Лотос Серебристый

Я хотела спросить про него. Про Даниэля. Про то, что будет, если мятежников слишком много.

Но одного взгляда на его лицо хватило, чтобы понять: сейчас он уже не отец, а хозяин осажденной земли, и для нежности в нем не осталось места.

Джия дрожала всем телом.

Рой взял ее руку и поднес к губам.

— Я найду вас, — сказал он очень тихо.

Она не ответила, только кивнула, и в этом кивке было столько страха и любви, что у меня защемило в груди.

Бонг уже звал нас к черному ходу.

— Скорее, чаонинг! Скорее!

Пея схватила меня и стала уводить, лишь в последнюю секунду я обернулась через плечо и взглянула на Эдварда. Он сосредоточенно проверял свой револьвер, но, почувствовав мой взгляд, поднял глаза. В их серой глубине читались решимость и уверенность, а еще азарт. Эдвард Фейн выходил на охоту. Мне хотелось что-то крикнуть ему, что-то сказать, но где-то снова прогремел выстрел. И мы с сестрой и слугами бросились прочь.

Черный ход вывел нас не к автомобилям, а к грубой телеге.

Я остановилась.

— Мы поедем на этом?

Бонг уже забирался на козлы.

— Машины слишком заметны, чаонинг. И шумные. А эту дорогу знает только лес.

Пея и Парамита помогли Джии забраться внутрь. Я последовала за ней. Бонг набросил сверху тяжелый грубый полог, пахнущий пылью, мешковиной и старым сеном.

— Ложитесь ниже, — приказал он. — Не высовываться.

Телега дернулась.

Мул рванул вперед по узкой, почти невидимой в темноте дороге.

Из-под полога я успела увидеть только последние вспышки огня над рекой.

Баржи отца горели, как огромные факелы, а где-то там, между дымом, водой и выстрелами, остались все мужчины нашей семьи.

И Эдвард тоже.

Мы ехали через лес.

Полог душил. Воздух под ним быстро стал горячим, тяжелым, трудно дышащим. От волос Пеи и Парамиты шел запах масел, жасмина и дыма. Джия прижалась ко мне так крепко, будто надеялась слиться со мной в одно существо, которому не будет так страшно.

Снаружи телега скрипела, ветви били по бортам, где-то кричали ночные птицы. Лес дышал рядом: огромный, черный, живой. Иногда мне казалось, что он не просто стоит вокруг нас, а идет следом, заглядывает под полог, слушает наше дыхание.

— Надеюсь, у Бонга есть револьвер, — прошептала я, не выдержав.

Джия тут же вцепилась в мое запястье.

— Киара, замолчи.

— Я просто…

— Замолчи, прошу тебя.

Я послушалась.

Через несколько минут телега остановилась.

Мы все замерли.

Снаружи послышался голос Бонга, потом хлопок хлыста, потом шуршание чего-то тяжелого по земле.

— Что там? — еле слышно спросила Парамита.

— Варан, — ответил Бонг так буднично, будто речь шла о кошке на дороге. — Прочь, проклятый.

Телега снова тронулась.

Только теперь я поняла, как глубоко мы уже в лесу. Здесь не было ни одного знакомого звука дома, ни запаха реки, ни света. Только земля, деревья, черная тьма и наши сбившиеся дыхания.

Когда Бонг наконец остановил мула, мне показалось, что прошла целая вечность.

— Приехали.

Мы выбрались наружу.

Перед нами стояла низкая хижина, крытая соломой и травой. Из дверей навстречу вышла лаоска с бумажным фонарем на длинной палке. Свет от него дрожал на ее лице, на траве, на наших перепачканных подолах.

— Проходите, чаонинг, — сказала она, кланяясь.

Я оглянулась в сторону леса.

Там было темно.

Слишком темно.

И только тогда, уже стоя у порога чужой бедной хижины, я по-настоящему поняла: этой ночью прежний мир действительно кончился.

Глава 17. Ночь у подножия холма

Казалось, эта ночь никогда не закончится.

Хижина, в которую нас привели, была совсем маленькой — низкий потолок, глиняный пол, запах дыма, сухой травы и молока, тонкие стены, пропускавшие каждый шорох снаружи. В одном углу стояла масляная лампа, в другом — подстилки из тростника, старый сундук и деревянная миска с зерном. Все здесь было таким бедным, таким простым, что сначала мне казалось почти невозможным, что в этом пространстве может поместиться человеческая жизнь.

А потом я вспомнила рабочие линии.

И поняла, что именно так и живет большая часть той страны, где я родилась.

Мы с Джией стояли на коленях.

Она шептала молитву Деве Марии, быстро перебирая четки дрожащими пальцами, я — почти машинально повторяла за Пеей знакомые с детства буддийские слова. Парамита тоже молилась. Наши голоса смешивались, путались, ломались и снова поднимались — четыре женских шепота в полутьме, как будто если мы не будем говорить с небом, оно вовсе забудет о нас.

Через маленькое оконце, затянутое грубой тканью, луна заглядывала в хижину так ясно, словно и она решила не спать этой ночью.

Снаружи не спали тоже.

Кривоногий Бонг, несколько мужчин деревни и еще двое молодых работников с нашей плантации заняли позицию у края леса, на той самой дорожке, по которой нас сюда привезли. У них почти не было оружия — вилы, мотыги, палки, хлыст. Но в ту минуту и это казалось чем-то утешительным: пока мужчины стоят там, между нами и лесом, опасность еще не вошла в дом окончательно.

Время тянулось невыносимо медленно.

Иногда со стороны леса доносился щелчок ветки, и все мы вздрагивали. Иногда кто-то из мужчин кашлял. Иногда слышался полузадушенный шепот, в котором мелькали слова про тонкинских стрелков, про гарнизон, про перебитых французских офицеров, про то, что бунтовщики успели захватить форму и оружие.

Я сидела прямо, но меня то и дело клонило в сторону от усталости. Голова еще болела после удара в реке. Плечи ломило. Глаза жгло от дыма лампы и от слез, которые я упрямо не хотела больше показывать даже Джии.

— Что теперь будет? — прошептала сестра, поднимая на меня огромные, испуганные глаза. — Как же папа? Как Рой?

Я прижала ее голову к своему плечу.

— Они справятся.

— А если нет?

На этот вопрос у меня не было ответа.

Я только гладила ее по волосам и старалась дышать ровно — не потому, что была спокойна, а потому, что если позволю страху вырваться наружу, он накроет нас обеих с головой.

В хижину вошла хозяйка.

Низенькая лаоска лет пятидесяти сгорбилась от привычки жить в бедности и труде, но двигалась мягко, почти бесшумно. В руках она несла глиняный кувшин.

— Чаонинг, — сказала она, кланяясь, — выпейте свежего козьего молока. Вам нужны силы.

Но даже от одного запаха еды мне стало дурно.

Джия тоже только покачала головой.

Хозяйка не настаивала. Она поставила кувшин на круглый низкий столик и уже собиралась уходить, когда вдруг из темного угла хижины по полу скользнула блестящая черная тень.

Я сначала не поняла, что вижу.

Потом поняла.

И завопила бы, если бы Джия не успела вскрикнуть первой.

— Господи! Крайт!

Мы обе вжались друг в друга.

Парамита и Пея, к моему изумлению, остались куда спокойнее.

— Тише, чаонинг, — сказала Пея с тем ласковым терпением, каким утешают детей. — Это домашняя змея.

— Домашняя… что? — едва выговорила Джия.

Хозяйка хижины, ничуть не смущаясь, подошла к низкой миске в углу и налила туда молока. Черно-серебристый крайт подполз к ней, свернулся кольцом и опустил голову к миске.

— Наги, — с гордостью сказала хозяйка на диалекте. — Она живет у нас давно. Ловит мышей и отпугивает других змей. Однажды спасла моего сына от кобры.

— По-моему, — шепнула Джия мне на ухо, — я хочу обратно в дом, под выстрелы.

Несмотря ни на что, я едва не рассмеялась.

Пожалуй, именно это нас и спасало в ту ночь, что даже в ужасе мы с ней оставались сестрами и все еще могли на короткий миг разделить страх пополам.

Когда хозяйка ушла, Наги послушно уползла следом.

Мы снова опустились на колени.

Но молиться после этого я уже не могла по-настоящему. Мысли метались. Я прислушивалась к каждому шороху, к каждому оклику мужчин за стенами, к каждому движению леса. Несколько раз мне казалось, что я задремала, но это были не сны, а короткие провалы, те страшные провалы, когда уставший разум на миг отключается, а тело все равно продолжает бояться.

Рассвет пришел медленно.

Сначала потускнела луна. Потом за тонкой стеной хижины птицы начали подавать первые голоса. Потом в воздухе появилась та почти неуловимая свежесть, которая живет только в нескольких минутах до солнца.

И именно тогда снаружи раздался крик:

— Идут! Идут сюда!

Мы все одновременно вскочили.

Я бросилась к окну и распахнула ставню.

В лесном просвете, там, где тропа спускалась к деревне, уже двигались всадники.

В золотистом свете раннего утра на их мундирах блестели пуговицы. Я различила очертания фуражек, ремней, высокий строй лошадей.

Французские офицеры.

— Это они! — выдохнула Джия и, не помня себя, схватила меня за руку. — Это они, Киара!

Пея прижала ладони к груди.

Парамита впервые за всю ночь даже улыбнулась.

А Кривоногий Бонг, стоявший у края тропы, вдруг побледнел так резко, что я увидела это даже отсюда.

Он шагнул назад и заорал во весь голос:

— Назад! Назад! Это не французы! Это аннамцы!

Я замерла.

Всадники уже выехали из тени.

И тогда стало видно: мундиры — французские, лица — нет.

Слишком смуглые. Слишком широкоскулые. Слишком чужие.

— Джи! — закричала я. — Стой!

Но было поздно.

Сестра уже бросилась вперед — навстречу тем, кого считала спасением.

Я кинулась за ней.

Все произошло в одну страшную, рваную минуту.

Аннамцы взяли нас в кольцо раньше, чем мы успели отступить. Несколько ружей сразу уставились нам в грудь. Лошади били копытами землю. Голоса мужчин в деревне сорвались в крик.

Пея и Парамита побежали к нам, но выстрел ударил у самых их ног, и обе рухнули на землю.

Я вцепилась в руку Джии так крепко, что потом на наших пальцах остались следы.

Вперед выехал молодой мужчина со шрамом на щеке.

Он сидел в седле спокойно, почти величаво. Лицо его казалось вырезанным из темного дерева — жесткое, неподвижное, с узкими глазами, в которых не было ничего человечески мягкого.

Он заговорил на вьетнамском громко, чеканно, так, чтобы слышали все:

— Жители деревни! Больше не будет французского Индокитая! Наступает день, когда земля очистится от господ и предателей!

Позади него повстанцы загудели, поддерживая речь короткими выкриками.

— Встаньте на нашу сторону, — продолжал он. — Сражайтесь за свою землю. За Лаос без хозяев.

Он замолчал и обвел взглядом оцепеневшую толпу.

Никто не ответил.

Тишина после его слов была страшнее всякого крика.

Потом вперед вышел Бонг.

С хлыстом в руке, хромой, приземистый, но вдруг показавшийся мне выше всех этих вооруженных людей вместе взятых.

— Вы не свободу несете, — крикнул он на ломаном вьетнамском, — а кровь и пепел. Вы аннамцы, а не хозяева Лаоса. Отпустите чаонинг, или ваши шкуры сгниют в этом лесу!

Командир со шрамом даже не изменился в лице.

— Ты раб, — сказал он. — И рабом умрешь.

Бонг зарычал — иначе я не могу назвать этот звук — и бросился вперед.

Его хлыст свистнул в воздухе и ударил одного из всадников по лицу прежде, чем тот успел вскинуть ружье.

Это было как спущенный курок.

Вся деревня взорвалась движением.

Мужчины ринулись на лошадей, на ноги, на людей. Копья, мотыги, вилы, палки, крики, кровь, ржание — все смешалось. Выстрелы ударили почти сразу.

— Джи, бежим! — закричала я.

Она смотрела на меня расширенными от ужаса глазами, но кивнула.

Мы пригнулись за крупом рыжей лошади и бросились в сторону леса.

За спиной стреляли.

Кто-то упал.

Кто-то кричал по-лаосски. Кто-то по-вьетнамски. Лошадь завизжала почти по-человечески.

Я обернулась только раз и увидела Бонга. Он лежал на земле, все еще сжимая хлыст.

Мы с Джией бежали до тех пор, пока звуки битвы не стали глухими, далекими, нереальными.

Лес сомкнулся за нами.

Корни цепляли ноги. Лианы били по лицу. Влажный воздух обжигал легкие.

Наконец Джия споткнулась и упала.

— Я больше не могу, — прошептала она.

Я бросилась к ней, опускаясь рядом на колени.

Лицо ее было серым, волосы растрепались, подол платья весь был в грязи и разодран. Она пыталась подняться, но ноги подкашивались.

— Еще немного, Джи. Прошу тебя.

— Нет…

Я огляделась.

Свет под густыми кронами едва пробивался. Лес был сумрачен, как подземелье. Ветки и стволы переплелись над головой в черную зеленую крышу.

И вдруг я услышала воду.

— Слышишь? — спросила я.

Джия сначала не поняла.

Потом кивнула.

— Ручей?

— Или больше.

Я заставила ее подняться, обхватив рукой за талию.

— Нам нужна вода. Иначе мы не уйдем далеко.

Мы ковыляли почти вслепую, пока шум не стал громче.

Через несколько минут лес расступился, и перед нами открылся водопад.

Серебристый поток падал по темному камню в небольшую чашу, над которой уже поднималась радуга. Вокруг росли сандаловые деревья, лианы, папоротники, а на ветках визжали красноносые макаки, в панике удирая при нашем появлении.

— Вода, — выдохнула Джия.

Я помогла ей опуститься на колени.

Мы пили, умывались, зачерпывали воду ладонями, и впервые с начала ночи я почувствовала, что в теле снова остается хоть капля силы.

Но радость длилась недолго.

— Что теперь? — прошептала Джия, прижимая мокрые ладони к лицу. — Что нам теперь делать?

Я не успела ответить.

В лесу снова что-то треснуло.

Мы обе замерли.

— Это они, — выдохнула Джия.

— Или кто-то свой.

— Не ходи, — сразу сказала она, когда я поднялась.

— Я должна посмотреть.

— Нет.

Она схватила меня за платье с такой силой, будто надеялась удержать одной только паникой.

— Если это аннамцы, — сказала я, стараясь говорить спокойно, — ты побежишь к холму. Там плантация месье Дюпона. Ты попросишь помощи.

— Нет, Киара!

Но я уже высвобождала руку.

Сердце стучало так, что казалось, его слышно в самом лесу.

Я подняла тяжелую палку с земли — жалкое оружие, но хоть что-то — и медленно пошла между деревьями на шум.

Шаг. Еще шаг.

И тут сквозь стволы мелькнуло что-то черное.

Мундир.

Я уже почти приготовилась бежать, когда щелкнул курок.

— Выходи, аннамская мразь, — произнес по-английски голос с резким акцентом.

Мир встал на место мгновенно.

Я уронила палку.

— Эдвард?

Тишина длилась одно короткое мгновение.

Потом из-за деревьев шагнул он.

С ружьем в руках, в черном офицерском мундире, весь в пыли, поту и порохе.

Его лицо изменилось, едва он увидел меня.

— Киара!

Не помня себя, бросилась к нему, и тут же оказалась в крепких объятиях.

Сердце вот-вот разорвется от переполнившей его муки и невыносимого счастья.

— Я нашел тебя, — выдохнул он, прижимаясь щекой к моим волосам. — Господи, я нашел тебя.

Я вдруг поняла, что плачу.

— Я хочу домой, — повторяла я глупо, беспомощно, уткнувшись в его грудь. — Я так хочу домой…

— Все хорошо, — сказал он. — Все уже хорошо. Я выведу тебя отсюда.

Я отстранилась первой.

— Джия. Она там, у водопада.

Он коротко кивнул.

— Идем.

Он взял мою руку, и от этого простого прикосновения мне стало легче почти физически. Мы пошли к просвету среди деревьев, туда, где ждала Джия.

Но на полпути Эдвард вдруг замер.

Рука его мгновенно сжалась сильнее.

Лицо стало жестким.

Он поднял ружье.

— Киара, зайди за меня.

Я не успела даже спросить почему.

Из-за стволов уже мелькало движение.

— Беги! — рявкнул он.

И в ту же секунду лес разорвали выстрелы.

Глава 18. Водопад в чёрном лесу

Я не побежала.

Точнее сделала шаг, другой, и тут же обернулась.

Эдвард стоял на одном колене, уже стреляя. Выстрелы грохотали в тесном пространстве леса так, будто весь воздух вокруг рвался на части. Из-за белесых стволов деревьев мелькали тени — аннамцы в захваченной французской форме, быстрые, резкие, с ружьями наготове. Их оказалось больше, чем я успела сосчитать с первого взгляда.

— Нет! — закричала я. — Эдвард!

Я видела, как один из них обходит справа.

Видела, как другой пригибается к земле.

Видела, как Эдвард, выстрелив, мгновенно бросает взгляд в мою сторону, чтобы убедиться — я отошла.

Но я не отошла. Не смогла.

Мне казалось невыносимым оставить его там одного, в этом черном лесу, среди чужих ружей и мокрой листвы.

Я бросилась обратно к нему.

И это было последним, что я помнила ясно.

Крик. Грубые руки. Резкий удар по голове. И темнота.

Когда сознание вернулось, первым, что я увидела, была огромная каменная морда обезьяны.

Она нависала надо мной из сумрака, заросшая мхом, влажными лианами и столетней тенью. Глаза, вырезанные в сером камне, казались живыми в этой полутьме. Несколько мгновений я вообще не понимала, где нахожусь. Голова гудела, как после падения в колодец, тело ныло, а горло сжимала такая сухость, что хотелось лишь одного — воды.

Я попыталась подняться.

Не смогла.

Тогда я поняла: меня держит не слабость. Веревки.

Руки были привязаны к тяжелым каменным подлокотникам. Ноги к основанию кресла. И лишь теперь, с трудом преодолевая дурноту, я осознала, что сижу не просто на камне, а на чем-то вроде древнего трона — высоком, грубо вырезанном из той же серой породы, что и обезьянья голова напротив.

Я резко дернулась.

Кожа на запястьях сразу отозвалась болью.

Веревки были натянуты крепко и туго, врезаясь так, будто каждый мой вдох затягивал их еще сильнее.

Я огляделась.

Это был храм.

Древний, полуразрушенный, огромный.

Ряды массивных колонн уходили далеко вперед, в сумрак, а вверх тянулись остатки сводов, изломанных временем и корнями деревьев. В крыше зиял провал, и сквозь него в центр зала падал косой солнечный столб. В этом свете кружили пестрые бабочки, пыль, тонкие листья и золотистые мотыльки. Всё вокруг пахло влажным камнем, гниющей листвой, жаром джунглей и каким-то старым, застоявшимся духом забвения.

Храм короля Обезьян, подумала я внезапно.

Одна из тех страшных сказок, что рассказывала Пея, когда мы были детьми.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод.

В тени между колоннами кто-то пошевелился.

Из полумрака вышел мужчина.

Тот самый, со шрамом на щеке.

Лидер аннамцев.

Сейчас, при дневном свете, он выглядел еще страшнее: сухой, хищный, почти неподвижный в каждом движении, как если бы вся его жизнь давно уже превратилась в одну лишь натянутую пружину мести. На нем все еще была форма французского офицера, сидевшая на его теле чуждо и почти кощунственно. На щеке темнел старый рубец, один глаз щурился чуть сильнее другого, а лицо было усеяно мелкими следами давней оспы.

Он остановился передо мной.

И, к моему удивлению, картинно опустился на одно колено, воздавая древний чин, которым чествовали императоров и правителей Лаоса и Сиама.

— Приветствую богиню, — произнес он с кривой ухмылкой. — Великий король Обезьян, должно быть, был бы счастлив видеть столь прекрасную жертву на своем троне.

Я уставилась на него, пытаясь понять, с кем говорю — с фанатиком, сумасшедшим или просто с человеком, который так давно живет в крови и ненависти, что перестал отличать их от веры.

— Где Эдвард? — спросила я хрипло.

Он медленно поднялся.

— Ваш англичанин? — переспросил он. — Скоро придет.

— Что ты сделал с ним?

— Еще ничего окончательного.

Улыбка его стала шире.

— Но, думаю, вам понравится, как он будет смотреться у ваших ног.

Меня затошнило.

— Ты сумасшедший.

Он подошел ближе.

Слишком близко.

Я почувствовала запах рисовой водки, пота и крови.

— Нет, принцесса, — сказал он. — Просто некоторые люди слишком долго ждали своей очереди говорить с вами и вашими господами на равных. Знаешь, откуда этот шрам, принцесса? - страшная гримаса ненависти исказила его лицо, - его мне подарил мой хозяин, когда я хотел спасти свою сестру от его грязных посягательств, я хотел собственными руками вырвать все, что болталось у него между ног. Но мне не дали этого сделать, вместо этого, меня раздели, подвесили к дереву и били четыре дня, не давая ни еды, ни капли воды. Моя маленькая сестренка, моя Лало, умерла на моих руках. И тогда я поклялся, что мне не будет покоя, пока я не выгоню последнего француза из нашей страны, я буду убивать их пока дышу, принцесса.

— Я не твоя принцесса.

Он ухмыльнулся.

— Это мы еще обсудим.

Он вдруг резко схватил меня за подбородок, заставляя поднять лицо к свету.

Я попыталась вырваться, но пальцы его были, как стальные когти.

— Кто была твоя мать?

Я задохнулась от боли.

— Отпусти.

— Кто?

Я молчала секунду слишком долго, и он сильнее сжал пальцы.

— Индианка, — выдохнула я наконец. — Ее звали Кашви Басади.

Он замер.

Позади него, у самых колонн, переглянулись двое его людей.

— Вот как, — тихо произнес он. — Значит, ты не просто чаонинг. Ты раджкумари.

Он отпустил мое лицо, но теперь в его взгляде появился новый, почти жадный интерес.

— Тем любопытнее, — сказал он, — что такая высокородная дочь Востока предпочла грязного англичанина.

Я промолчала.

— Он пришел на землю твоей матери как хозяин, — продолжал он. — Его народ грабит, жжет, унижает, берет, что хочет. Чем он лучше тех французов, которых ты кормишь и поишь в своем доме?

Я смотрела только вперед.

Если бы Эдвард был жив, он пришел бы.

Если бы только он был жив…

— Молчишь? — Он усмехнулся. — Хорошо. Молчание иногда бывает красноречивее глупых ответов.

Он отошел и сделал знак своим людям.

— Приведите англичанина.

Сердце мое замерло.

Несколько человек исчезли в темном проходе между колоннами. Я не могла ни пошевелиться, ни закричать, ни даже толком вздохнуть. Все внутри стянулось в одну точку ужаса.

Когда они вернулись, я сначала увидела только сапоги и руки.

Потом его.

Эдвард.

Его вели сразу пятеро.

Без пиджака, с разорванной рубашкой, залитой кровью и грязью. Руки были связаны за спиной. Волосы спутались. Одна скула была рассечена, и темная полоса крови уже успела засохнуть на шее. Он прихрамывал, но шел прямо, не давая им повесить себя на веревках, как пленного зверя.

Я не дышу, я едва жива. Бросаюсь к нему, раздирая и так раненые запястья еще сильнее. Нет боли, не чувствую ничего. Его подводят к ступеням и рывком ставят на колени передо мной.

— Воздай почести богине, - хохотал Сан Хун, - сегодня она примет твою жертву.

Эдвард поднимает глаза, наши взгляды пересекаются, его губ касается улыбка, и тут же по моему телу бежит дрожь.

— Я счастлив преклонить колени перед божеством, - то ли шутит, то ли в серьез говорит он, столько энергии и силы исходит от него, несмотря на раны и связанные руки, а в глазах застыл смех, словно ему все равно, словно он и в самом деле пришел в древний храм, чтобы помолиться богине.

— Эдвард! — вырывается у меня, и слезы обжигают глаза.

Сан Хун расхохотался.

— Как трогательно. Англичанин и принцесса.

Он наклонился ко мне снова.

— Сегодня этот храм увидит старый обряд в новом виде.

Я смотрела только на Эдварда.

В его глазах было слишком много всего сразу: боль, усталость, ярость, тревога за меня, и та страшная, напряженная собранность, которая бывает у человека, уже начавшего искать единственный выход.

Сан Хун вынул нож.

Не древний ритуальный клинок, конечно, а офицерский кортик, который вполне мог быть снят с убитого француза.

Но в его руке даже эта вещь вдруг стала частью чего-то древнего, грязного, суеверного и страшного.

— Не смей, — сказала я.

Голос мой прозвучал хрипло и тонко.

Он не обратил внимания.

— Сегодня, — произнес он громче, так, чтобы слышали все его люди, — кровь захватчика прольется у ног богини. И древний храм вспомнит, что такое жертва.

Аннамцы загудели в полутьме.

Я поняла: если сейчас ничего не сделать, он и вправду попытается убить Эдварда здесь, на моих глазах, превратив все в безумный символ своей войны.

— Подожди! — резко бросила я.

Он остановился.

Пауза была маленькой, но мне нужно было выиграть хоть миг.

— Зачем тебе его кровь? — быстро сказала я. — Если тебе нужны люди, оружие, деньги, мы можем дать тебе больше, чем одна жертва.

Сан Хун медленно повернул ко мне голову.

— Деньги? — переспросил он.

— Мой отец богат. Этот англичанин тоже. Если тебе нужна армия, ты не соберешь ее на крови одного пленника.

Он смотрел на меня чуть внимательнее.