Читать книгу ВЕК БЕЗ СОВЕСТИ. Цена человека (Aleksandra Niv'e) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
ВЕК БЕЗ СОВЕСТИ. Цена человека
ВЕК БЕЗ СОВЕСТИ. Цена человека
Оценить:

4

Полная версия:

ВЕК БЕЗ СОВЕСТИ. Цена человека

Он не знал, была ли мать права насчёт Ильи. Он знал только одно: он ни разу не проверил, где снимали брата.

*

— Ты побледнел.

Яна стояла у его стола со своим вечным стаканом. Он не слышал, как она подошла.

— Что там?

Марк молча развернул к ней экран и прокрутил запись: сначала целиком, потом по кускам, потом показал два исходника рядом.

— Её собрали из двух событий, — сказал он. — Подтверждение не могло прозвучать в ту минуту, которая стоит в протоколе. Это голос из профиля годичной давности и видео, которого вообще не было, когда его объявили ушедшим.

Яна смотрела долго. Постучала стилусом по зубам — она всегда так делала, когда думала.

— Миграция архивов иногда склеивает старые материалы. Ты знаешь. Это не обязательно подделка.

— Я не называю это подделкой.

— Вот и не называй.

— Пока, — сказал Марк.

— Серов. — Она поставила стакан на край его стола, как ставят точку. — Передай на третий уровень и дождись ответа. Как все нормальные люди.

— Там скрыта подпись.

— Значит, у тебя нет доступа.

— У меня есть основания его просить.

Яна посмотрела на него дольше обычного. В этом взгляде не было начальственного недовольства. Было что-то другое — похожее на тревогу, которую она не собиралась показывать.

— Только не лезь в семейное дело, — сказала она тише. — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь. У тебя уже было одно замечание. Второе — и комиссия пересмотрит твой допуск. Я не смогу тебя вытащить. Понял?

— Понял.

Она забрала стакан и ушла к своему окну. На столе остался мокрый кружок. Марк смотрел на него, пока тот не начал высыхать с краёв.

Потом создал запрос на сохранение исходных файлов. Система вежливо предупредила: ручное сохранение останавливает автоматическое закрытие дела, и вся ответственность за задержку ложится на аналитика лично. Коэффициент участия может быть пересмотрен. Если он ошибся, объясняться придётся ему самому, и никакой Пульт его не прикроет.

Он подтвердил.

*

Экран мигнул, и в самом низу карточки, там, где стояла служебная пометка об автоматической проверке, развернулась строка, которую до этого прятала свёрнутая вкладка. Проверку по делу Лобанова система завела не случайно. Причиной значилось совпадение архивного номера. С другим делом.

Номер был ему знаком так же хорошо, как собственная дата рождения.

06-3188. Дело Ильи.

Марк перечитал строку трижды. Буквы не менялись. Цифры не менялись. Где-то в глубине системы два исчезновения — учителя, которого он не знал, и брата, которого он перестал искать, — были связаны одной ниткой. И нитку эту завязал кто-то, кто пользовался ключом мёртвого Пульта.

А рядом, в поле источника, стоял ещё один адрес. Не имя Пульта — технический узел региональной сети водоснабжения. Марк открыл карту.

Точка лежала далеко на юге, за пределами плотной светлой городской сетки, там, где серебристые кварталы Северограда переходили в бурую пустоту полей. Аграрный посёлок с почти насмешливым названием: Сухой Ключ. Над точкой мигал серый статус: «Режим корректировки». Ниже стояла ссылка на сводку: южные квоты на воду урезали уже не первую неделю, и каждый раз с одной и той же формулировкой — «высокоприоритетные потребители должны получить воду в полном объёме».

Пропавший учитель. Склеенное видео. Ключ разобранного Пульта. Номер дела его брата. И водопровод в посёлке, о котором он слышал впервые.

Почему в деле о пропавшем человеке стоит адрес чужого водопровода?

*

Марк открыл новостную ленту и нашёл утреннее сообщение из Сухого Ключа. Он хотел просто понять, что это за место. А прочитал целую историю.

Посёлок назвали Сухим Ключом лет сто назад, когда там пересох родник — единственный источник на много километров вокруг. Люди не ушли. Они провели воду из далёкой реки, а на склоне над посёлком посадили сад: яблони, груши, орех. Сад держал склон корнями и закрывал дома от пыльных бурь, которые каждую весну шли с южной равнины. Сто лет сад стоял между посёлком и пылью.

Теперь город урезал саду воду. Потому что сад, как объяснялось в ответе районного управления, «является участком низкой отдачи». Вода, которую пьют деревья, уходит в землю и не возвращается в систему. А значит, по расчётам, тратится впустую. Теплица «АгроСферы» в десяти километрах возвращает почти всю воду обратно в трубу и кормит больницы. Сад ничего не возвращает. Решение принято с учётом медицинских поставок.

К сообщению была приложена фотография. Ряды старых деревьев на рыжей потрескавшейся земле. Листья, свернувшиеся в трубочку раньше срока. А на заднем плане, на горизонте, — Марк увеличил снимок — бурое облако над соседним посёлком. Подпись мелким шрифтом: «Посёлок Пыльное, 12 км. Сад вырублен в 2083 году как непродуктивный. С тех пор посёлок трижды эвакуировали из-за пыльных бурь».

Под фотографией тянулись комментарии.

«Деревья не могут быть важнее пациентов».

«Если им там не нравится — пусть переезжают. Им же предлагали переселение».

«Опять южане жалуются. Сколько можно содержать то, что ничего не даёт?»

«У меня мать в больнице, а они про яблони».

«Сад — это красиво, но красота не входит в баланс».

Марк задержал палец над строкой ответа. Хотел что-то написать — и не знал что. Ничего не написал. Свернул ленту.

Но фотография не уходила. И строчка из чужого ответа — «участок низкой отдачи» — вдруг встала рядом с другой строчкой, из маминого плана ухода. «Ожидаемая отдача: отсутствует».

Сад, который ничего не возвращает. Мать, которая ничего не возвращает. Учитель с коэффициентом 0,61, который тратил время на детей. Город мерил их всех одной меркой: что ты отдаёшь обратно. И всё, что не возвращалось в трубу — вода в корнях, время с ребёнком, последние годы старой женщины, — записывалось в потери.

Марк не знал, почему эта мысль пришла ему именно сейчас, в светлом зале над оловянной рекой. Но она пришла и не уходила.

Сухие яблони стояли у него перед глазами всё утро. Где-то там, далеко на юге, за много часов дороги от этого светлого зала, сохли сады. И в деле пропавшего учителя почему-то стоял адрес их водопровода.

Глава вторая. Мальчик, который хотел чип

Центр прикладных технологий № 18 стоял на краю старого промышленного района, там, где светлые кварталы Северограда ещё не успели дотянуться до бывших заводских корпусов из тёмного кирпича. Двадцать лет назад сюда возили делегации. Стеклянный куб с лабораториями гидравлики, с роботизированными стендами, с залами, где будущие инженеры собирали модели городских систем в настоящую величину и могли засунуть руку внутрь работающего насоса, — всё это показывали гостям как обещание: вот так мы будем растить людей, которые понимают, как устроен их мир.

Обещание выдохлось тихо, без скандала. Сначала часть занятий перевели на цифровые платформы — так дешевле. Потом посчитали, сколько стоит один живой стенд и сколько стоит симулятор, который за ту же цену покажет тысяче учеников то же самое. Потом признали, что живых преподавателей нужно меньше: одного хватит на шесть классов, если он будет вести их с экрана. Каждое решение было разумным. Каждое экономило деньги, время и силы. И к осени восемьдесят шестого половина здания стояла закрытой, как дача зимой.

Снаружи этого не было видно. Фасад по-прежнему менял прозрачность вслед за температурой и к вечеру мутнел, будто запотевшее стекло. Над входом бежала светящаяся схема учебных потоков, которые никуда уже не вели. В холле бесшумно кружил маленький круглый робот уборки. А под интерактивной стеной, где когда-то встречали школьные группы, стояли пломбированные серые контейнеры для инвентаризации, одинаковые, как гробы для вещей.

На стене светилась надпись крупными буквами: «Навык — это возможность действовать самостоятельно». Ниже кто-то приписал тонким маркером, мелко, детским почерком: «Тогда почему нас учат только нажимать?» Робот уборки подъехал, приподнялся на тонких ножках и стал тереть приписку щёткой — терпеливо, раз за разом. Маркер был водостойким. Робот этого не знал. Он тёр.

Марк приехал после смены. Официального осмотра он не запрашивал: комиссия сразу опечатала бы помещение до конца описи. А ему нужно было понять одно — почему в деле Лобанова стоит имя разобранного Пульта, который когда-то жил в подвале этого здания. Турникет узнал служебный пропуск, пропустил и тут же вывел на браслет вежливое предупреждение о временном ограничении доступа. Марк смахнул его, не читая.

*

Из открытой двери слева доносились детские голоса.

За стеклянной стеной шёл урок младшей группы: десяток подростков лет двенадцати, каждый перед своей светящейся панелью. Учителя в классе не было. Его лицо, слегка сплющенное широкоугольной камерой, висело на общем экране, — он вёл урок из другого крыла, а может, из другого района, и одновременно вёл ещё пять таких классов. Над головой каждого ребёнка программа выводила цветную полоску: зелёная — решаешь быстро, жёлтая — медленно, красная — отстаёшь. Полоски менялись каждые несколько секунд, как пульс.

Марк остановился у стекла. Он сам не знал зачем. Наверное, потому, что в его детстве классы были другими, — с запахом мела и мокрых курток, с учительницей, которая ходила между рядами и заглядывала в тетради через плечо. Он не любил школу. Но учительницу помнил. Помнил её руку на своём плече, когда у него не получалась задача, и голос: «Не торопись. Посмотри ещё раз».

Здесь никто не говорил «не торопись». Здесь торопливость была оценкой.

Мальчик у окна откинулся на спинку кресла. Над ним горела жёлтая полоска. Худой, с отросшей чёлкой, в куртке не по размеру — явно на вырост, рукава закатаны дважды. Он посмотрел на свою полоску, потом на зелёную над соседкой, и повернулся к ней.

— Вот бы сделали чип, — сказал он мечтательно. — Чтоб в детстве вшивали в голову, и там уже вся база. Тогда не надо было бы сюда ходить и всё это учить.

— А если там будет ошибка? — спросила девочка, не поднимая глаз от панели.

— Загрузят обновление.

Он сказал это так, как говорят «можно же купить новый». Без иронии, без мечтательности даже — как вполне разумное предложение. Учитель на экране продолжал объяснять тему и ничего не слышал. Он не мог слышать: в его наушниках шли шесть классов сразу.

Марк постоял ещё минуту и хотел уже идти, когда прозвенел сигнал перемены. Дети не вскочили и не побежали, как бегали когда-то, — просто сняли руки с панелей и достали браслеты. Каждый уткнулся в свой. Только мальчик с жёлтой полоской вышел в коридор, сел на подоконник рядом с Марком и начал болтать ногами, глядя на робота, который всё тёр надпись на стене.

— Это я написал, — сказал он вдруг, не поворачивая головы. — Про «нажимать». Он уже третий день трёт.

— Почему водостойким?

— Чтобы подольше. — Мальчик пожал плечами. — Всё равно сотрут. Завтра пришлют другого робота, с растворителем.

Марк сел рядом. Подоконник был холодный.

— Ты правда хочешь чип в голову?

Мальчик посмотрел на него с подозрением, как смотрят на взрослых, которые задают вопросы не по делу.

— А вы из проверки?

— Нет. Из другого места. Просто слышал.

— Ну… — Мальчик помолчал, разглядывая свои кроссовки. — А зачем учить, если всё уже есть? Вот я учу формулу. Час учу. А браслет её знает за секунду. И помнит лучше. И не путает. Меня потом спросят — я запутаюсь, получу жёлтую. А если бы чип — не запутался бы.

— А если тебе нужно понять, как это работает? Не помнить, а понять?

— Зачем? — Мальчик искренне удивился. — Понимать — это если ты сам будешь чинить. А чинят машины.

Он сказал это просто, как факт из учебника. И Марк вдруг почувствовал, что за этим фактом что-то стоит. Что-то, чего мальчик не говорит.

— Кто тебе это сказал? Что чинят машины?

Мальчик долго молчал. Робот у стены закончил свой круг, отъехал, постоял, будто раздумывая, и вернулся тереть снова.

— Папа, — сказал мальчик наконец. — Он механиком был. На подстанции. Знаете, такие большие, на Заводской. Он там двадцать лет. Он мог по звуку сказать, какой подшипник сейчас полетит. Правда. Приложит ухо к корпусу и говорит: «Через неделю менять». И через неделю менял.

— А потом?

— А потом поставили диагностику. Она тоже по звуку, только через датчики. И ей ухо не нужно. — Мальчик повёл плечом. — Его перевели в наблюдатели. Сидел, смотрел на экраны, как она сама всё делает. Потом сократили наблюдателей, потому что она и без наблюдателей справляется. Теперь он на переобучении. Третий раз. Учится на оператора доставки. Там надо только нажимать.

Он замолчал. Потом добавил тише, глядя на робота:

— Он говорит, что двадцать лет учился зря. Что лучше бы сразу на нажимать учился. Так что, если бы мне чип, — я бы не учился зря. Мне бы сразу загрузили то, что нужно сейчас. А когда станет не нужно — стёрли бы и загрузили другое. И не обидно.

Марк не знал, что ответить. В голове крутилось что-то правильное и пустое — что знания никогда не бывают зря, что умение понимать важнее умения помнить, — и всё это было из того же учебника гражданской грамотности, что и строчка про шесть статусов. Мальчик бы не поверил. Он видел своего отца.

— А мама?

— Мама на двух работах. Чтобы коэффициент. У неё 0,94, а надо выше единицы, чтобы мне взяли хорошую программу-репетитора, а не базовую. — Мальчик сказал это как взрослый, привычно, со знанием цифр. — Бабушка раньше со мной сидела. Уроки проверяла. Ругалась, что почерк плохой. А теперь она в «Сопровождении».

— Почему?

— Потому что маме сказали, что, если она будет сидеть с бабушкой, коэффициент упадёт. А если коэффициент упадёт, мне не дадут программу. — Он помолчал. — Бабушка сама согласилась. Сказала: «Я своё отжила, а у тебя всё впереди». Я её навещаю по воскресеньям. Она там всё время спрашивает, как у меня с почерком.

Он вдруг слез с подоконника, будто сказал слишком много.

— Мне на урок. Там отметят, если опоздаю.

— Как тебя зовут?

— Тимур. — Он оглянулся уже от двери. — А вы правда не из проверки?

— Правда.

— Тогда скажите роботу, чтоб не тёр. — Мальчик почти улыбнулся. — Хотя он вас не послушает. Он никого не слушает. Он просто делает, что ему сказали.

Дверь за ним закрылась. Над его креслом снова загорелась полоска. Жёлтая.

Марк остался сидеть на холодном подоконнике. Он думал о том, что Тимуру двенадцать лет и он уже точно знает, сколько стоит его бабушка. Не в деньгах — в сотых долях коэффициента. И знает, что отец, который слышал подшипники, стоит меньше, чем датчик. И делает из этого единственный разумный вывод: если человек — это то, что он может дать городу прямо сейчас, то зачем ему понимать? Понимание нельзя сдать за секунду. Его нельзя обновить. Его не положишь в коэффициент. Мальчик хотел чип не потому, что был ленив. Он хотел чип, потому что был внимателен. Он смотрел на взрослых и делал выводы.

*

— Вы по поводу Аркадия?

Из бокового коридора вышел мужчина лет шестидесяти — плотный, седой, в синей рабочей куртке, застёгнутой на все пуговицы до горла. В руке у него была замасленная тряпка, и он вытирал ею пальцы, хотя пальцы были совершенно чистыми: привычка человека, который сорок лет имел дело с машинами и до сих пор чувствует на руках масло, которого нет.

— Семён Платонович, — представился он. — Раньше чинил здешние установки. Теперь сторожу их до передачи новому хозяину. Можно сказать, провожаю.

Он кивнул на дверь класса.

— С Тимуркой говорили? Видел. Хороший парень. Отец его у меня практику проходил, лет двадцать назад. Руки были — золото. — Семён Платонович сложил тряпку. — Аркадий Тимура к себе брал после уроков. Бесплатно. Сажал за стенд, давал ключ, говорил: «Разбери и собери. Не торопись». Мальчишка у него за месяц клапан научился перебирать. А потом Аркадий пропал, и всё. Опять жёлтая полоска.

— Не торопись, — повторил Марк.

— Это он так всегда говорил. Знаете, во что ему обходились эти занятия после уроков? Они ведь не оплачиваются. Не учитываются. Час с ребёнком, который ничего не производит, — для города час впустую. Аркадий смеялся: «У меня самый низкий коэффициент во всём Центре и самые толковые ученики. Где-то тут ошибка в формуле».

Он сказал это легко, но Марк видел, что он не шутит.

— Мне нужно увидеть зал гидравлики.

— Опечатан.

— Я ничего не собираюсь выносить.

— Так все говорят, — Семён Платонович сложил тряпку вчетверо и сунул в карман, — пока не найдут чего-нибудь нужного.

Он долго, внимательно посмотрел на пропуск Марка, на самого Марка, на его ботинки — городские, тонкие, никогда не видевшие грязи. Потом достал из кармана настоящий металлический ключ на кольце — Марк такие видел разве что в детстве — и открыл боковую дверь.

— Не потому, что я вам доверяю, — пояснил он, пропуская Марка вперёд. — А потому, что хочу своими глазами видеть, что вы будете трогать.

*

Зал гидравлики оказался огромным и гулким, как пустой бассейн. Под высоким потолком висели погасшие экраны, на некоторых ещё теплились схемы последних занятий, бледные, как отпечаток на сетчатке. Вдоль стен тянулись учебные системы: прозрачные трубы, насосы, клапанные блоки, круглые циферблаты манометров со стрелками, застывшими на нуле. На одной модели вода всё ещё бежала по замкнутому кругу, никуда не впадая, и тихо журчала, как ручей, который кто-то запер в комнате. Над столами застыли роботизированные манипуляторы — длинные суставчатые руки, остановленные на полпути, будто их окликнули посреди движения. Пахло холодным металлом, машинным маслом и чем-то едва уловимо горелым.

Ничего старинного здесь не было. Датчики на трубах выглядели новее, чем в жилых домах. Просто это было единственное место в городе, где систему можно было разобрать руками, а не только посмотреть на её цифровую копию.

— Сейчас всё это в симуляторе показывают, — сказал Семён Платонович, проводя ладонью по прозрачной трубе, как гладят лошадь. — Удобно. Дёшево. Только симулятор не пахнет перегретой изоляцией. И не показывает, как дрожит труба перед тем, как лопнуть. Мелко-мелко, вот тут, у хомута. Если знаешь — увидишь за день. Если не знаешь — увидишь, когда зальёт. Этому по картинке не научишься. Это рукой надо.

Он помолчал.

— Тимуркин отец это рукой знал. И его заменили датчиком, который знает это цифрой. Датчик не хуже, вы не подумайте. Иногда даже лучше. Только когда датчик врёт, никто уже не может приложить руку и сказать: врёт. Некому. Все разучились.

В дальнем конце зала стоял стенд, отдельный от остальных: небольшой распределительный узел, собранный словно бы с любовью. Аккуратные хомуты, подписанные от руки трубки, на корпусе клапана маркировка: «SK-17». Рядом кто-то нарисовал мелом стрелку, указывающую на линию подачи. Стрелка была жирная, уверенная, сделанная одним движением.

— Это его? — спросил Марк.

— Его. Учебная копия полевого узла из Сухого Ключа. Мы его звали Садовым — он там сад поливает. — Семён Платонович остановился перед стендом, как останавливаются перед портретом. — Аркадий собрал его с ребятами, а потом возил на выездные занятия. Всё твердил одно: вода не исчезает оттого, что в отчёте стала меньше цифра. Если цифра уменьшилась, иди и смотри, куда делась вода. Своими глазами.

— Он бывал в Сухом Ключе?

Сторож ответил не сразу.

— Бывал. Каждое лето, а последний год — каждый месяц. Помогал проверять насосы, новые блоки ставил. Возвращался злой. Говорил, что у них там на экране всё сходится до копейки, всё красиво, — а земля сохнет. Говорил: «Красиво — значит, кто-то врёт. Земля так красиво не умеет».

Над стендом висела схема, разлинованная от руки. Слева было написано «подача», справа — «что выпила земля», а между ними прямоугольник с подписью «корни». Серым карандашом сбоку был выведен какой-то расчёт, и этот расчёт кто-то перечеркнул.

— Что это значит?

— Я не инженер, — Семён Платонович развёл руками. — Но Аркадий объяснял так: город считает только ту воду, что вернулась обратно в трубу. Ты налил сто литров — девяносто восемь вернулось, очистили, пустили снова. Хорошо. А в саду ты налил сто — и ничего не вернулось. Всё ушло в землю, в корни, в листья. Для города это пропажа. Сто литров впустую. А для яблони — это обед.

— Он говорил точнее.

Женский голос прозвучал от двери, резко, как щелчок. Марк обернулся.

*

В зал вошла женщина лет тридцати пяти, невысокая, коротко стриженная, в рабочей куртке подрядчика с выцветшим логотипом на плече и с плоской сумкой через плечо. Двигалась она быстро и прямо, не глядя под ноги, как человек, который знает, где в этом зале стоит каждый стол. Лицо у неё было резкое, скуластое, с прямыми бровями, и, кажется, оно не умело улыбаться без причины.

— Ника Савина, — сказал Семён Платонович таким тоном, каким объявляют погоду. — Демонтирует нам оборудование. Пришла добивать.

— Не добивать, а описывать, — отозвалась она, не улыбнувшись. — Аркадий говорил: вода, которая ушла в землю, не потеряна. Её просто не видно с того места, откуда смотрит модель. Это разные вещи. Он вообще не любил, когда разные вещи называют одним словом.

— Вы его знали? — спросил Марк.

— Работали вместе над проверкой контроллеров. — Она подошла к стенду. — Упрямый был. Не подписывал акт, пока не потрогает узел своими руками. Меня это бесило. У меня график, объекты, премия за скорость. А он сидит на корточках у клапана и слушает. — Короткая пауза. — Теперь думаю, что зря бесило.

Она сняла с боковой панели стенда защитную крышку. Под ней пряталась служебная розетка с прозрачной заглушкой, и на пластике отчётливо краснел узкий след, будто кто-то провёл по нему накрашенным ногтем.

— Сюда подключали оптический мост. Это не штатный кабель для учебного стенда. Такой ставят, когда нужно поговорить со старым контроллером напрямую, в обход общей сети. Втихую.

— Откуда вы знаете?

Ника выпрямилась и посмотрела на него так, будто он спросил, откуда она знает, что вода мокрая.

— Я снимала M-9. Пульт. В марте восемьдесят третьего. — Она полезла в сумку и вытащила тонкую металлическую пластину, тусклую, с выбитыми знаками: C-14/07. — Это с его корпуса. Маркировочная табличка. Себе оставила, сама не знаю зачем.

Она сжимала пластину в кулаке так сильно, что, когда разжала, на ладони остались отпечатки букв.

— Пульт — это просто железо, корпус с экраном. А C-14/07 — его ключ. Служебный сертификат, которым он подписывал команды клапанам по всей сети: открыть, закрыть, принять вот эти цифры за норму. Мы между собой звали его старой подписью. — Она говорила быстро, отрывисто, без лишних слов, как пишут в технических журналах. — Когда пульт разбирают, ключ надо отозвать. Отдельной процедурой, через центральную службу. Как пропуск у уволенного забрать. Я подписала вывоз корпуса. А отзыв ключа не проверила. Решила, что бумаги догонят железо.

— Не догнали?

— В папке нет подтверждения. — Она убрала пластину. — Если ключ не отозван, любой новый клапан до сих пор примет команду старого пульта за законную. Пульта нет, а его подпись работает. Подрядчик закрыл объект, бригада разошлась, я ушла на другой участок. Это моя незакрытая работа, если вы хотите знать.

Марк хотел знать другое. Он достал служебный планшет и поднёс его к розетке: если в локальном журнале стенда сохранился адрес, по которому сюда подключались, это было бы первое настоящее доказательство.

— Не подключай… — успела сказать Ника.

Панель вспыхнула красным — так ярко, что Марк на секунду ослеп. В тишине зала что-то разом щёлкнуло, и манипуляторы над столами дёрнулись все вместе, будто проснулись, и медленно развернулись к центру зала. Сервоприводы заскрежетали, и десяток железных рук закачался в полутьме, нащупывая что-то в воздухе. Дверь за спиной закрылась с глухим ударом, от которого заложило уши. С потолка завыла сирена, низко и непрерывно. Запахло горячей изоляцией — тем самым запахом, о котором только что говорил Семён Платонович.

На экране стенда загорелось: «Обнаружено обращение к закрытому служебному профилю. Зафиксировать источник?»

Марк рванул планшет на себя, но тот уже передавал запрос, и кабель держал его за запястье, как поводок. Он бросился к двери — ладони скользнули по гладкому металлу, мокрому от его же пота. Дверь не дрогнула.

— Не трогай манипуляторы! — крикнула Ника.

Она ударила кулаком по аварийному размыкателю и выдернула кабель, и свет погас.

Темнота была полной, тяжёлой, пахнущей железом. И в ней над столами что-то продолжало мягко, почти беззвучно двигаться. Справа выругался Семён Платонович — длинно, с чувством, по-старому, — и побежал на ощупь к ручному щиту у двери, задевая стулья.

Свет вернулся так же внезапно, как исчез. Манипуляторы висели неподвижно. Красная полоса на панели медленно бледнела.

bannerbanner