Лотос Серебристый

О вчерашней крови.

О словах, сказанных Эдвардом, и о тех, которые он так и не произнес.

Но именно тогда впереди раздался резкий, чужеродный звук.

Сирена.

Потом еще одна.

Я открыла глаза.

Сначала все лодки будто замерли, не понимая, что происходит. Потом послышались голоса. Мужчины приподнялись, дамы зашевелились под навесами, кто-то в тревоге встал. Я повернулась туда, откуда шел звук.

Вверх по реке, разрезая воду с безумной скоростью, неслась баржа.

За ней — два патрульных катера под французским флагом.

— Что это? — выдохнула я, поднимаясь на ноги.

Мишель тоже вскочил.

— Контрабандисты, — мгновенно ответил он. — По всей видимости, опиум.

Далеко, почти на пределе зрения, на барже мелькали темные фигуры. Катера шли за ними с двух сторон, стараясь прижать к берегу. Раздавались свистки, крики, новый рев сирены.

Всё произошло в считаные секунды.

Один из катеров почти нагнал баржу. Та резко вильнула, будто пытаясь уйти от захвата. Рулевой, видимо, потерял контроль — или, напротив, решил, что лучше разбить чужие лодки, чем быть пойманным. Тяжелое судно понеслось прямо на нас.

На нас.

Теперь уже это было очевидно.

— Ложитесь! — крикнул Мишель.

Но в узкой лодке уже началась паника. Кто-то закричал. Кто-то попытался прыгнуть в воду. Лаосец-лодочник отчаянно тянул рулевое весло, стараясь отвернуть, но было поздно.

Я не помню самого удара.

Только оглушительный треск.

Крик.

Всплеск.

Падающее небо.

А потом темную воду и что-то тяжелое, ударившее меня по затылку.

И сразу — пустоту.

Сначала не было ничего.

Ни света, ни боли, ни звука.

Потом в этой пустоте начали медленно плавать разноцветные круги: бледные, расплывчатые, как гало вокруг солнца, если долго смотреть в небо. Я не понимала, что со мной. Жива ли я? Умерла ли? Сколько времени прошло?

О великий Будда, а если я уже умерла? Моя жизнь оборвалась так рано. Всего в двадцать лет. Я ничего не успела. Не успела увидеть мир, не успела поплавать на большом теплоходе, не успела увидеть свадьбу Джи и понянчить ее детей. Не успела сказать Эдварду… Я так много хотела ему сказать…

Хотя, если я умерла, то тогда пойду к маме…

— Киара!

Чей-то голос прорезал темноту.

— Очнись!

Я открыла глаза.

Надо мной было небо: яркое, синее, ослепительное. По нему качались острые стебли тростника. Мир то расплывался, то собирался обратно.

Потом я увидела лицо.

Лицо Эдварда Фейна.

Он склонялся надо мной, мокрый с головы до ног. С волос стекала вода, ворот рубашки был распахнут, на виске темнела прилипшая прядь. Но больше всего меня поразили его глаза.

В них было такое отчаяние, такая неистовая, обнаженная боль, будто он едва не потерял весь мир.

— Почему ты так смотришь? — прошептала я хрипло.

Он вздрогнул, как будто только теперь окончательно поверил, что я очнулась.

И выражение его лица сразу изменилось.

Отчаяние уступило место облегчению, почти ошеломленному.

— Киара, — выдохнул он и вдруг прижал меня к себе так крепко, что у меня перехватило дыхание.

Я услышала, как быстро бьется его сердце.

Почувствовала запах речной воды, мокрой ткани, кожи и чего-то еще: такого знакомого, что у меня защемило внутри.

— Что… произошло? — спросила я, когда он немного отстранился.

— Ты упала в воду. Тебя понесло течением.

Он говорил быстро, почти сердито, как говорят люди, пережившие слишком сильный страх и еще не отошедшие от него.

— Можешь подняться?

— Кажется… да.

Мир все еще слегка плыл перед глазами.

Мы были среди тростника у самой реки. Платье мое промокло насквозь и облепило тело. Волосы тяжелыми прядями липли к шее. Голова гудела, как после удара колокола.

Эдвард подхватил меня под плечи и помог сесть. Потом, почти не спрашивая разрешения, быстро и внимательно осмотрел: лоб, висок, затылок.

— Здесь, — сказал он, пальцами осторожно нащупывая ушиб. — Ты ударилась головой.

Я не сразу поняла, что он говорит.

Все казалось слишком медленным, как в полусне.

Он что-то еще объяснял про течение, про лодки, про то, что меня отнесло вниз, а я смотрела на свою левую ногу.

Ступня была босой.

И от этого открытия мне вдруг стало так жалко себя, что я почти вздохнула вслух.

— Что? — тут же спросил Эдвард, заметив перемену в моем лице.

Я покачала головой.

Он взял меня за подбородок и заставил посмотреть на него.

— Где болит?

Я моргнула.

— Левая нога.

Тревога мгновенно вернулась в его глаза.

Он опустился на колени и осторожно коснулся моей лодыжки, пальцами проверяя, нет ли перелома.

Я смотрела на его мокрые волосы, на напряженную линию рта и думала совершенно не о том.

Мой браслет на щиколотке.

Зачем я его надела? Он ведь совсем не сочетался с персиковым платьем.

— Перелома нет, — выдохнул Эдвард с явным облегчением. — Сильно болит?

— Нет.

Он поднял голову.

— Но ты же сказала…

Я вздохнула, чувствуя, как нелепость происходящего почти смешит меня сквозь оглушение.

— Нет, не болит. Просто я потеряла туфлю.

Он уставился на меня.

— Туфлю?

— Мою любимую.

На несколько долгих секунд лицо его было совершенно непередаваемым: растерянность, недоверие, усталость — и вдруг всё это прорвалось смехом.

Он встал и отвернулся, смеясь почти до слез.

Я немедленно рассердилась.

— Между прочим, я купила их в Индии, — сказала я сухо. — Таких уже не найти.

Он обернулся, все еще улыбаясь.

— Подожди.

И пошел обратно в заросли.

Его не было, должно быть, минуты две. Потом он вернулся, держа в руке мою туфлю.

Подошел ко мне, опустился на одно колено и с такой серьезностью надел ее мне на ногу, будто совершал важнейший обряд на свете.

— Теперь счастлива?

Я посмотрела на него сверху вниз.

— Да.

Он коротко хмыкнул и помог мне подняться.

— Думаю, нас отнесло не слишком далеко. Скоро сюда доберутся спасательные катера. Лучше оставаться ближе к берегу.

— Хорошо.

Солнце уже пекло невыносимо. От мокрого платья по коже бежали то жар, то холод. Неподалеку росла жакаранда, вся усыпанная фиолетовыми цветами.

— Пойдем туда, — сказал Эдвард. — В тени тебе будет легче.

Мы дошли до дерева.

Я почти упала на траву, слишком устав сопротивляться слабости. Надо мной дрожали пятна света между листьями. Где-то совсем рядом шуршал тростник. Реки отсюда не было видно, но слышно было, как она живет своей тяжелой, неторопливой жизнью.

Эдвард опустился рядом на бок, опираясь на локоть.

Я повернула голову.

Он смотрел на меня. Жарко и пристально. И это было страшнее любого прикосновения.

Я закрыла глаза.

Все чувства, притупленные ударом и водой, начали возвращаться сразу волной. Запах его кожи. Жар его тела рядом. Тяжесть мокрой ткани на моих плечах. Трепет, от которого внутри становилось почти больно.

— Киара, — произнес он очень тихо.

Я почувствовала, как он касается пальцами моей щеки. Потом — линии губ. Потом подбородка.

Так бережно, что у меня задрожали руки.

Я открыла глаза. Его лицо было совсем близко. Слишком близко, чтобы притворяться, что между нами ничего нет.

Он наклонился и поцеловал меня. Сначала почти осторожно, словно еще оставлял мне право отстраниться. Но я не отстранилась.

И тогда поцелуй стал другим — голодным, горячим, почти ревнивым. Таким, от которого у меня сразу подогнулись все внутренние опоры.

Я вцепилась пальцами ему в плечо.

Он поцеловал меня снова, потом шею, потом кожу у ключицы, и весь мир сузился до его дыхания, его рук, его губ, до дрожи, которая шла по мне будто током.

— Эдвард… — выдохнула я, сама не узнавая собственного голоса.

Он, должно быть, тоже потерял голову. Я видела это по его глазам: потемневшим, ошеломленным, жадным.

Пальцы его скользнули по моему мокрому плечу. Я запрокинула голову, почти не чувствуя под собой травы.

Это было безумие.

Чистое, жаркое, невозможное безумие.

Но он вдруг отрывается от моих губ и долго смотрит в глаза. Я касаюсь рукой его щеки.

В потемневших от страсти и желания глазах Эдварда что-то мелькает. Он отрывает мои руки от своего лица и резко встает. Я не понимаю, что произошло, почему он так переменился? Приподнимаюсь на локтях, и смотрю на него.

Эдвард встал.

Рубашка его была распахнута у горла, волосы прилипли ко лбу, дыхание оставалось прерывистым.

— Что случилось?

Он отвернулся к реке.

— Спасательные катера, — сказал он после паузы. — Нам пора.

Только теперь я услышала далекие голоса и гул мотора.

Он уже шел к воде.

Я осталась под деревом еще на несколько секунд, пытаясь понять, что произошло, и снова не понимая ничего.

Когда я наконец поднялась и дошла до берега, катера уже причаливали.

Люди кричали, звали кого-то, спрыгивали в воду, помогали пострадавшим. Французские офицеры отдавали распоряжения. Лаосцы бегали с одеялами и флягами.

Эдвард стоял у кромки воды и махал им рукой.

Потом я увидела Джию.

Она бежала ко мне, шляпка сбилась набок, лицо было мокрым от слез.

— Киара! — вскрикнула она и, подлетев, обняла меня так крепко, что я чуть не снова потеряла равновесие. — Киара, ты жива… ты жива… я думала…

Она не договорила и расплакалась.

Я обняла ее в ответ, уткнувшись лицом ей в плечо.

— Всё хорошо, — прошептала я. — Всё уже хорошо.

Но, подняв голову, я первым делом стала искать глазами не ее, не Роя, не офицеров и даже не лодку.

Я искала Эдварда.

И не нашла.

Он ушел.

Глава 11. Дом без слуг

Обратно мы ехали в странной, надтреснутой тишине.

Джия сидела рядом и не выпускала моей руки, будто стоило ей ослабить пальцы, и я снова исчезну — в воде, в тростнике, в той ослепительной пустоте, откуда меня уже однажды вытащили. Иногда она гладила меня по волосам, иногда поправляла сбившийся воротник, иногда просто смотрела так пристально и тревожно, что мне самой становилось страшно от мысли, насколько близко я была к гибели.

Рой Томпсон держался с привычным достоинством и удивительным самообладанием. Он не суетился, не сыпал ненужными утешениями, не пытался распоряжаться моим состоянием, как распоряжался бы отец. Но именно он настоял, чтобы меня укрыли пледом, чтобы дали воды, чтобы в машине ехали медленно, и чтобы по возвращении домой непременно послали за доктором.

— Даже если вы уверяете, что чувствуете себя хорошо, мисс Киара, — сказал он, — удар по голове не та вещь, с которой стоит шутить.

Я кивнула, хотя почти не слушала. Смотрела в окно.

Октябрьский свет лежал на полях длинными золотыми полосами. После дождей мир вокруг стал свежим, почти невыносимо зеленым. И эта красота казалась мне оскорбительной. Слишком спокойной. Слишком равнодушной.

Воспоминания об Эдварде заставляли меня то и дело тяжело вздыхать. Его поведение было настолько непонятным, настолько необъяснимым, что я терялась в попытках разгадать его.

Я думала о его мокрых волосах, о дрожи в голосе, о том, как он целовал меня, словно ничего на свете, кроме меня, не существовало, и о том, как затем снова ушел, оставив меня с той же мучительной недосказанностью, что и прежде.

Когда автомобиль остановился у дома, первой из нас неладное почувствовала Джия.

— Почему нас никто не встречает?

Я огляделась.

И вправду на лестнице не было ни мальчиков, подававших руку, ни слуг, ни Пеи. Только рыжая полосатая кошка вышла из кустов и, лениво потянувшись, потерлась о ступень.

Мы все трое невольно рассмеялись.

Этот смех был коротким, почти нервным, но именно поэтому таким необходимым.

— Похоже, сегодня вашей лао будет эта маленькая разбойница, — заметил мистер Томпсон, помогая Джии выйти.

Мы вошли в дом.

Сумрак.

Закрытые ставни.

Ни одного голоса.

Дом казался не пустым, а затаившимся.

Рой распахнул несколько окон в гостиной, и внутрь хлынул вечерний воздух с запахом листвы и сырой земли. Джия поблагодарила его так мягко, что я вдруг отчетливо увидела, между ними уже выросло что-то настоящее, пусть и не похожее на пожар, о котором мы с ней когда-то мечтали.

Когда он прощался, задержав ее руку в своей чуть дольше, чем допускали приличия, я отвела взгляд.

Не потому, что мне было неприятно.

Потому что это было слишком живое, слишком теплое, а я сама в тот момент была словно выброшена на берег после бури и не знала, что из меня уцелело.

Поднявшись в свою комнату, я опустилась на край кровати и только тогда почувствовала, как сильно ломит тело.

Волосы пахли рекой.

Платье было сухим, но все еще казалось чужим после тех тростников и грязной воды.

Когда Джия принесла мне горячее молоко с корицей и гвоздикой, я поняла, как сильно дрожу.

— В доме слишком тихо, — сказала я после нескольких глотков.

Джия кивнула.

— На кухне почти никого нет. Я пыталась спросить, где остальные, но мне не ответили.

Мы переглянулись.

Тревога затянулась в груди узлом.

И именно тогда внизу с грохотом распахнулась дверь.

Я вздрогнула и сразу поняла, кто это.

Тяжелые шаги поднимались по лестнице. Они шли прямо ко мне.

— Джи… — шепнула я, вцепляясь в ее руку. — Не уходи.

Она не успела ответить.

Отец ворвался в комнату, словно буря.

От него пахло табаком, дорогим алкоголем, пылью дороги и яростью. Он был страшен не в обычной своей суровости, а в чем-то почти слепом, разрушительном.

— Поди вон, Джия!

Но она не сдвинулась.

И прежде чем я успела подняться, отец схватил меня за волосы и ударил.

Удар был такой силы, что я рухнула на пол.

Мир качнулся.

Щеку обожгло огнем.

Я услышала крик Джии, почувствовала, как она бросилась ко мне, как заслонила, как отец снова заорал, требуя, чтобы она отступила. Но все это доносилось словно через толстое стекло.

— Ты что о себе возомнила? — гремел он. — Решила, будто вправе распоряжаться моими кули? Устраивать сцены? Унижать надсмотрщика перед рабочими?

Я подняла голову.

Во рту стоял металлический вкус крови.

— Он избивал Донга, — прошептала я.

— Неважно! — взревел отец. — Чао Конг делает только то, что велю ему я.

Джия плакала и просила его остановиться.

Но он уже не слышал нас.

Ходил по комнате, оставляя грязные следы сапог на полу, и говорил не только мне, а будто всему миру сразу, что за попытку побега положено наказывать открыто и жестоко. Что кули должны знать свое место. Что хозяева решают судьбу тех, кто работает на их земле. Что стоит дать слабину, и все рассыплется.

А потом он остановился и посмотрел на меня.

— И теперь в том, что произошло, вини только себя.

Эти слова оказались страшнее удара.

Он ушел, хлопнув дверью.

Я сидела на полу, а Джия обнимала меня, и обе мы уже знали: с Донгом произошло что-то непоправимое.

Мы почти бежали к рабочим линиям.

Люди расступались перед нами молча. Ни один не поднял глаз. Ни один не произнес ни слова.

Толпа стояла плотным кольцом вокруг большого камня.

Я протиснулась вперед и увидела.

Донг лежал на камне лицом к небу.

Лицо его было разбито до неузнаваемости. Разорванная рубаха липла к телу. Глаза, навсегда потухшие, оставались открытыми.

Джия зажала рот рукой и отвернулась.

А я не смогла отвести взгляда.

Мир в тот миг сузился до одного-единственного страшного знания.

Это я виновата.

Не Чао Конг.

Не отец.

Я.

Если бы я не вмешалась, если бы не ударила надсмотрщика, если бы не решила, будто могу что-то изменить одним порывом, — может быть, Донг был бы еще жив.

Я подошла ближе, сквозь безмолвную толпу, и вдруг поняла, что не чувствую ни ног, ни рук, ни жара, ни земли под собой.

Только вину. Глухую, страшную, вязкую, как кровь.

Глава 12. Киара - невеста Джона Картера

Скорбный обряд длился семь дней.

На лаосском он назывался Гнан Соп — проводы ушедшего. Пея тихо объяснила мне это в первый же вечер, когда в рабочие линии принесли чаши, свечи, ленты и жасминовые венки. Но я и без ее слов понимала: семь дней — это слишком мало для горя и слишком много для вины.

Мы с Джией стояли на коленях рядом с женщинами и стариками, перебирали четки, слушали тягучие молитвы и смотрели, как тонкий дым благовоний поднимается к потолку хижины. Иногда я опускала глаза на белые жасминовые цветы и думала, что ничего красивее и ничего мучительнее запаха жасмина не существует.

Отец сначала и вовсе не хотел позволять никаких похоронных церемоний.

Сказал, что труп можно зарыть за линиями, в ближайшей канаве, и на этом покончить с делом. Только после долгих уговоров Джии, моих слез и, кажется, вмешательства Пеи он нехотя уступил. Но сделал это с тем видом, словно даровал не человеческое право, а ненужную милость.

С тех пор я почти не выходила из комнаты.

Днем лежала на постели или сидела у окна, глядя на реку. Ночью не спала. В доме шептались, ходили на цыпочках, избегали смотреть мне в лицо. Слуги приносили еду и уносили почти нетронутые тарелки. Несколько раз я помогала Пее собирать в саду жасмин для новых венков, и каждый раз, наклоняясь к белым цветам, вспоминала кровь на спине Донга.

Парамит тоже исчезла на два дня.

Потом ее снова привели в дом.

Худая, бледная, с потемневшими под глазами кругами, она опять стала прислуживать нам с Джией, будто ничего не случилось. Отец заявил, что либо она возвращается к работе, либо может убираться вместе со своей семьей. И Парамита вернулась — молчаливая, сломленная, двигающаяся как тень самой себя.

Первый раз, когда она вошла ко мне с подносом, я подняла на нее глаза — и не нашла в себе сил сказать ни слова.

Она тоже молчала.

Только поставила чашку, поклонилась и уже у двери еле слышно прошептала:

— Это не ваша вина, чаонинг.

Я вскочила.

— Не говори так.

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Если бы Донг мог выбрать, — сказала она тихо, — он все равно предпочел бы умереть, чем жить так.

И ушла.

Я опустилась обратно на край кровати, чувствуя, как от этих слов у меня сводит сердце.

Если бы мог выбрать.

Вот в чем было всё.

Никто здесь, кроме хозяев, не выбирал свою судьбу.

На пятый день траура отец вызвал меня к себе в кабинет.

Когда я вошла, запах табака и виски ударил в лицо так резко, будто за эти дни сам воздух в комнате успел напитаться раздражением. Отец сидел за столом и читал какие-то бумаги. Лицо его было усталым и серым. Но усталость не смягчала, а делала его еще жестче.

Он указал мне на стул.

— Садись.

Я села, не понимая, чего ждать.

Отец отложил бумаги.

— Сегодня я встречался с Саймоном Картером.

Имя прозвучало как удар.

Я подняла голову.

— И?

Он сцепил пальцы.

— Сейчас не лучшие времена, Киара. И если я о чем-то думаю прежде всего, так это о будущем моих детей. Мне нужно, чтобы вы были обеспечены, чтобы ни ты, ни Джия никогда не знали нужды.

Я почувствовала, как под ребрами медленно нарастает ледяной страх.

— Джия почти устроена, — продолжал он. — Настал твой черед.

Я уже знала, что услышу, еще до того, как он произнес это вслух.

— Саймон Картер вложил пятьсот тысяч пиастров в восстановление сахарной плантации, — сказал отец. — Взамен мы договорились, что ты станешь женой его сына.

Я вскочила так резко, что стул качнулся.

— Нет.

Он даже не моргнул.

— Отец, нет.

— Сядь.

— Ты не можешь так поступить со мной!

Голос мой сорвался. Я сама услышала в нем детскую беспомощность и возненавидела себя за нее.

— Не можешь продать меня Джону Картеру, как вещь только потому, что тебе нужны деньги.

Щека у отца дернулась.

— Следи за словами.

— Это правда!

Он тоже встал.

— Этот, как ты выражаешься, Джон Картер готов жениться на тебе. У него есть имя, деньги и положение. Тебе повезло, что он вообще этого захотел.

— Повезло? — повторила я, задыхаясь. — Ты называешь это везением?

— Да. Потому что ты будешь делать то, что выгодно этой семье.

Я почувствовала, как к глазам подступают слезы.

— Значит, я для тебя ничего не значу?

Отец ударил ладонью по столу.

— Всё, что надето на тебе, куплено на мои деньги! Каждое платье, каждая серьга, каждый чулок, каждый кусок мыла и каждая капля духов. Ты живешь в моем доме и ешь мой хлеб. А потому выйдешь замуж за Джона Картера, хочешь ты того или нет.

Я не помню, как выбежала из кабинета.

Бежала и бежала по галерее, вниз, в сад, пока жасминовые кусты не скрыли меня от дома. Только там я остановилась и заплакала, так горько, так беззвучно, будто рыдания шли не из груди, а из самой глубины тела.

Пея нашла меня среди жасмина.

— Чаонинг… что случилось?

Я схватилась за ее юбку, как ребенок.

— Он хочет выдать меня за Джона Картера.

На лице Пеи отразилась не столько растерянность, сколько старая, тихая печаль.

Она погладила меня по голове.

— Для женщины брак — судьба, госпожа.

— Но не с ним.

— Вы обретете семью.

— Я обрету погибель!

Меня передернуло.

Дети от Джона Картера.

Его руки.

Его рот.

Его голос.

Я едва не закричала от отвращения.

Лучше смерть, подумала я.

Лучше дорога под копытами буйволов. Лучше зубы тигра. Лучше вода, камни, что угодно, только не это.

И вдруг среди ужаса, как вспышка молнии, появилась одна-единственная мысль.

Эдвард.

Надо найти Эдварда.

Надо сказать ему.

Я не могла объяснить, почему была так уверена, что если он узнает, то не даст этому случиться. Может быть, это было безумием. Может быть, последней надеждой утопающего. Но другого пути я в тот момент не видела.

Я поднялась, вытирая слезы ладонями.

— Пея, прикажи приготовить машину.

Она испуганно округлила глаза.

— Госпожа, куда вы собрались?

— В Вьентьян, — сказала я. — В конный клуб.

Глава 13. Наследство Кашви

Я не выйду замуж за Джона Картера.

Этому не бывать.

Пока машина неслась по извилистой дороге в сторону Вьентьяна, я сидела неподвижно, глядя в окно и пытаясь удержать в себе хотя бы подобие ясности. По обе стороны дороги тянулись аллеи деревьев, в густых кронах которых кричали птицы. День был безветренный, светлый, почти праздничный. Солнце скользило по стеклу, ложилось мне на руки, на платье, на колени, а я думала только об одном: сегодня я увижу Эдварда Фейна.

Одна эта мысль наполняла меня одновременно радостью и ужасом.

Мы не виделись с того самого дня у реки. С того самого дня, когда он спас меня, целовал меня, и тут же оттолкнул.

Он справлялся о моем здоровье через мистера Томпсона, и этого оказалось достаточно, чтобы я снова позволила себе надеяться. Глупо. Опасно. Но я ничего не могла с собой поделать.

Я не сказала Джии о том, что произошло между нами в тростнике. Впервые в жизни у меня появилась тайна от сестры.

Это мучило меня сильнее, чем я была готова признать. После смерти матери мы стали с Джией ближе, чем прежде. У нас почти не было границ друг от друга: сны, обиды, желания, страхи — всё делилось пополам. Она знала, когда я лгу. Я знала, когда она улыбается через силу.

А теперь между нами стояло нечто, о чем я не могла заговорить.

Не потому, что не доверяла ей.

А потому, что сама еще не понимала, что произошло и во что это может превратиться.

Тут я вспомнила Парамиту и тяжело вздохнула.

После смерти Донга она стала совсем иной. Бледная, молчаливая, худеющая на глазах, словно из нее вынули не только радость, но и самую силу жить. Мы с Джией не знали, как помочь ей, кроме мелких жестов, от которых, наверное, становилось только горше.

Рахул в красной чалме уверенно вел машину. Мы уже въехали в Вьентьян.

Город, отстроенный французами на старых руинах, всегда казался мне причудливым существом, сшитым из несовместимых тканей. Широкие европейские фасады, вывески, французские кафе, банки, административные здания, и тут же рядом восточные базары, благовония, специи, лаосские храмы, торговцы фруктами, китайские лавки, рикши, белые господа, монахи, солдаты.

Мы проезжали базар, и в открытое окно ворвался резкий запах жареного масла, карри, сладких пряностей, дыма и пыли.

До конного клуба оставалось совсем немного, когда наша машина остановилась.

— Рахул? — спросила я. — Что случилось?

— Патрульные перекрыли перекресток, чаонинг, — ответил он.

Я опустила стекло и выглянула.

На дороге уже скопилась небольшая вереница автомобилей и экипажей. Четверо французских офицеров верхом стояли поперек перекрестка, не давая проехать никому. Люди начинали раздражаться.