Лотос Серебристый

Не дожидаясь, пока Рахул попытается меня удержать, я вышла из машины и раскрыла зонтик.

Солнце в городе и вправду жгло жестче, чем на плантациях.

— Офицер, что произошло? — спросила я у молодого патрульного, приблизившись.

Он коснулся козырька.

— Ничего опасного, мадемуазель. Идет конвой. Задержка не больше четверти часа. Прошу оставаться в автомобиле.

Но, разумеется, никто уже не собирался смиренно ждать.

Рядом со мной плотный усатый француз размахивал платком и возмущался так, будто ему лично объявили войну.

— У меня сделка в банке! — кричал он. — Вы вообще понимаете, что такое сделки? Что такое деньги?

Офицер сделал вид, что не слышит.

Часть пассажиров ругалась, часть вернулась в машины, а я осталась стоять — не только из упрямства, но и из любопытства.

Мне хотелось увидеть, кого вели под охраной.

Сначала показались всадники. Потом связанные люди.

Лаосцы. Вьетнамцы. Человек пятнадцать, не меньше.

Их лица были разбиты, одежда в крови и пыли, руки стянуты за спиной. Большинство смотрело в землю. Только один, молодой, с перебинтованной головой, шел прямо, даже чуть задрав подбородок, и в его глазах горело такое отчаянное, острое упрямство, что у меня невольно пробежал холод по спине.

— Кто это? — тихо спросила я.

— Мятежники, готовили покушение на короля Сисиванг Вонга, - вдруг произнес голос надо мной.

Оборачиваюсь и вижу знакомое лицо. Крупный нос с горбинкой, блестящие черные глаза и пышные усы над губой.

Передо мной стоял Махавир Абусария. Он был одет в безупречно белый шервани и белую чалму с брошью. Старый друг нашей семьи. Давным-давно, еще при жизни матери, он часто бывал у нас, играл с нами в крикет и всегда привозил засахаренные фрукты из Индии.

— Месье Абусария, — воскликнула я. — Как поживаете?

Он сложил ладони.

— Мадемуазель Киара. Я как раз направлялся к вам домой поговорить с вашей сестрой.

— Джия не дома. Она вернется только к вечеру.

На лице его мелькнуло колебание.

— Тогда, быть может, я могу поговорить с вами?

Меня это удивило. Дела он обычно обсуждал с отцом.

— Разумеется.

Он взглянул на поток людей и машин, потом указал тростью на французское кафе через дорогу.

— Думаю, нам будет удобнее там.

Мне ужасно не хотелось терять время. Я должна была ехать к Эдварду. Но Махавир смотрел так серьезно, что отказаться было невозможно.

Через несколько минут мы уже сидели за столиком у открытого окна, выходящего во внутренний дворик с голубями и тенистыми деревьями.

Официант принес лимонад со льдом и бламанже, которое месье Абусария, по его словам, одобрял даже как уроженец Индии.

Но аппетита у меня не было.

Он не стал тянуть долго.

— Знаете ли вы о наследстве вашей матери?

Я едва не уронила стакан.

— О каком наследстве?

— Госпожа Кашви незадолго до смерти поручила мне управление некоторыми средствами, — сказал он. — Каждому из своих детей она оставила равную долю.

Сердце у меня дрогнуло.

— Сколько?

Он ответил спокойно:

— Около восьмисот тысяч пиастров каждому.

На мгновение мир стал неподвижным.

Восемьсот тысяч.

Для меня. Для Джии.

Это означало не просто деньги. Это означало возможность выбрать. Уехать. Не зависеть от милости отца.

— Почему… — прошептала я. — Почему мы ничего не знали?

— Ваш брат знал, — ответил Махавир. — И получил свою часть, став совершеннолетним.

Я застыла.

— Даниэль получил?

— Да. И, насколько мне известно, успел растратить почти всё еще в Англии.

Конечно.

От этой мысли мне стало почти физически дурно.

— А мы с Джией?

Махавир медленно сложил руки.

— Для вас обеих госпожа Кашви оставила условие.

— Какое?

В этот момент нам подали десерт, и мне показалось это почти издевательством. Весь мир вокруг почему-то продолжал жить обычной жизнью, пока моя собственная, возможно, только что треснула.

— Брак, — сказал он.

— Что?

— Вы и мисс Джия можете получить эти деньги только после заключения брака. Госпожа Кашви хотела, чтобы это стало вашим приданым и вашей защитой.

Я опустила глаза.

Конечно.

Для брата — свобода. Для дочерей — деньги, запертые внутри брака.

Мать, наверное, считала, что этим спасает нас. По законам ее времени, возможно, так и было. Но в эту минуту мне хотелось плакать от бессилия.

— Джия знает? — спросила я.

— Нет. Я хотел сказать ей сегодня.

— А теперь?

— Теперь я должен уехать, — ответил он. — Через два дня мой пароход отплывает в Калькутту. В Индокитае становится всё менее спокойно. И финансовые дела в мире тоже внушают мне мало надежды.

Он вынул из кожаного портфеля черную папку и положил ее передо мной.

— Здесь документы на вашу долю и долю вашей сестры. Деньги можно будет получить в любом британском банке после предъявления свидетельства о браке.

Я положила ладонь на папку.

Она вдруг показалась тяжелее золота.

— Вы не хотите отдавать это отцу, — сказала я медленно.

Махавир посмотрел мне прямо в глаза.

— Нет.

Мы оба прекрасно понимали почему.

Когда он уехал, я еще некоторое время стояла на улице, прижимая папку к груди, как нечто одновременно спасительное и страшное.

У меня появилось оружие.

Но воспользоваться им я могла только через брак.

И я уже знала, что пойду с этим к Эдварду.

Глава 14. Фиктивный брак

Я все-таки опоздала.

Когда автомобиль остановился у ворот конного клуба, в воздухе уже стоял тот особый вечерний запах, который приходит после долгого жаркого дня: пыль, нагретая земля, конский пот, влажная трава и чуть уловимый дым от кухни. На дорожках клубной территории почти не осталось народу. Несколько конюхов вели лошадей к стойлам, кто-то из слуг сгребал скамьи под навесом, а на дальней аллее я заметила только двух молодых офицеров, лениво споривших о чем-то с сигарами в руках.

Эдварда здесь не было.

Мне не пришлось даже спрашивать? я поняла это сразу, с той бессмысленной ясностью, с какой иногда понимаешь плохую новость еще до того, как она произнесена вслух.

Но едва я поднялась на веранду клуба, как навстречу мне вышел Мишель Клер.

Француз был без формы, в светлом костюме, чуть растрепанный, такой же живой и солнечный, каким показался мне у поля после матча. При виде меня он просиял? и в ту же секунду я поняла, что сейчас потеряю еще драгоценные минуты.

— Мадемуазель Марэ! — воскликнул он. — Так это и правда вы. Я уж решил, что мне померещилось.

— Месье Клер, — улыбнулась я, стараясь скрыть нетерпение. — Как поживаете?

Он сразу посерьезнел.

— Лучше, чем вы, надеюсь. После того, что случилось на реке, я много думал о вас. Мне до сих пор страшно вспоминать тот момент.

Он говорил искренне, и от этого становилось еще неудобнее торопить его.

— Со мной все хорошо, благодарю.

— Тогда вы должны позволить мне загладить свою вину, — заявил он с тем пылом, который, вероятно, помогал ему и на поле, и в жизни. — Я давно мечтаю показать вам окрестности столицы верхом. В предгорьях сейчас прекрасная погода. Если вы согласитесь, я устрою вам лучшую прогулку во всем Лаосе.

Я невольно улыбнулась.

— Вы весьма настойчивы, месье Клер.

— Только там, где есть надежда быть счастливым.

О, если бы у меня было время на легкий светский флирт.

— Я подумаю об этом, — сказала я. — Обещаю.

Он смотрел на меня еще секунду, словно стараясь разгадать, почему я стою здесь не как барышня, приехавшая прогуляться, а как человек, спешащий на невидимую встречу со своей судьбой.

Потом вдруг спросил, и в голосе его уже не было прежней веселости:

— Вы все-таки ищете Фейна?

Я не стала лгать.

— Да.

Мишель опустил взгляд.

— Конечно, — сказал он тихо. — Он ведь спас вас, а не я.

Мне стало мучительно жаль его.

— Вы мне очень нравитесь, месье Клер.

Он поднял голову так быстро, что на миг в глазах у него вспыхнула надежда.

— Правда?

— Правда, — кивнула я. — Но… как человек, с которым мне легко. И который, я уверена, мог бы стать мне добрым другом.

Надежда погасла, но он держался достойно.

Даже улыбнулся.

— Это все равно больше, чем ничего.

Потом, после короткой паузы, добавил:

— Фейн сейчас в английском клубе. На улице Пта. Кажется, играет с адмиралом Уильямсом и сэром Арчибальдом.

— Благодарю вас.

Я уже почти повернулась к выходу, когда он тихо сказал мне вслед:

— Мадемуазель Марэ… будьте с ним осторожны.

Я замерла.

Но не спросила, что именно он имеет в виду.

Потому что сама не раз говорила себе то же самое, и все равно шла туда, где мне грозила опасность.

Через несколько минут мы с Рахулом уже остановились у двухэтажного здания в тяжелом викторианском стиле, над которым висел британский флаг.

От одного только его вида меня пробрала дрожь.

Английский клуб.

Место, куда женщины вроде меня не приходят сами. Место, где мужчины чувствуют себя полными хозяевами мира. Место, где моё появление немедленно сочтут либо глупостью, либо дерзостью, либо, что хуже всего, бесстыдством.

Я поднялась по ступеням и толкнула дверь.

В прохладном, полутемном фойе меня встретил швейцар — крупный англичанин с тяжелой челюстью и таким выражением лица, будто он всю жизнь только и делал, что отсекал от этого дома неподобающих посетителей.

Увидев меня, он опешил.

— Мисс, это закрытый мужской клуб.

— Мне нужен мистер Эдвард Фейн, — сказала я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Он оглядел меня с ног до головы — не грубо, но достаточно долго, чтобы я почти пожалела, что не велела Рахулу развернуть автомобиль еще у ворот.

— Подождите здесь, — произнес он наконец.

Но вместо того, чтобы просто исчезнуть, жестом велел мне идти следом.

Мы прошли по длинному прохладному холлу. Пол был черным, отполированным до зеркального блеска, стены украшали охотничьи гравюры, серебряные светильники и портреты мужчин, которые, вероятно, давно умерли, но по-прежнему смотрели на всех так, словно мир должен был навеки остаться в их распоряжении.

Звуки становились громче по мере того, как мы шли: мужской смех, звон стекла, гул голосов, произносящих только английские слова. Потом мы спустились по короткой лестнице и вышли к круглой зале.

Я остановилась.

В комнате было полно мужчин.

Они сидели за круглыми столами, курили, пили, спорили, смеялись, листали газеты. Белые костюмы, темные жилеты, сигарный дым, запах хорошего табака, виски, кожи и мужского пота — все вместе создавало почти ощутимую стену чужого мира.

Несколько человек тут же посмотрели на меня.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

С детства нам с Джией внушали, что женщина должна быть скромной, не искать мужского общества без нужды, говорить тише, улыбаться реже и никогда не навязываться. И вот теперь я стояла посреди английского мужского клуба, одна, и весь этот мир смотрел на меня с озадаченным любопытством.

Мне захотелось немедленно бежать.

Но было поздно.

Швейцар вернулся ко мне.

— Мистер Фейн играет в отдельной комнате, мисс. Прошу.

Я сжала зонтик так крепко, что костяшки пальцев побелели, и пошла за ним дальше.

Еще один коридор.

Потом еще.

Наконец мы остановились перед высокой резной дверью.

— Подождите здесь.

Он вошел первым.

Дверь приоткрылась, и я успела увидеть край зеленого сукна на столе, темный блеск бутылки, мужские плечи, склоненные над картами, и облако табачного дыма, пахнувшее в лицо.

Я отошла к окну.

За стеклом виднелся небольшой английский сад: аккуратный, сдержанный, почти печальный. Кусты, ровные дорожки, одинокая каменная скамья. Всё слишком правильное. Не такое, как наши сады, где жасмин, вода и пыль всегда чуть нарушают любой порядок.

Я смотрела в стекло и вдруг увидела в его отражении Эдварда.

Он стоял у двери позади меня.

Сердце сразу ударило так сильно, что стало трудно дышать.

Я на мгновение закрыла глаза.

— Мисс Киара.

Я повернулась.

Он был в вечернем костюме, безукоризненно собранный, спокойный, с тем лицом, которое я уже начинала ненавидеть за его непроницаемость. Ни тени потрясения, ни радости, ни хотя бы неудобства.

Только холодная вежливость.

— Чем обязан чести видеть вас здесь?

У меня по спине пробежал ледяной холод.

Вот и всё, подумала я. Вот каким он встречает меня теперь.

— Мне нужно поговорить с вами, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он смотрел несколько долгих секунд.

Потом коротко кивнул.

— Пойдемте.

Мы прошли в библиотеку.

Это была высокая, вытянутая комната с темными стеллажами, доверху заполненными книгами в тяжелых переплетах. Пахло бумагой, кожей, пылью и чем-то сухим, мужским, сдержанным. Здесь было душно. Даже слишком. Я сразу почувствовала, как под платьем начинает выступать испарина.

Эдвард распахнул ставни, впуская внутрь птичий гомон и полосы вечернего воздуха.

Потом достал портсигар, вынул сигарету и закурил.

Я никогда прежде не видела, как он курит.

Это почему-то резануло меня почти болезненно: словно передо мной стоял другой человек, а не тот, кто целовал меня под жакарандой и искал мою туфлю в тростнике.

— Я вас слушаю, мисс Киара, — сказал он, прислоняясь к подоконнику. — О чем вы хотели говорить?

Я молчала.

Все слова, которые казались мне возможными в дороге, теперь вдруг стали невозможны.

Не могла же я просто сказать: Спасите меня. Женитесь на мне.

Глядя на него сейчас, я не была уверена ни в чем, кроме того, что если заговорю от сердца, то он растопчет меня окончательно.

И тогда я выбрала единственное оружие, которое у меня оставалось.

Гордость.

— Я пришла к вам с деловым предложением, мистер Фейн, — сказала я ровно.

Он чуть поднял брови.

— С деловым?

— Да.

Я вынула из сумочки бумаги и сжала их в руке.

— Я знаю, что вы искали инвесторов для покупки оловянных рудников на западе. Я хотела предложить вам триста тысяч пиастров.

Он смотрел на меня так внимательно, что я почти пожалела о своей фразе.

Потом медленно затушил сигарету.

— В этом уже нет нужды, — произнес он. — Средства найдены. Несколько вкладчиков внесли куда большие суммы. Благодарю вас за предложение.

Он повернулся к окну.

Слишком быстро. Слишком ясно давая понять, что разговор окончен.

И это было так оскорбительно, что во мне мгновенно вспыхнуло почти злое отчаяние.

Я пришла к нему. Я переступила через страх, через стыд, через все правила. А он отвечает мне, как вежливый банковский служащий.

— В таком случае прошу простить за беспокойство, — сказала я и направилась к двери.

И в этот миг в комнату через распахнутое окно влетели две майны.

Они неслись, хлопая крыльями и отчаянно перекрикивая друг друга. Одна ударилась в высокую керамическую вазу у самой стены. Ваза качнулась, сорвалась с подставки и разлетелась по полу на десятки голубовато-белых осколков.

Я вскрикнула и отшатнулась.

Эдвард резко обернулся.

Следующие секунды превратились в странную, почти нелепую суматоху. Птицы метались под потолком, бились о стеллажи, сбрасывали с маленьких столиков какие-то безделушки. Эдвард, забыв о своей холодной невозмутимости, хлопал в ладони, пытался загнать их обратно к окну, и это зрелище было таким неожиданным, таким почти мальчишеским, что я, несмотря на собственный ужас, едва не рассмеялась.

Наконец одна майна вспорхнула на карниз и вылетела наружу. Вторая, упрямо сделав еще круг по библиотеке, последовала за ней.

В комнате стало тихо.

На полу белели осколки.

На столе валялись опрокинутые книги, перевернутый бронзовый бюст и рассыпанная колода старых карт.

Эдвард перевел дух и впервые за весь вечер по-настоящему улыбнулся.

— Буйство природы в Азии всякий раз застает меня врасплох, — весело заявил Эдвард, проводя руками по волосам и осматривая устроенный вокруг переполох, глаза его блестели, в миг сошел весь лоск и холодность. — Ни одна воспитанная английская птица не позволила бы себе подобного.

Я, сама не понимая как, улыбнулась в ответ.

— По-моему, ваш король повержен.

Он оглянулся и заметил маленький бюст Георга, закатившийся под стол. Опустился на колени, достал его и водрузил на место с такой торжественностью, что я все-таки тихо рассмеялась.

— Долгих лет жизни королю! - воскликнул он, прикладывая руку к груди, но в глазах играло мальчишеское озорство.

Я склонилась над осколками у своих ног. Так жаль, японская керамика. На голубом небе белели тонкие линии журавлиных крыльев и расцветали ветки сакуры. Я потянулась к осколку, но едва коснулась его - одернула руку - на пальце проступила капелька крови. Эдвард уже был возле меня.

— Не трогайте, — резко сказал он. — В этом климате любая царапина может воспалиться.

Он достал из кармана белый платок и осторожно прижал его к моему пальцу.

Я смотрела на его склоненное лицо, на упавшую на лоб темную прядь, на его пальцы, державшие мою руку слишком бережно для равнодушного мужчины, и чувствовала, как внутри снова все начинает дрожать.

Вот он тот Эдвард, которого я знала. Тот, кто спасал. Тот, кто заботился. Тот, кто целовал меня так, будто умирал от жажды.

Я медленно высвободила руку.

— Благодарю. Но не стоит беспокоиться.

Он выпрямился.

И та живая теплота, вспыхнувшая было в нем после безумных птиц, снова начала уходить под знакомую маску.

Я поняла: если не скажу сейчас, потом уже не смогу.

— Почему вы пришли сегодня, мисс Киара? — спросил он вдруг тише. — Я вижу, что что-то случилось. Так скажите прямо.

Я опустила глаза.

— Отец хочет выдать меня замуж за Джона Картера.

Он не ответил сразу.

Отошел к окну. Очень долго смотрел в сад.

Потом сказал:

— Поэтому вы и заговорили о деньгах? О вложении в рудники?

Я медленно кивнула.

— Это наследство моей матери. Я могу получить часть средств только после брака. Я подумала… если бы вы… если бы мой отец получил другую сумму, а я сама…

Он резко повернулся.

— Вы хотели купить мою помощь?

От этих слов меня будто ударили.

— Нет.

— Разве? — Голос его был негромким, но жестким. — Вы приходите ко мне с предложением денег, чтобы я спас вас от нежеланного брака. Очень в духе семьи Марэ — превращать все в сделку.

У меня перехватило дыхание.

Вот она. Правда. Наконец не прикрытая вежливостью.

— Вы несправедливы, — сказала я едва слышно.

— Возможно.

Он сделал паузу.

— Но жениться на вас я не могу, мисс Киара.

Я подняла на него глаза.

— Почему?

— Потому что в Англии я уже обручен.

Мне показалось, что пол под ногами качнулся сильнее, чем тогда, на реке.

— Обручены?..

— С леди Кингсли. Я должен жениться на ней после возвращения из Индокитая.

Несколько секунд я не могла ни говорить, ни думать.

О великий Будда, отец был прав. Конечно же, отец был прав. Такие люди, как Эдвард Фейн, не влюбляются в девушек вроде меня. Они ищут выгоду, титулы, состояния, правильные союзы.

Все остальное — игра.

И все, что между нами было, внезапно окрасилось новым унижением.

— Тогда, простите, что отняла у вас время.

— Подождите.

Я замерла.

Он смотрел на меня уже иначе. Не мягче, но серьезнее.

— Один выход есть.

— Какой же?

— Фиктивный брак.

Я уставилась на него.

— Что?

— Мы заключим брак на взаимовыгодных условиях. Вы получите свободу от Картера и доступ к наследству матери. После этого, когда вам будет безопасно и удобно, мы разведемся.

Он говорил спокойно, почти деловито.

Словно речь шла о сделке на покупку каучука. Словно это не моя жизнь, не моя честь, не мое сердце сейчас положены на стол между нами.

— Тогда я плачу вам триста тысяч пиастров... — начинаю, но Эдвард в раздражении поднимает руку, останавливая меня.

— О, прошу, не нужно. Я не такое ничтожество, чтобы брать деньги у несчастных дам. Вы останетесь при своем наследстве.

Нервно потираю лоб.

— Вы сказали, что это будет брак на взаимовыгодных условиях. Так в чем же будет состоять ваша выгода, если не деньги?

Он чуть усмехнулся.

— Увести невесту из-под носа Джона Картера — уже достаточная награда.

Эти слова ранили меня даже сильнее, чем признание о невесте.

Значит, вот оно что. Я нужна ему не как женщина. Не как любимая. А как способ ударить его врага.

И все же…

И все же это был единственный путь не стать женой Джона.

— Вы предлагаете мне сделку, — сказала я. — При том, что сами упрекали меня в желании все купить.

— Я предлагаю вам выход.

За дверью нарастал какой-то шум — быстрые шаги, возбужденные голоса. Но я слышала их как сквозь воду.

— Вы согласны, мисс Киара?

Я не успела ответить.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Джон Картер.

Лицо его было перекошено яростью.

Увидев Эдварда, он рванулся вперед и схватил его за жилет.

— Что ты затеял, Фейн?

Я отпрянула.

— Сегодня утром мой человек сообщил, что акции Лао Рейлвейс резко рухнули, — продолжал Джон. — А через несколько минут кто-то начал их скупать через третьих лиц. Какое удивительное совпадение. Не ты ли решил заполучить контрольный пакет?

Эдвард даже не попытался высвободиться.

Он смотрел на него с такой ледяной насмешкой, что мне стало страшно.

— Если твои инвесторы бегут при первом слухе о стачке на заводе, возможно, проблема не во мне, Джон.

— Ты пустил слух, будто у нас проблемы на плавильном заводе!

— Это не слух, а плохо скрываемый факт.

Джон уже занес было руку, чтобы ударить его, но тут увидел меня.

И застыл.

— Киара?

Он перевел взгляд с меня на Эдварда, и в его глазах вспыхнуло нечто почти безумное.

— Что моя невеста делает здесь? — прошипел он.

Невеста.

От этого слова меня затошнило.

Эдвард медленно повернул голову ко мне.

И я увидела, как в его лице что-то решается.

За одну секунду.

Жестоко. Твердо. Без возврата.

Он подошел ко мне, взял мою руку и поцеловал ее.

— Боюсь, ты ошибаешься, Джон, — сказал он негромко. — Мисс Киара Марэ только что согласилась стать моей женой.

Мир замер.

Он поднял на меня глаза.

Смотрел нежно.

Но я уже слишком хорошо знала, что эта нежность всего лишь маска, выбранная для удара.

— Не так ли, дорогая?

Я почувствовала, как внутри поднимается ледяная волна.

Вот она. Цена моей свободы.

Или я соглашусь сейчас. Или вернусь к отцу. К Джону. К браку, которого страшусь сильнее смерти.

Я улыбнулась.

Не знаю, как мне это удалось.

— Совершенно верно, мистер Картер, — сказала я. — Мы с мистером Фейном обручены.

И в этот миг поняла: обратной дороги уже нет.

Глава 15. Предвестник бури

— Ах, ты подонок! — взревел Джон Картер, набрасываясь на Эдварда, но тому ловко удалось увернуться, так что Джон просто повалился на пол.

У него странно блестели глаза, помимо возбуждения в них было еще что—то. И я сразу вспомнила глаза брата — опиумный дурман. По всей видимости, Джон недавно курил опиумную трубку.

Шум драки привлек внимание других посетителей клуба, в библиотеку уже набилось много людей, прибежал и перепуганный швейцар.

— Господа, джентльмены, прошу, успокойтесь, — принялся он тут же увещевать мужчин, умоляющим голосом.

— Сначала я сотру эту ухмылку с твоей физиономии! — орал Джон, вскакивая на ноги. — Решил и бизнес мой выкупить и невесту забрать?

Он снова ринулся на своего соперника, но ему на перерез уже бросился швейцар и набежавшие слуги, которым не без труда удалось остановить разбушевавшегося посетителя.

— Картер, не унижай себя таким поведением, — проговорил один господин с пышными усами, покуривая трубку, — вдобавок, ты даже еще не член клуба "Королева Виктория", потому и находиться тебе здесь не стоит.

Лицо Джона перекосило, остекленевшие глаза страшно сверкали.

— А, сэр Коллинз! — зло усмехнулся он. — Вы, английские аристократы, считаете нас нуворишами, не достойными сидеть с вами за одним карточным столом. Но помяните мое слово, скоро все здесь будет принадлежать мне. Это уже так. Даже тот табак, что набит в твоей трубке, выращен на плантациях моего отца, дорогая одежда, что вы носите, тоже произведена на наших фабриках, и так не только в колониях, но и в самой Англии. Я — это настоящее и будущее Британской Империи, а вы — пережиток старого, словно старушечья шаль, изъеденная молью. Вы еще кичитесь своими титулами, а по факту за душой у вас ни гроша, ничего, кроме глупой спеси и многотысячных долгов. Помяните мое слов, скоро я скуплю все ваши родовые поместья, и тогда вы станете моими арендаторами. Вон спроси у Эда, — он повернулся к Эдварду и махнул в его сторону, — до сих пор не может выкупить свой драгоценный Рассел—Холл Парк. Кстати, Эдвард, я планирую разбить там курятник...