплой воды.
Марк заметил, как ловко два сюжета поставили рядом — юг, который сохнет, и душ, который можно продлить, — и на секунду задержал чашку у губ. Где-то там, на юге, у кого-то урезали воду. А здесь её продавали поминутно тем, у кого хорошее число. Он подумал, что это, наверное, связано. Потом подумал, что у каждой новости своя аудитория и свои цифры, что он не специалист по воде, что это не его дело. И выключил экран.
Браслет коротко дрогнул. «Статус Лобанова уточнён».
Он принял уведомление машинально, большим пальцем, как принимал десятки таких за день, и только потом заметил мелкую строку внизу: «В случае несогласия обращение не требуется». Он давно научился не задерживаться на таких фразах. Если спрашивать каждый раз, день становится длиннее. А если день становится длиннее, кто-то ждёт. А если кто-то ждёт — это видно по твоему коэффициенту. Марк называл это дисциплиной. Много позже он поймёт, что дисциплина была просто красивым словом для того, чтобы ни за что не отвечать.
*
В лифте ехала соседка с девятого этажа, женщина лет пятидесяти в бежевом пальто. Рядом с ней стоял грузовой робот-переносчик с тремя коробками, перетянутыми лентой. На верхней коробке маркером было написано от руки: «Мамины вещи. Кухня».
— Придержите, пожалуйста, — попросила она, и Марк придержал дверь, пока робот заползал внутрь, осторожно, как жук.
Лифт пошёл вниз. Женщина смотрела в свой браслет. Марк смотрел на коробку с надписью «Мамины вещи».
— Переезжаете? — спросил он, сам не зная зачем. В Северограде соседи редко разговаривали в лифтах. Это считалось чем-то вроде вторжения.
— Маму перевели, — ответила женщина, не поднимая глаз. — В «Сопровождение». Там очень хорошо. Кормят по профилю, врач каждый день, гулять выводят. — Она помолчала. — А мне и так тяжело было: работа, коэффициент упал, когда я на полдня уходила с ней сидеть. Они так и сказали: зачем вам терять участие, если специалисты сделают лучше. Это ведь правда. Они правда сделают лучше.
— Да, — сказал Марк.
— Она плакала, — вдруг сказала женщина и тут же поправилась, будто испугавшись: — Ну, в первый день. Привыкнет. Все привыкают.
Двери открылись. Робот выполз первым, женщина за ним, так и не подняв глаз от браслета. На коробке, которую она несла сама, отдельно, в руках, было написано: «Не выбрасывать. Фотографии». Марк смотрел ей вслед и думал о своей матери. О том, как три года назад ему тоже предложили «Сопровождение». И о том, как он сказал «да».
*
На улице после ночного дождя асфальт уже высох. Вода ушла в прозрачные желоба вдоль тротуаров, и было видно, как она бежит по ним, чистая и послушная, к станциям очистки и обратно в резервуары. Ни капли мимо. Ни капли в землю. В Северограде вода не пропадала — она ходила по кругу, как кровь в теле, и каждая капля возвращалась. Об этом с гордостью говорили на экскурсиях для школьников: наш город возвращает девяносто восемь процентов воды. Ни одного потерянного литра.
Город был сложен из светлых, ничьих оттенков — серый с серебром, песок, топлёное молоко — и в утреннем свете казался вылепленным из одного мягкого материала, как игрушечный. Новые дома вдоль проспекта стояли ровно, будто их расставила одна рука. Машины текли бесшумным потоком: графит, серебро, белый. Люди на остановке стояли в куртках той же спокойной гаммы, и каждый смотрел в свой браслет, как в маленькое окно, в котором был свой отдельный мир. Никто ни с кем не разговаривал. Не из грубости. Просто не было нужды.
У входа в соседний блок стоял пожилой мужчина с маленькой рыжей собакой. Собака тянулась к клумбе — понюхать, задрать лапу, — а хозяин пытался закрепить на её ошейнике новый датчик: город обязал регистрировать перемещения домашних животных. Пальцы у старика не слушались, датчик выскальзывал. Прохожие обходили его по широкой дуге, не замедляя шага. Никто не остановился помочь. Помогать здесь было как-то неловко, будто ты намекаешь, что человек не справляется сам, а значит, его коэффициент — так, ниже среднего.
Марк тоже прошёл мимо. Потом, через три шага, остановился. Обернулся. Старик уже справился сам — датчик щёлкнул, собака чихнула. Марк пошёл дальше, и ему было неловко, хотя он ничего не сделал. Или именно потому, что ничего не сделал.
Когда на перекрёсток из-за угла выкатился старый красный фургон с облупившейся дверью — откуда-то из окраинных районов, где ещё ездили такие, — несколько голов на остановке повернулось разом. Не на шум. Фургон шёл тихо. На цвет. Красный в Северограде был почти неприличен. Как громкий смех в библиотеке.
*
Марк не считал, что город стал хуже. Он был уверен, что город стал лучше. Он помнил, что было до: очереди, грязь, хамство, вечные поломки, люди, которые месяцами не могли попасть к врачу, старики, которые умирали одни в квартирах, и никто не знал об этом неделями. Теперь всё это исчезло. Если у ребёнка поднималась температура, медицинский модуль сам находил свободного врача. Если ломался лифт, ремонтная платформа приезжала раньше, чем кто-то успевал пожаловаться. Пожилым предлагали сопровождение, семьям — готовые образовательные маршруты, одиноким — службы общения, где с тобой поговорят в любое время суток.
Никто не запрещал людям заботиться друг о друге. Просто для каждой заботы уже существовала услуга, которая делала её лучше, быстрее и дешевле. И забота сама собой становилась необязательной. Зачем сидеть с больной матерью, если специалист сделает это профессиональнее, а ты за эти часы сохранишь коэффициент? Зачем учить ребёнка завязывать шнурки, если ботинки уже без шнурков? Зачем помнить номер телефона друга, если браслет помнит? Каждый такой вопрос имел разумный ответ. И каждый разумный ответ немного уменьшал то, что люди делали друг для друга руками.
Марк не видел в этом зла. По вечерам, когда дом сам приглушал свет и подавал ужин раньше, чем просыпался голод, он чувствовал что-то почти телесное, похожее на благодарность. Не нужно выбирать. Не нужно просить. Не нужно никому быть должным. Никто не звонит с просьбами, которые невозможно исполнить. Никто не ждёт на другом конце города, что ты вспомнишь про его день рождения.
Это была хорошая жизнь. Он не лукавил, когда так думал.
Он просто не знал ещё, что у этой жизни есть цена. И что её платит кто-то другой.
*
Управление гражданской непрерывности занимало семь этажей стеклянного здания на набережной. Название звучало торжественно и непонятно, а работа была простой. Управление следило, чтобы город правильно связывал человека с его документами, адресом и правами. Чтобы у каждого был статус. Почти все ошибки исправлялись сами, и гражданин о них даже не узнавал. Но если человек вдруг переставал числиться в общей сети — пропадал, как говорили раньше, — его делом занимались люди. Такие, как Марк.
Аналитический зал на пятом этаже был длинным и светлым. За огромными окнами лежала река цвета олова, и по ней медленно, будто во сне, шли грузовые баржи без экипажей. На каждом столе светился экран, на каждом экране — очередь карточек, и над каждой карточкой — зелёная кнопка с одним и тем же словом: «Рекомендовано». Тридцать аналитиков нажимали эти кнопки весь день, и звук этих нажатий, если прислушаться, был похож на тихий дождь.
Яна Белова уже сидела у окна. Она руководила группой и всегда приходила раньше всех, а уходила позже, и в отделе шутили, что она ночует в шкафу для документов. Ей было за сорок; волосы, стриженные коротко, по-мальчишески; сухое умное лицо. Перед ней стоял стакан чая. Он остывал каждое утро, и каждое утро Яна наливала новый, так и не допив прежний, — будто стакан был нужен не для питья, а чтобы было чем занять руки, пока голова занята другим.
Марк её уважал. Год назад она настояла, чтобы оператору, который по ошибке закрыл обращение семьи после пожара, дали шанс всё исправить, хотя система уже рекомендовала его уволить. И сказала тогда фразу, которую Марк запомнил: «Порядок нужен не для того, чтобы никто не отвечал за ошибки. А для того, чтобы было ясно, кто отвечает». Он подозревал, что сама она давно не была в этом уверена. Но говорила так, будто была.
— Серов. — Яна не подняла глаз от планшета, только постучала стилусом по краю стакана, как будто звала официанта. — У тебя сегодня ручная. Старый источник, спорное подтверждение. Возьмёшь?
— Что за случай?
— Пропал человек. Дочь утверждает, что сам он не уходил. Прислали из районного сектора. — Она наконец посмотрела на него, коротко, исподлобья. — Скучно не будет, обещаю.
*
Карточка всплыла на его экране. Аркадий Павлович Лобанов. Пятьдесят один год. Преподаватель Центра прикладных технологий № 18. Коэффициент участия: 0,61 — низкий, Марк машинально отметил. Неделю назад исключён из активного городского учёта. Причина: самостоятельный переход в автономный режим.
В Северограде так называли уход. Человек отказывался от браслета, от адреса, от врачей, от рациона, от всех удобств, которые город давал своим жителям, — и становился тем, кого система больше не видит. Право на это было у каждого и записано во всех хартиях: свобода не участвовать. Пользовались им редко. Уходили в основном старики, которым надоело, чудаки, люди с долгами. И почти никто не возвращался. Возвращаться было некуда: место в очереди, коэффициент, квартира — всё это переходило к другим.
Основанием в карточке значились электронная подпись и видеосверка длиной в семь секунд.
— Почему мне? — спросил Марк.
— Потому что ты у нас один, кто не боится старого железа. — Яна отпила холодного чая и поморщилась, как морщилась каждое утро. — И дело с хвостом. Там архивная связка. Тебе понравится.
В самом низу карточки стояла служебная пометка, на которую обычно никто не смотрел: проверка по этому делу была заведена автоматически, ещё до обращения дочери. Инициатор не указан. Марк задержал на ней взгляд — странно, система сама начала проверять человека раньше, чем кто-то попросил, — но сначала открыл заявление.
Вера Лобанова писала коротко и аккуратно, как пишут люди, которые долго не решались. Отец не собирался никуда уезжать. На следующей неделе у него были занятия. За день до исчезновения он просил её зайти в Центр в субботу, помочь разобрать материалы. А его личный браслет — тот самый, через который подтверждают уход, — остался дома, на полке.
Марк вызвал её по видеосвязи.
*
Вера появилась на экране у себя на кухне, и кухня эта была совсем не похожа на его собственную. Это была кухня из прошлого. На подоконнике в пластиковом лотке росла кудрявая зелень. На спинке стула сушилось полотенце в мелкую клетку. На столе стояла кружка с отбитым краем, которую в Северограде давно полагалось бы заменить по программе обновления посуды. На стене висел бумажный календарь — настоящий, с картинками, с обведёнными ручкой датами. Вере было около тридцати. Лицо усталое, с тенями под глазами. Пока они говорили, она всё время проводила ладонью по столу, смахивая невидимые крошки, — как будто ей нужно было куда-то девать руки.
— Вы понимаете, что взрослый человек имеет право выйти из городской сети? — спросил Марк. Это был стандартный вопрос, первая строка инструкции.
— Понимаю. — Ладонь прошлась по столу. — Я не прошу его вернуть. Я прошу проверить, что он сделал это сам. Это ведь разные просьбы.
— Что заставляет вас сомневаться?
— Папа… — Она запнулась и поправилась: — Отец не бросил бы группу посреди недели. Он обещал ребятам показать новые клапаны, неделю об этом говорил, как мальчишка про день рождения. Он вообще такой… был такой… — Она замолчала. — И браслет. Браслет лежит в прихожей, на полке, под ключами. Как можно уйти из города без той самой вещи, через которую уходят?
— Есть другие способы подтверждения.
— Есть. — Она подняла глаза. — Тогда объясните мне, зачем он в четверг сказал: «Приходи в субботу, разберём шкаф». Люди, которые уходят навсегда, не назначают на субботу разбор шкафов.
Марк не нашёл ответа, который не прозвучал бы как формальность.
— Вы говорили кому-нибудь, что сомневаетесь? — спросил он вместо ответа. — Коллегам отца? Соседям?
Вера невесело усмехнулась.
— Соседям. — Она покачала головой. — Соседка сказала: «Ну, значит, так ему было удобнее. Взрослый человек». И пошла дальше. Коллега его, с которым он двадцать лет проработал, сказал: «Вера, по статистике девяносто три процента возвращаются через неделю, не накручивай себя». А в районном секторе мне ответили, что моё заявление поставлено в очередь и срок рассмотрения зависит от нагрузки. — Она помолчала. — Знаете, что самое страшное? Никто не сказал: «Давай поищем». Ни один человек. Все сказали, что не надо волноваться. Как будто волноваться — это неприлично. Как будто я что-то нарушаю тем, что хочу знать, где мой отец.
Марк молчал. Он вдруг подумал, что сам сказал бы ей ровно то же самое — девяносто три процента, не волнуйтесь, — если бы не сидел сейчас перед её кухней с отбитой кружкой.
— Пришлите, пожалуйста, фотографию браслета, — сказал он наконец.
Она кивнула и отключилась. А он ещё несколько секунд смотрел на тёмный экран, где только что была эта кухня — живая, неудобная, из прошлого.
*
Фотография пришла через минуту, а вместе с ней, без просьбы, ещё одна. Лобанов в учебном зале. Светлое помещение, за спиной схема водяного клапана, вокруг подростки в защитных очках, на столе разобранный прибор, похожий на вскрытую механическую птицу. Сам Лобанов смеялся кому-то за кадром — широко, всем лицом, запрокинув голову, как смеются люди, которых в детстве не успели отучить.
Коэффициент 0,61. Марк вдруг понял почему. Учитель, который тратит время на то, чтобы руками показывать детям клапаны, когда есть симулятор. Который не берёт приоритетных заказов. Который, наверное, сидит с учениками после занятий бесплатно. Город честно посчитал всё, что этот человек ему отдавал. И вышло — ниже среднего.
Марк открыл видеосверку.
Семь секунд. Мужчина смотрит в объектив, называет имя и подтверждает переход в автономный режим. Лицо совпадает с архивом, голос совпадает с архивом. Система поставила на запись зелёную отметку, и больше её никто не открывал. Зачем открывать то, что уже подтверждено?
Марк открыл. Прогнал запись кадр за кадром, потом ещё раз, потом без звука, глядя только на лицо. На третьем просмотре он заметил: свет из окна падал Лобанову на левую щёку, мягкий, утренний. А голос звучал так, будто человек говорит в маленькой глухой комнате с мягкими стенами — без эха, без воздуха. Свет одной комнаты и голос другой.
Марк запросил исходные фрагменты. Голос был записан больше года назад, при обновлении личного профиля — когда всех горожан раз в год просят прочитать в микрофон своё имя, чтобы система узнавала голос. Видео появилось в системе через четыре дня после того, как Лобанова объявили ушедшим.
Два настоящих куска. Склеенных так, будто это одна минута жизни.
Это было похоже на письмо, собранное из двух настоящих писем: каждое слово написано его рукой, но этой фразы он никогда не писал.
*
Марк открыл сведения об источнике. Склейку провели через терминал под именем M-9.
Он знал это имя. Так в журналах назывался старый пульт управления — огромная консоль, когда-то стоявшая в подвале того самого Центра № 18, откуда подавались команды водяным клапанам по всей области. Сотрудники звали его просто Пультом. Три года назад, в марте восемьдесят третьего, Пульт разобрали и вывезли на утилизацию: новая система управляла клапанами сама, без людей. Пульта больше не существовало. Но его имя продолжало стоять под операциями. Как подпись покойника, которая почему-то всё ещё действительна в банке.
Рядом стоял шифр C-14/07. Марк знал и его — по старым делам. Это был служебный ключ, которым Пульт когда-то заверял свои команды. Электронная печать. Каждая команда, подписанная этим ключом, считалась законной и правильной — исходной правдой, которую не перепроверяют. Все называли его «старой подписью». Когда Пульт разбирали, ключ полагалось отозвать — так отбирают пропуск у уволенного, чтобы тот больше не мог войти в здание. В журнале не было записи, что его отозвали.
Марк откинулся на спинку стула и долго смотрел на эти семь символов.
Где-то в глубине огромной городской системы, выходит, по-прежнему лежал ключ от двери, которой больше нет. Ключ мёртвого Пульта. И этот ключ всё ещё открывал другие двери. Кто-то брал его и ставил печать — и всё, что было заверено этой печатью, становилось правдой. Неоспоримой. Даже если это была ложь, склеенная из двух кусков.
Марк запросил полный журнал операции. Ответ пришёл через три секунды:
«Доступ ограничен. Операция восстановления непрерывности выполнена уполномоченным сотрудником. Имя скрыто».
*
Пальцы сами нашли в кармане ключ.
Настоящий. Железный. От комнаты Ильи. Марк носил его восемь лет и давно перестал замечать, как не замечают собственную руку. Зубцы стёрлись до гладкости, головка потемнела от пальцев. Теперь он сжал его так, что металл врезался в ладонь, и боль была почему-то облегчением.
Когда младший брат исчез, Марк увидел в семейной карточке отметку о проверенной подписи. И сам, своими словами, спокойным служебным голосом убедил мать, что Илья ушёл добровольно. Через два дня пришло видео: Илья смотрел в объектив и просил его не искать. Марк не запросил исходники. Ему предложили поверить, и он поверил. Потому что верить было легче, чем сомневаться. Сомнение требовало действий. Вера — нет.
Позже, уже работая здесь, он однажды попытался открыть полный архив брата. И получил отказ, а вместе с отказом — замечание в личное дело за обращение к закрытым семейным данным. Коэффициент упал на две сотых. Больше он не пытался.
Мать так и не поверила. Первые месяцы она каждый вечер, ровно в девять, набирала номер Ильи, хотя номера давно не существовало, и слушала в трубке ровную механическую тишину. Иногда говорила в эту тишину: «Илюша, это мама. Ты поел?» Потом клала трубку. Потом перестала звонить. Не потому, что перестала ждать. Потому что однажды вечером больше не смогла произнести его имя в пустоту.
А через пять лет она заболела. И Марку предложили «Сопровождение».
Он хорошо помнил этот разговор. Вежливая женщина из службы, мягкий голос, планшет с графиками. «Ваша мама нуждается в постоянном уходе. Вы работаете полный день. Ваш коэффициент участия снизится, если вы будете отвлекаться. Наши специалисты обеспечат ей лучшее. Вы сможете навещать её в любое время». Всё было правдой. И Марк подписал.
Только потом, разбирая её документы, он увидел план ухода, составленный службой. Сухие строки: диагноз, режим, питание. И внизу, в графе «Прогноз», одна фраза, которую он не мог забыть три года:
«Ожидаемая отдача: отсутствует. Режим: поддерживающий».
Отдача. Его мать, которая всю жизнь проработала в школьной библиотеке, вырастила двух сыновей, пекла каждый год яблочный пирог на день рождения пропавшего Ильи, — в графе «отдача» у неё стояло «отсутствует». Она больше ничего не могла вернуть городу. И город записал это честно. Без злобы. Просто как факт.
Он навещал её по воскресеньям. Час. Иногда сорок минут. Она умерла в марте, в чистой светлой палате, где кормили по профилю и гуляли по расписанию. Специалист позвонил ему в 6:14 утра и сказал, что всё прошло спокойно. Он поблагодарил.
Когда он разбирал её квартиру, он отдал на переработку почти всё, что не имело практической ценности. Ключ от комнаты Ильи оставил. И ещё бумажную фотографию, которая лежала теперь в ящике его стола: они с Ильёй на крыше старого дома, обоим лет по десять, у Ильи в руке отвёртка, и оба щурятся на солнце, которого в нынешнем Северограде уже не бывает таким ярким. Марк злился на себя за то, что не выбросил и её.

