Возвращение Лотоса

И все же внутри было тяжело.

Не от страха. Не от стыда. А от той почти детской усталости, которая приходит, когда ты на мгновение поверил, что нашел дорожку к чьему-то сердцу, а потом снова оказался один у закрытой двери.

Когда я уже собиралась гасить лампу, в дверь тихо стукнуло что-то маленькое.

Я вздрогнула.

Открыла дверь.

На пороге лежала синяя конфетная обертка, сложенная очень аккуратно.

И рядом маленький сиреневый цветок, сорванный, должно быть, у старого дерева.

Я долго смотрела на эти две вещи.

Потом очень осторожно взяла их в ладонь.

Кэти.

Значит, все не напрасно. Значит я все-таки здесь остаюсь.

Глава 9. Секрет мисс Кэти

Утро стояло ясное.

То самое английское весеннее утро, которое не кричит о своей красоте, как Лаос, а раскрывается тонкими касаниями: бледным золотом на траве, каплями росы в молодой листве, легким паром над клумбами, запахом мокрой земли и сирени, и птичьим щебетом, еще осторожным, но уже все более уверенным.

Я сидела у круглого стола под окнами утренней гостиной и сортировала тетради, хотя в доме леди Ашборн никаких тетрадей мне пока еще не поручали. Скорее это было занятие для собственных рук.

Я подняла глаза, услышав шаги по гравию.

Кэти шла по дорожке между клумбами с таким видом, будто делает мне большую честь своим появлением. На ней было синее платье с белым воротничком, светлые волосы мягко блестели в утреннем свете, а в руках она держала веточку цветущего терна.

Остановилась в трех шагах от меня.

— Доброе утро, мисс Симоне.

Голос звучал нарочито спокойно.

Я не удержалась от улыбки.

— Доброе утро, мисс Ашборн.

Пауза.

— Вы не очень сердитесь? — спросила она, глядя куда-то мимо меня, на кусты роз.

— За что именно?

Она помолчала.

— За то, что я взяла шоколад и не сказала.

— Сердиться на детей за то, что они любят сладкое, было бы несколько поздно, мисс Кэти.

Она перевела на меня быстрый взгляд.

— Но бабушка вас наказала.

— Да.

— И вы все равно остались.

— Как видите.

Кэти поджала губы и задумалась, потом произнесла:

— Мой пони сегодня опять укусил конюха. Хотите я покажу вам своего Принца?

— Полагаю, — сказала я наконец, — это означает приглашение?

Впервые за всю эту сцену у нее в глазах мелькнула живая искра.

— Может быть.

Я встала.

— Тогда я, пожалуй, приму его, пока вы не передумали.

Конюшни пахли сеном, кожей, навозом, овсом и теплыми крупными животными. Этот запах неожиданно ударил мне прямо в сердце, не болью, а почти облегчением. В нем было что-то древнее, домашнее, вне времени. Лошади пахнут почти одинаково в любой стране, и на миг мне показалось, что между Лаосом и Англией протянулась тонкая, но живая нить.

Кэти тащила меня дальше в стойла.

— Он там, — проговорила она, задыхаясь от быстрого шага.

Он оказался маленьким пони цвета темного меда с черной гривой, большими настороженными глазами и упрямо прижатыми ушами. Стоило ему увидеть Кэти, как он дернул головой, переступил копытцами и фыркнул с таким выражением, будто заранее не согласен ни с чем, что предложит мир.

— Его зовут Принц, — торжественно представила Кэти пони.

Я улыбнулась.

— Очень смелое имя для существа такого роста.

Она бросила на меня почти оскорбленный взгляд.

— Он не маленький. Просто компактный.

Я не сдержала смеха.

— Простите. Тогда, безусловно, у вас очень внушительный и грозный скакун.

Принц подошел и уткнулся теплым носом мне в ладонь. Потом попытался потянуть зубами край моего рукава.

— Вот видите, — строго сказала Кэти, — он вас уже любит.

— Или проверяет на съедобность.

— Он так делает только с хорошими людьми.

Мы провели вместе целый день, и после обеда Кэти даже согласилась сесть за парту и прописать несколько французских глаголов.

Я наблюдала за ее склоненной над тетрадкой головкой и не могла сдержать радостной улыбки.

Постепенно, капля за каплей этот дом начал меня принимать. И в сердце затеплилась надежда, что хотя бы на короткий срок я смогу найти себе тут убежище.

Чарльз Джойс приехал в субботу.

Я увидела его еще из окна школьной комнаты, хотя теперь это уже была не школьная комната, а светлая малая гостиная восточного крыла, где я занималась с Кэти чтением, письмом и рисованием. По утрам здесь было особенно много света: он стекал с высоких окон на темный паркет, касался старых глобусов, коробок с карандашами, шелковых занавесей и бледного овального лица самой Кэти, когда она, нахмурившись, выводила буквы своим четким, слишком взрослым почерком.

В тот день мы складывали из цветной бумаги маленькие корзинки для первоцветов, и я уже начала подозревать, что искусство вырезать ровные полоски не является природным дарованием мисс Кэти. Она держала ножницы с таким выражением лица, будто оказывает бумаге огромную милость, вообще соглашаясь ее трогать.

Потом Кэти подняла глаза. Посмотрела туда же, куда смотрела я. И, заметив машину, въезжающую в аллею, мгновенно оживилась так, как оживлялась редко.

— Это мистер Джойс.

Через несколько минут он уже шел по коридору быстрым шагом, все так же неся под мышкой папки, письма и, кажется, половину всего, что, по его мнению, нельзя было оставить без внимания даже в выходной день. Весенний воздух сделал его моложе: лицо было оживлено, в глазах светилась та теплая, чуть смущенная энергия, которая шла ему гораздо больше, чем строгая школьная деловитость.

Он вошел, поклонился мне и тут же обратился к Кэти:

— Надеюсь, мисс Ашборн не слишком мучает мисс Симоне своим блестящим характером?

Кэти чуть пожала плечами.

— Сегодня я была почти образцовой.

— О, тогда мне явно повезло приехать в исторический момент, — заметил он.

Я увидела, как уголки губ девочки чуть дрогнули.

Чарльз Джойс умел говорить с ней так, будто не боялся ни ее молчания, ни упрямства. Именно поэтому, вероятно, она и позволяла ему оставаться в числе немногих взрослых, которых еще не сочла скучными.

Он пробыл с нами недолго. Поговорил с Кэти о книгах, посмотрел ее почерк, похвалил рисунок пони, изображенного как нечто среднее между античным конем и разъяренной кошкой, а потом, уже выходя, обернулся ко мне.

— Если вы не заняты после чая, мисс Симоне, — сказал он, — я хотел бы показать вам с мисс Кэти то место, о котором недавно говорил. Склон за южным ручьем. Теперь он, наверное, в полном цвету.

— Если миледи не будет возражать, — ответила я.

— Бабушка не будет против! — тут же вмешалась девочка, вскакивая на ноги.

После чая мы пошли втроем.

Пешком, потому что день стоял такой ясный и мягкий, что грех было бы прятаться в машине. Воздух был прохладен, но в нем уже чувствовалась живая, настойчивая сладость молодой листвы. Над старыми яблонями кружились мелкие пчелы. На траве блестели капли, еще не до конца высохшие после ночной росы. И весь мир, казалось, был натянут тонкой струной ожидания: вот-вот что-то окончательно раскроется, распустится, станет собой.

Кэти сначала шагала рядом, но потом, как часто бывало с детьми, внезапно устремилась вперед, то к кусту с первыми цветами, то к низкой ограде, то к пони Принцу, которого вывели пастись на ближнем лугу. Ее белая шляпка мелькала впереди, как большой цветок.

Мы с Чарльзом шли чуть позади.

— Что она любит? — спросила я вдруг.

Чарльз повернул голову.

— Кэти?

— Да.

— Лошадей. Воду. Истории. Заброшенные части дома. И очень не любит, когда ее жалеют.

Я смотрела на светлую головку девочки у ручья.

— А родителей она помнит?

В лице Чарльза что-то изменилось.

Не резко. Но тень появилась.

— Немного, — ответил он после паузы. — Или ей кажется, что помнит.

— Вам известно, что с ними случилось?

Он молчал дольше, чем следовало бы для простого ответа.

Потом сказал:

— Я знаю только то, что ее отец умер очень молодым. А мать… исчезла.

Я почувствовала, что это не вся правда. Но спрашивать дальше не стала.

Чарльз продолжил уже тише:

— В этом доме не любят говорить о происхождении Кэти.

— Потому что она незаконнорожденная?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Вы очень быстро понимаете то, о чем другие предпочитают молчать.

— Мне кажется, такие дети всегда чувствуют, что вокруг них слишком много недоговоренности.

Он ничего не ответил.

Кэти уже бежала к нам обратно, прижимая к груди несколько цветков.

— Это вам, — сказала она и всучила мне пучок весенней эрики так резко, будто это не подарок, а приказ.

— Благодарю.

— Только не засушивайте, — строго предупредила она. — Цветы надо либо любить живыми, либо не трогать вообще.

Я чуть улыбнулась.

— Постараюсь следовать этому правилу, мисс Ашборн.

Она кивнула с видом человека, который дал важнейший жизненный совет.

Чарльз провел нас по холму, и далее по склону. Он рассказывал о школе Святой Агнессы, о моем классе, о том, что им завезли велосипеды.

- Вы умеете кататься на велосипеде, мисс Симоне? – спросил он, смущенно улыбаясь.

- Нет, - честно отвечала я.

- Если пожелаете, я мог бы научить вас. Уверяю, это очень приятное занятие. Очень бодрит.

- Было бы неплохо, - смеюсь в ответ.

Лицо мистера Джойса просияло.

- Тогда в следующую субботу, если вы, конечно, будете не заняты, мисс Симоне?

- Конечно, - отвечаю я.

Мы провели вместе весь день, собирая цветы, смеясь и рассказывая друг другу истории.

На следующее утро мы с Кэти делали цветы из папье-маше.

День был теплый. Окна школьной комнаты стояли широко раскрытыми. На столе лежали ножницы, клей, краски, проволока и листы цветной бумаги. Кэти сосредоточенно вырезала лепестки, высунув кончик языка, и это неожиданно сделало ее по-настоящему ребенком.

— Для чего вам столько цветов? — удивилась я.

— Я хочу украсить рамку.

— Какую рамку?

Она помолчала.

Потом ответила:

— Для фотографии.

- Для фотографии?

Кэти помедлила, но потом встала, подошла к комоду и вынула из верхнего ящика фотографию в потертой серебряной рамке.

Я взяла ее в руки.

С фотографии на меня смотрела женщина с короткими темными волосами, одетая вызывающе нарядно, с мундштуком в пальцах и тем выражением красивого лица, какое бывает у женщин сцены, знающих цену и аплодисментам, и мужчинам. Рядом с ней стоял совсем юный мальчик, не старше восемнадцати, тонкий, светловолосый, красивый той еще неустоявшейся красотой, которая слишком часто оказывается беззащитной перед миром. Что-то в его лице было знакомым. Особенно в линии подбородка и выражении глаз.

Пальцы мои похолодели.

Я перевернула фотографию.

На обороте, чуть выцветшими чернилами, было написано:

«Моему Гарри от его Жужу,

как воспоминание о самой восхитительной неделе в Париже».

В глазах у меня потемнело.

— Кэти, — произношу очень тихо, боясь собственного голоса. — Твоего отца звали Гарри?

Она кивнула.

— Да.

Я посмотрела на нее.

— А какая у него была фамилия?

— Фейн, — ответила она просто. — Гарри Фейн. А что?

Фотография дрогнула у меня в руках.

Я упала на колени прямо у стола и закрыла лицо руками.

Глава 10. Тени прошлого

Я не знаю, сколько прошло времени.

Звуки вернулись не сразу, сначала тонкий скрип рамки на паркете, потом шорох бумажных лепестков, рассыпанных по столу, потом голос Кэти, чужой, испуганный, совсем детский:

— Мисс Симоне. Мисс Симоне, вам плохо?

Я не могла поднять лица. Спазм сдавил горло.

Гарри Фейн.

Светловолосый мальчик на фотографии смотрел на меня сквозь уплывающую тьму. Они не были сильно похожи с Эдвардом, и все же с первого взгляда можно было сразу понять, что они братья. Это был его род. Его кровь.

— Мисс Симоне!

Кэти стояла надо мной, бледная, растерянная, в одной руке она сжимала бумажный лепесток. В ее глазах застыл испуг, она не понимала, что делать с этим взрослым, которому вдруг стало плохо.

— Простите, мисс Кэти, - выдавила я, хватая ртом воздух. – У меня просто закружилась голова.

Девочка окинула меня недоверчивым взглядом, затем вернула фотографию в комод, бережно, и это движение, то, как маленькие руки положили серебряную рамку на место, как закрыли ящик, будто запирая на ключ целую жизнь, ударило меня больнее всяких слов.

— Не плачьте, — сказала Кэти, не глядя на меня. — Я знаю, что папа умер. Но когда люди смотрят на меня и жалеют, я злюсь.

Я сглотнула. Но я жалею. Я жалею, Кэти. Только жалость моя не про тебя, а про нас всех.

Девочка уже стояла у окна, выпрямившись, как крошечная взрослая леди. Свет весеннего дня ложился ей на плечи, на тонкий профиль, на светлые локоны, и от этого она казалась еще более хрупкой и неправильной для всего того горя, которое уже успела пережить. Только теперь мне стало казаться, что в чертах ее личика было что-то едва уловимо похожее на ее отца, Гарри Фейна, и на ее дядю, Эдварда.

— Я не жалею вас, — сказала я после паузы.

— Нет?

— Нет. Я… — мне пришлось остановиться, чтобы голос не предал меня. — Я просто не люблю, когда хороших людей слишком рано отнимают у тех, кто их любил.

Кэти некоторое время молчала.

Затем подошла ближе и неожиданно серьезно спросила:

— Вы знали моего папу?

Вопрос ударил неожиданно и больно. Что я могла ответить? Нет, я не знала твоего отца, но мой старший брат, Даниэль, знал его, и он был той страшной силой, которая привела твоего отца к страшному концу. Нет, я не могла…

— Нет, — ответила я. — Я никогда не видела его живым.

Это была правда.

— Но вы говорили так, будто… — Кэти запнулась. — Будто знаете.

Я закрыла глаза на мгновение.

— Иногда, — произнесла я осторожно, — бывают лица, на которых слишком ясно написана судьба.

Кэти не поняла моих слов, но не стала добиваться объяснений.

— Мой папа был красивый, — сказала она тихо улыбнувшись. — Все говорят, что я похожа на него глазами. А дядя Эдвард говорит, что я такая же упрямая.

Чувствую, как бледнею. При имени Эдварда у меня вновь потемнело в глазах, но теперь я уже удержалась на ногах.

Я повернула голову слишком медленно, боясь собственного выражения лица.

— Кэти, твой дядя… он часто приезжает сюда?

Кэти покачала головой.

— Нет. Очень редко. У него всегда дела. Бабушка говорит, что мужчины семьи Фейн всегда уезжают по делам именно тогда, когда им следовало бы сидеть дома.

В этом сухом, почти взрослым тоном произнесенном замечании было так много от леди Ашборн, что я невольно бы улыбнулась, если бы сердце мое не сжималось все сильнее.

— А когда он был здесь в последний раз?

— Прошлым летом. На мой день рождения.

Она наконец оживилась и заговорила быстрее:

— Мы катались по озеру. Он сам греб. И разрешил мне держать весло, хотя миссис Уолтон сказала, что я уроню его в воду. Это он привез мне моего Принца и сказал, что научит меня держаться в седле лучше всех в графстве, когда вернется.

Я улыбнулась. Очень слабо. Потому что эта фраза была так похожа на Эдварда, что я почти услышала ее в его голосе.

Каждое сказанное Кэти слово отзывалось во мне странной, мучительной нежностью.

Он был здесь. Эдвард был здесь.

Ходил по этим дорожкам. Смеялся с этой девочкой. Смотрел на то же озеро, на которое теперь каждый день смотрела я.

Так близко.

И так бесконечно далеко.

— Он красивый, — повторила Кэти с убежденностью ребенка, выносящего окончательный вердикт. — И смелый. И не боится бабушки.

— О, это редкое достоинство, - поднимаю бровь, улыбнувшись слегка иронично.

Я вдруг увидела его так ясно, будто он стоял здесь, у порога школьной комнаты: темные волосы, сдержанный взгляд серых глаз, сильные руки, привыкшие держать поводья, книги и меня.

Меня…

Нет. Не меня. Киару Марэ, которая умерла. Которая лежит на морском дне Гибралтарского пролива.

Я медленно опустилась на стул, ощущая слабость в коленях. Осознание всей правды вдруг обрушилось на меня и оглушило. Получается, леди Ашборн не бабушка, а прабабушка для Кэти, а настоящая бабушка, мать Эдварда…

Судорожно стискиваю пальцы. Да, я помню, она сошла с ума после гибели сына и мужа.

— Мисс Симоне? — позвала Кэти, уже с ноткой нетерпения. — Вы сегодня какая-то очень задумчивая. Это скучно.

Я моргнула и, сделав над собой усилие, выпрямилась.

— Простите. Ваше замечание справедливо. Продолжим делать цветы?

Она кивнула, но еще долго поглядывала на меня исподтишка, словно пыталась понять, какую дверь в моей душе только что случайно приоткрыла.

Всю вторую половину дня я прожила как в тонком, зыбком тумане.

Я отвечала Кэти, исправляла ее французские упражнения, слушала, как она с удивительной серьезностью рассуждает о том, почему бумажные фиалки выходят убедительнее бумажных роз, и в то же время где-то глубоко внутри все продолжало звучать одно и то же: Гарри Фейн. Эдвард был здесь прошлым летом.

Когда урок закончился, я вышла в сад одна.

Небо было прозрачным и высоким. Солнце стояло уже довольно низко, мягко касаясь верхушек деревьев. По дорожкам тянулся запах нагретой земли, молодой травы и первых розовых почек, еще не раскрытых, но уже готовых к цветению. В дальних кустах кто-то из слуг развешивал на веревках белье, и белые простыни время от времени вздрагивали от ветра, точно призраки, которым наскучило молчать.

Медленно я дошла до озера.

Оно лежало внизу, тихое, гладкое, серовато-золотое под вечерним светом. Только у самого берега по воде пробегала слабая рябь, и в ней дрожали отражения ветвей.

Здесь он сидел с Кэти в лодке.

Здесь звучал его голос.

Я остановилась так резко, будто могла еще различить в воздухе след его присутствия.

Как странно устроено сердце. Оно учится терпеть разлуку, привыкает к мысли о невозвратном, смиряется, каменеет, даже находит в себе силы дышать дальше, и все же достаточно одного имени, одного сходства в детском лице, одной истории о лодке на озере, чтобы все прежнее поднялось изнутри с такой неистовой силой, словно ничего не прошло. Словно не было тяжелого расставания, ненависти и ошибок.

Я села на низкую каменную скамью у воды.

В памяти возникли слова Эдварда. Его голос, живой и сильный, полный боли и гнева:

— Твой брат виновен в смерти моего брата.

Я закрыла глаза.

Даниэль.

Даже теперь это имя отзывалось во мне не только сестринской любовью, но и чем-то тяжелым, смутным, как тень на дне колодца. Я слишком мало знала. Или, быть может, слишком многое боялась знать.

Солнце медленно уходило вниз. Вода темнела.

И мне вдруг стало страшно.

Не так, как боятся будущего, бедности или разоблачения. Иначе. Словно прошлое, от которого я столько бежала, наконец поднялось с земли и теперь медленно, неотвратимо идет за мной следом по этим английским дорожкам, хрустящим гравием под ногами.

Ночью мне впервые за долгое время приснился Даниэль.

Я увидела его таким, каким он был когда-то, еще до всего: высоким, смеющимся, загорелым, с растрепанными волосами и тем беспечным блеском в глазах, который всегда тревожил отца и восхищал меня.

Мы стояли на веранде дома в Лаосе. Воздух дрожал от жары. За белыми колоннами густо темнела зелень сада, и жасмин полз по резным решеткам, наполняя вечер томительным, сладким ароматом.

— Киара, — сказал он, и голос его был живым, настоящим. — Не смотри на меня так.

— Как?

— Как на покойника.

Я хотела ответить, но не смогла.

Тогда он улыбнулся. Странной, усталой улыбкой, которой прежде у него не бывало.

— Ты всегда слишком поздно задаешь вопросы, маленькая сестра.

— Это правда? — выдохнула я наконец. — Это ты?..

Он не дал мне договорить.

Лицо его дрогнуло, как отражение в воде. Жасминовый вечер померк. Веранда исчезла.

Теперь была ночь. Ветер. Черная вода. Чьи-то крики вдалеке. А Даниэль стоял уже не на веранде, а на палубе, весь в холодном лунном свете.

— Ты опять не туда смотришь, — сказал он тихо.

— Даниэль!

Я шагнула к нему, но между нами вдруг выросла вода: темная, тяжелая, живая. Она поднималась все выше, заглушая голос, воздух, память.

Где-то за этой стеной мне послышался другой голос.

Эдвард. Джия. Отец. Пея. Парамит.

Тени прошлого…

И я проснулась.

Проснулась резко, с криком, с холодными руками и сердцем, бьющимся так, словно хотело разорвать грудь.

Комната была темна. За окном шумел ветер в листве. Где-то в доме пробило два часа.

Я села на постели, обхватив руками колени, и долго сидела так, прислушиваясь к собственному дыханию.

Сон не отпускал.

В нем было что-то не просто страшное, а предупреждающее. Словно прошлое не хотело больше оставаться погребенным и теперь искало путь обратно: через имена, лица, озеро, кровь, память.

Глава 11. Несчастный случай

После сна о Даниэле весь следующий день я прожила с тем странным ощущением, будто в воздухе что-то дрожит и ждет только одного неверного движения, чтобы сорваться.

Снаружи все оставалось на своих местах: серебристое утреннее небо над старыми вязами, чопорные часы в холле, отмеряющие время с упрямой английской точностью, запах чая, угля, лавандового воска и отполированного дерева. Но для меня в этих стенах теперь поселилось нечто иное — тревога. Она не имела ни голоса, ни лица, и все же сопровождала меня повсюду, как тень, которая на закате становится длиннее самого человека.

Тем временем весна уже почти перестала быть обещанием и становилась настоящей жизнью. В розариях леди Ашборн распускались первые бутоны, тонкие, туго свернутые, как пальцы девочки, не привыкшей доверять миру. Старый садовник мистер Эммет ворчал над рассадой, его жена сушила травы на кухонном окне, а в старом саду, куда вели потайные ступени западного крыла, сирень уже наполняла воздух терпкой, чуть пьяной сладостью. Дом, казалось, дышал мягче.

Даже камины топили теперь реже, и в коридорах стоял уже не зимний дух, а весенний запах открытых окон и старого дерева, прогретого наконец солнцем.

В эти дни я часто уходила в западное крыло и подолгу задумчиво бродила по пустым залам и галереям, заглядывая в мутные окна, за которыми цвел весенний сад. К пяти часам я возвращалась в гостиную, где всех уже ждал чай.

Войдя, я увидела, что перед Кэти лежала подарочная коробка, которую девочка уже открыла, над ней, сладко улыбаясь, ворковала Эми Дженкинс:

- О, мисс Кэти, очень надеюсь, что эти шелковые ленты понравятся вам, - щебетала она, - я так волнуюсь. Я сама выбирала их. Эти оттенки так подойдут вашим голубым глазам.

- О, не волнуйтесь, милочка, - улыбалась леди Ашборн, - уверена, мисс Кэти очень довольна подарком, не так ли юная мисс?

Она остановила строгий взгляд на девочке. И та, чуть краснея, проговорила:

- Да, мисс Дженкинс, мне очень понравился ваш подарок. Благодарю.

В глазах Эми отразилось удовольствие от победы. В последнее время не проходило и дня, чтобы она не дарила Кэти какие-нибудь приятные мелочи. В ход шли ленты, цветные карандаши, новая книжка с картинками, бархатная подушечка для кресла в детской, обещание показать семейный альбом, если мисс Кэти будет хорошо себя вести, а однажды даже крошечный фарфоровый наперсток с нарисованной розой, совершенно бесполезный и потому необычайно привлекательный для ребенка.

Все эти подарки Эми дарила исключительно за чаем и исключительно в присутствии леди Ашборн. В этом и заключалась вся изощренность ее натуры. После нашей стычки она стала еще аккуратнее и еще опаснее.

Эми никогда не позволяла себе ничего, что можно было бы прямо назвать грубостью. Напротив, она сделалась почти неизменно любезна со мной, с той безупречной, сладковатой любезностью, которая похожа на тонкую перчатку, скрывающую острые ногти.

При леди Ашборн она стала появляться еще чаще.

То читала ей вслух, мягко и проникновенно, с тем особенным мурлыкающим тоном, которым некоторые женщины умеют услаждать старость; то собственноручно приносила плед, то выбирала для нее цветы в гостиную, то с заботливым видом напоминала миссис Уолтон о настойках, порошках, мазях, письмах и визитах. При этом она неизменно умудрялась вставить между делом что-нибудь невинное, но достаточно колкое, чтобы обозначить мою неловкость, мою чужеродность, мою неуместность в этом доме.

— Бедная мисс Симоне все еще не привыкла к нашим порядкам, миледи, — говорила она с мягкой улыбкой. – Не знаю, насколько это хорошо отразиться на мисс Кэти.

Или:

— Мисс Симоне, конечно, так старается понравиться Кэти. Иногда, быть может, даже слишком старается.