Лотос Серебристый

Эдвард тоже все понял.

Едва заметно. По глазам. По моему голосу.

Я тянула время.

— Сколько тебе нужно? Сто тысяч? Двести? — продолжала я, чувствуя, как колотится сердце. — Ты хочешь воевать? Так воюй по-настоящему, а не изображай жреца в разрушенном храме.

На лице Сан Хуна дернулась щека.

— Смелая, — сказал он. — Для женщины на привязи.

— Смелее тебя, — ответила я. — Ты убиваешь связанных и зовешь это войной.

Это было опасно.

Очень опасно.

Но именно ярость сейчас могла выиграть для нас секунду, которую не выиграла бы мольба.

Сан Хун шагнул ко мне.

Эдвард рванулся вперед, и тут же двое аннамцев опрокинули его обратно на каменные ступени.

— Тише, — произнес Сан Хун почти ласково. — Не порти мне удовольствие.

Он поднял кортик.

И в этот миг я увидела движение.

Тень. Черная. Быстрая.

Что-то скользнуло по полу с той стороны трона, где солнечный свет не доставал до камня. Если бы я не помнила ночную хижину, рассказ хозяйки и холодный блеск чешуи у миски с молоком, я, возможно, не поняла бы сразу, что это.

Змея.

Я осторожно застучала пальцами по камню.

Неосознанно. Почти инстинктивно. В такт, который, как мне вдруг вспомнилось, Пея когда-то показывала детям-лаоскам, чтобы звать прикормленную змею в деревне.

Сан Хун этого не заметил.

Он был слишком занят мной.

— Последнее слово? — спросил он.

— Да, — сказала я. — Твоя сестра умерла бы от стыда, узнав, кем стал ее брат.

Лицо его перекосило.

Он бросился ко мне, занося нож.

И именно тогда змея ударила.

Все произошло сразу.

Аннамец одним прыжком оказывается возле меня и заносит руку с кортиком, метясь мне в горло, но змея, что уже скользила по моему предплечью, привлеченная особым стуком, испугалась резкого движения и напала первая.

Истошный крик разрезал пространство, когда огромная кобра впилась в запястье Сан Хуна, он оступился на ступенях и начал падать, роняя кортик на пол.

Моя рука уже была свободна, хватаю кортик.

- Эдвард!

Он уже вскочил на ноги и ударил головой стоящего рядом аннамца.

- Взять их! Взять! - хрипел на полу Сан Хун, сжимая место укуса. - Убить!

Перезала веревку, освобождая вторую руку, и бросилась к Эдварду, одним движением разрезая и его веревки.

На крик сбежались другие аннамцы с ружьями, но Эдвард сразу же уложил их, выстрелив четко в головы.

Вокруг нас стонали раненые охранники, а по телу Сан Хуна вилась черная кобра, он еще был жив.

- Все равно...- хохотал он, захлебываясь пеной, - все кончено...все кончено...

Эдвард подскочил к нему и одним выстрелом пристрелил змею.

- Говори, как вы собрались убить губернатора и короля?! - взревел он, хватая умирающего Сан Хуна за мундир и резко встряхивая. - Говори!

Нарастающий шум шагов, заставил нас резко обернуться. Вооруженный до зубов, к нам бежал отряд аннамцев.

- Эдвард! Бежим! Бежим! - хватаю я его за руку и увожу в противоположный коридор.

Эдвард отпускает Сан Хуна, тот растягивается на полу, тело начинает бить конвульсия, он задыхается.

Черный коридор, покрытый с верху до низу вырезанными в камне фигур чудовищ и жутких существ, вел нас вперед. Эдвард, привязав кортик к поясу, и еще один кинжал в ножнах повесив за спину, то и дело останавливался и стрелял. Аннамцы не отставали.

Под ногами шуршит опавшая листва, занесенная под эти мрачные своды ветром, сердце больно бухает в груди и ушах, то и дело оборачиваюсь, чтобы убедиться, что Эдвард не сильно отстал.

Куда ведет этот коридор? Есть ли там выход? Своды становятся ниже, сумрак сгущается, только слабый свет среди трещин в стене то там, то тут оживляет каменные фигуры в нишах.

Надежда тут же пропадает, едва черная стена вырастает перед нами.

- Проклятье! - вырывается у Эдварда. Его грудь быстро вздымается. - Значит придется отстреливаться. Зайди за меня.

Я смотрю вперед, слушаю нарастающий звук шагов, приближающихся к нам.

- Киара, зайди за меня, - повторяет Эдвард, проверяя ружье и поднося к лицу. Он весь был напряжен, сквозь порванную рубашку виднелся рельеф крепких мускулов.

Я подчинилась, но сама продолжала рассматривать рисунок на стене. Зачем нужен был этот странный коридор, заканчивающийся тупиком? Наверняка, из этого храма есть несколько выходов, иначе как спасались жрецы и другие люди в случае нападения врагов?

Аннамцы увидели нас и начали стрелять, я зажала уши, спрятавшись за спину Эдварда, но глаза не отрывала от стены. Что рассказывала Пея? Да, очень многие пытались найти заброшенный город в лесу, о нем говорилось в легендах, искатели приключений хотели найти тут сокровища, спрятанные сундуки, наполненные до верху рубинами и изумрудами. Когда-то к нам заезжал один филиппинец, он клялся, чтобы бывал в том заветном месте, но не нашел ничего, кроме груды развалин, зато он упоминал о многочисленных секретных переходах затерянного храма.

Аннамцы все ближе, Эдвард сам сокращает расстояние между ними, вынимая кинжал. Он дерется так, словно всегда готовился к этому, ловко уворачиваясь от ударов, и то и дело меняя руку с кинжалом с правую на левую и обратно, не оставляя вьетнамцам ни шанса.

Я же смотрю на статую обезьяны, на ее разинутую пасть, смотрю на стену. В ней осталось небольшое углубление, словно от держателя для факелов. «Обезьяны боятся огня» - говорили мне однажды.

- Эдвард, нам нужен огонь!

- Извини, Киара, но я немного занят, - выдыхает он в тот самый момент, когда всаживает кинжал очередному аннамцу в горло и тут же оборачивается к заходящему слева.

Из глубины коридора раздается грохот. Идет подмога. Нам надо выбраться отсюда, Эдвард не сможет одолеть их всех! И тут же бросаюсь к лежащему на полу убитому аннамцу с вспоротым брюхом и начинаю шарить по карманам.

- Пожалуйста, пожалуйста, великий Будда, пусть будут спички! - шепчу, пока мои дрожащие пальцы лихорадочно шарят по трупу.

Нет, у этого ничего не нашла в карманах. Бросаюсь к другому. Раздаются выстрелы, и Эдвард, разделавшись с последним аннамцем, снова достает ружье и стреляет, своды коридора увеличивают шум выстрелов многократно, так что казалось, что вот-вот каменные стены рухнут прямо на наши головы.

- Есть! - улыбка облегчения касается моих губ, когда я выуживаю из внутреннего кармана аннамца коробок спичек, бросаюсь к статуе обезьяны, зажигаю огонь и вставляю обезьяне прямо в пасть.

Держу спичку, сердце бешено колотится, стены продолжают сотрясаться от выстрелов. И тут где-то переключается какой-то рычаг, и в черной стене открывается проход. Глаза Эдварда округляются, но его растерянность длиться ровно мгновение, пустив еще пару выстрелов, он хватает мою руку, и мы ныряем в коридор.

Проход темный и очень низкий, приходится пробираться на согнутых коленях.

- Эдвард, там свет! - хватаю его рукав.

Я лишь вижу смутные очертания его лица, но знаю, что он улыбается. Бежим на светящуюся точку, которая с каждым шагом становится ярче.

Это был и правда тайный выход из храма, только не совсем понятно, как священные предки уходили дальше, так как под нашими разверзлась пропасть с бурлящей рекой внизу.

- Так, ныряем, - тут же решает Эдвард, притягивая меня за талию к себе.

Мои глаза расширяются от ужаса. Он с ума сошел?

- Мы же разобьемся! Нет! - отчаянно протестую, пытаясь вырваться.

- Киара, послушай, - он берет меня за плечи и пристально смотрит, так что я замираю. - Здесь невысоко, скал нет, так что у нас высокие шансы выжить.

- Серьезно? Высокие? Насколько?

- Хм… достаточно высокие, - говорит Эдвард, и его губы дрожат, скрывая улыбку, и мне хочется его ударить.

Он веселится? В такой ситуации? Когда мы на грани жизни и смерти.

За спинами раздаются звуки погони.

- Эти аннамцы бывают упрямы, словно ослы, - сплевывает Эдвард, срывая с себя остатки рубашки, а затем смотрит на меня. - Ну что, Киара Марэ, еще раз искупаемся?

И в этом голосе столько силы, столько уверенности, что уже не сопротивляюсь, и даю ему вновь прижать меня к своему обнаженному горячему телу. Моя голова у него на груди, он срывается в бездну, и мы уходим под воду, едва аннамцы успевают выйти из туннеля.

Глава 19. На том берегу

Память возвращалась урывками.

Сначала — вода.

Черная, тяжелая, живая, бьющая в лицо и грудь с такой силой, что казалось, она хочет не просто утянуть вниз, а разорвать нас с Эдвардом на части.

Потом чьи-то руки, крепко сжимающие меня. Или мои руки, вцепившиеся в него. Потом вспышка света над головой, короткий ужас нехватки воздуха, удар о какое-то бревно или корень, и снова вода.

А потом — тишина.

Не полная, нет. В ней был плеск, шорох тростника, редкий крик птицы, собственное сбитое дыхание. Но по сравнению с безумием реки эта тишина казалась почти загробной.

Когда я окончательно пришла в себя, мы уже были у берега.

Я не сразу поняла, как нас вообще вынесло сюда. В голове стоял гул. В глазах то темнело, то светлело. Все тело ломило так, словно меня сутки били о камни. Но под пальцами я чувствовала ткань его одежды.

Эдвард.

Он был рядом.

Я поднялась на локтях.

Мы лежали в густом тростнике, чуть ниже узкого глинистого берега, куда нас, по-видимому, выбросило течением. Мой подол зацепился за стебли и весь был перепачкан тиной. Волосы липли к лицу и шее. На запястьях саднили следы веревок, почти стертые водой, но все еще жгущие кожу.

Эдвард лежал неподвижно.

Лицо его было бледным, не обычной светлой бледностью, а той мертвенно-серой, от которой в горле моментально поднимается ледяной ком. Мокрые волосы прилипли ко лбу, ресницы казались слишком темными на фоне побелевшей кожи.

— Эдвард.

Я сперва даже не узнала собственный голос.

Попыталась подползти к нему ближе, но руки дрожали так сильно, что я чуть снова не уткнулась лицом в грязь. Собрав все силы, я на четвереньках добралась до него и прижалась ухом к его груди.

Стук был.

Тихий. Редкий. Но был.

Я закрыла глаза.

Жив.

Он жив.

Этого должно было хватить, чтобы я почувствовала облегчение. Но вместо него пришел страх, острый, почти панический.

Потому что на его боку виднелась темная рана.

Я не знала, когда именно он был ранен — в храме, в коридоре, у реки, до или после прыжка. Но кровь уже смешалась с водой, и это зрелище моментально вернуло мне остатки сознания.

Рана казалась не смертельной на вид. Но была глубокая. И все еще кровоточащая.

Я прижала к ней ладони.

Надо было найти ткань. Надо было сделать перевязь. Надо было куда-то тащить его. Надо было…

Я не могла даже сесть прямо.

Лихорадочная дрожь сотрясала меня с головы до ног. Платье прилипло к телу, кожа горела и мерзла одновременно. В ушах стоял глухой стук крови, будто все мое тело превратилось в один огромный, истерически работающий пульс.

Я попыталась встать.

Поднялась на колени. Упала. Снова поднялась. Снова упала.

И тогда, не имея больше сил, я просто легла рядом с ним на мокрую траву, все еще прижимая ладони к его боку, чтобы остановить кровь.

— Только не умирай, — прошептала я. — Только не сейчас.

Кажется, после этого я потеряла сознание. Или заснула. Или провалилась в ту серую пустоту, которая бывает между болью и лихорадкой.

Не было снов, лиц, образов или звуков в привычном смысле. Только иногда вспыхивали тонкие полосы света, будто кто-то в далеком мире открывал и тут же закрывал дверь. Иногда из этого света выплывали голоса, крики, чьи-то руки, пение птиц, запах жасмина, и все снова тонуло в тяжкой ватной тишине.

Потом вдруг возникло видение.

Я стояла на ступенях нашего дома. Солнце било в глаза. А у нижней лестницы, верхом на лошади, был Эдвард.

В темно-синем безукоризненном костюме. С влажным золотом света в каштановых волосах. С тем взглядом, в котором было всё: усталость, нежность, опасность, обещание.

— Эдвард, — прошептала я, улыбнувшись.

И в этот миг открыла глаза.

Надо мной склонился доктор Перес.

Круглые очки блеснули в полосе солнечного света, пробившегося сквозь занавеси. Его тонкие пальцы лежали у меня на запястье, измеряя пульс. Увидев, что я очнулась, он сразу тепло, почти по-отечески улыбнулся.

— Мадемуазель Киара, вы меня узнаете?

Я моргнула.

Комната. Моя комната. Балдахин. Запах благовоний. Жасмин и плюмерия в вазах.

— Да, месье Перес, — прошептала я.

— Вот и прекрасно.

Голос его, суховатый и чуть ироничный в обычные дни, сейчас звучал почти ласково.

Только я успела понять, где нахожусь, как дверь распахнулась.

Первой вошла Джия.

За ней отец.

На лице сестры была такая смесь облегчения, страха и слез, что у меня тут же защемило сердце. Но еще сильнее меня потряс отец.

Он выглядел страшно усталым.

Щетина темнела на обычно гладко выбритом лице. Костюм был испачкан грязью, пылью и какими-то бурыми пятнами, которые я не стала рассматривать слишком внимательно. Глаза, обычно жесткие и острые, сейчас были просто человечески измученными.

Он в несколько шагов подошел к кровати и вдруг опустился возле нее на колено.

— Киара.

И обнял меня.

Ни выговора. Ни раздражения. Ни приказа.

Только этот хриплый голос, запах табака и пороха, влажная ткань его рукава у моей щеки.

В детстве, когда я болела, он иногда приходил ко мне ночью и сидел у кровати молча, думая, что я сплю. Потом это прекратилось. Или я выросла. Или он окончательно стал тем человеком, которым видел себя сам: хозяином, а не отцом.

Но сейчас на короткое мгновение я снова почувствовала то старое, давно забытое: он боялся потерять меня.

— Как она? — спросил он, не сразу отпуская меня.

— Уже вне опасности, — ответил доктор Перес, складывая в сумку свои инструменты. — Но еще вчера, признаться, я не был в этом уверен.

Отец коротко закрыл глаза.

Джия тут же опустилась на край кровати и схватила мою руку обеими ладонями.

— Ты нас всех чуть с ума не свела, — прошептала она.

Я попыталась улыбнуться, но вместо этого только почувствовала, как жжет глаза.

— Где… Даниэль?

Отец резко выдохнул через нос, будто только и ждал повода снова раздражаться.

— Ваш брат свалился с лошади, как последний идиот, — сказал он. — Но отделался вывихом. Ничего, жить будет.

Я прикрыла глаза от облегчения.

— А Рой? — спросила Джия сразу же, и в ее голосе прозвучал страх, который она не смогла скрыть.

— Жив, — буркнул отец. — И проявил себя лучше многих французов.

Щеки Джии чуть вспыхнули.

Живы.

Хотя бы часть мира еще не рассыпалась.

— Что произошло? — спросила я. — После того, как… нас…

Голос сорвался.

Джия сильнее сжала мою руку.

И начала рассказывать.

Французский отряд, явившийся к реке. Бой с повстанцами. Отец, полковник Броссар, мистер Герен, Рой. Поля, где еще дымилась сожженная трава. Поиски в лесу. И то, как в конце концов нас с Эдвардом нашли ниже по течению.

— А он? — спросила я слишком быстро, прежде чем успела остановить себя.

Отец перевел на меня долгий взгляд.

Я сразу поняла, что он все заметил.

Но ответила Джия.

— С ним все хорошо. Он ранен, но не опасно. Сейчас он у себя во Вьентьяне.

Я чувствую, что отец смотрит на меня, но не могу остановить себя, словно внутри сработал спусковой механизм. Слезы потоком полились из глаз, а из горла вырвались рыдания, щеки покрыли красные пятна. Джи с болью смотрела на меня, но губы ее растягивала растерянная улыбка.

— Да что ему сделается, этому англичанину, — пробормотал отец, но в голосе его не было настоящего раздражения. — Кажется, он уже не в первый раз вытаскивает тебя с того света.

— Папа, — тихо сказала Джия, — скорее уж он стал ангелом-хранителем нашей Киары.

Отец хмыкнул.

Но я уже не могла остановиться.

Мне было стыдно, мучительно стыдно плакать так при отце. И еще более стыдно за то, что по одной только моей реакции можно было прочесть больше, чем я когда-либо решилась бы сказать вслух.

Отец молчал.

Потом вдруг вздохнул тяжелее обычного.

И сказал:

— Что ж. Если этот Фейн придет просить твоей руки, я дам согласие.

Я замерла.

Даже слезы остановились.

Джия подняла на него глаза.

— Отец?..

— Все лучше, чем этот щенок Картер, — отрезал он. — По крайней мере у Фейна хватает храбрости, ума и денег, чтобы не быть совсем уж жалким выбором.

Я смотрела на него, не веря услышанному.

Он пожал плечами, словно только что сказал нечто совершенно будничное.

— И потом, — добавил он уже суше, — после того, как этот английский прощелыга спас тебе жизнь в третий раз, будет трудно отказывать ему из глупого упрямства.

— Папа… — выдохнула Джия.

Но я уже не слышала больше ничего.

Мне вдруг стало так светло и так страшно одновременно, что я снова спрятала лицо в подушке.

Сердце билось больно, сильно, почти невыносимо.

Он бы дал согласие.

Если бы только знал.

Если бы только понимал, что между мной и Эдвардом уже стоит не благословение отца, а сделка, месть, фиктивный брак и его невеста в Англии.

Я закрыла глаза.

Все только запутывалось еще сильнее.

Глава 20. После огня

Следующую неделю наш дом напоминал не усадьбу богатого плантатора, а военный штаб.

С утра и до глубокой ночи по галереям ходили офицеры, жандармы, управляющие, счетоводы, посыльные, конюхи, какие-то незнакомые чиновники с папками и печатями. В передней то и дело слышался стук сапог, на террасе гул мужских голосов, в кабинете отца хлопанье дверей и раздраженный звон стаканов. Несколько раз я просыпалась среди ночи оттого, что внизу опять спорили о баржах, о потерянном хлопке, о гарнизоне, о патрулях, о бунтовщиках, о том, кто еще сбежал из рабочих линий и кого уже допросили.

Сам отец почти не спал.

Иногда мне казалось, что его громкий голос сросся со стенами дома, так часто он звучал теперь: в конторе, в саду, на террасе, у конюшен, у рабочих бараков, на реке. Он пропадал на полях с рассвета, возвращался поздно, ужинал едва ли не стоя и снова уходил, если в дом приезжал очередной офицер или если к воротам подскакивал запыленный всадник с дурными новостями.

Плантация была изувечена.

Когда я наконец смогла выйти из комнаты и дойти до западной галереи, откуда открывался вид на часть полей, я увидела это собственными глазами. Там, где еще недавно зеленели ряды хлопка, теперь тянулись черные, выжженные полосы земли. Воздух над ними до сих пор хранил запах гари, даже после нескольких дождей. Две грузовые баржи отец потерял полностью. Одна из складских пристаней сгорела. Несколько хижин у рабочих линий были разграблены. И хуже всего — десятки наших лаосцев и кули лежали теперь либо в могилах, либо на подстилках с горячкой, переломами и ранами.

Мы с Джией почти сразу начали ходить к пострадавшим.

Сначала отец пытался запретить нам вмешиваться, но доктор Перес неожиданно встал на нашу сторону, заявив, что лишние руки при перевязках ему необходимы, а спокойное присутствие молодых хозяек действует на раненых лучше всяких микстур. Не знаю, насколько это было правдой, но с тех пор мы ежедневно проводили по нескольку часов в хижинах, под навесами или в старом складе, временно превращенном в лазарет.

Я довольно быстро научилась делать то, чего раньше боялась даже представить.

Промывать раны. Менять окровавленные бинты. Держать человека, пока ему вправляют плечо. Приносить воду. Слушать бред лихорадящих. Не закрывать глаза, когда кто-то кричит от боли.

Джии все это давалось тяжелее.

Она бледнела, отворачивалась, иногда дрожала так, что я боялась — вот-вот сама рухнет на пол. Но всякий раз все равно возвращалась. Упрямо, тихо, без жалоб. И в этом было что-то трогательное и мужественное, потому что храбрость Джии никогда не выглядела бурной или громкой. Она не шла напролом, как я. Она просто не отступала, даже когда страшно.

Парамита и Пея почти не отходили от нас.

После смерти Донга Парамита стала еще тоньше, почти прозрачнее. Иногда мне казалось, что она двигается по дому и по лазарету только силой привычки, а не внутренней жизни. Глаза ее сделались огромными, темными, как ночная вода, и в них поселилось то молчание, которого я уже не умела выносить без боли.

Но работа держала ее.

Так же, как и нас.

Однажды утром, когда я заканчивала перевязку старому работнику с рассеченной рукой, Пея подошла и тихо сказала:

— Генерал приехал. Ждет в малой гостиной.

Я сразу поняла, о ком речь.

Генерал Морселье появлялся у нас почти каждый день, то лично, то через офицеров. Но если он приехал сам и попросил говорить с нами, значит, у него были новые сведения.

В гостиной стояла знакомая душная жара. Высокие французские окна были раскрыты в сад, откуда тянуло жасмином, сырой землей и рекой. Генерал Морселье, невысокий, крепкий, с квадратным лицом, выжженным солнцем, стоял у стола и листал какие-то бумаги. Увидев нас, отложил их в сторону.

— Мадемуазель Джия. Мадемуазель Киара.

Мы сели.

— Есть новости? — спросила Джия первой, и я сразу уловила в ее голосе напряжение: она тоже научилась понимать, что хорошие новости генералы не привозят с таким лицом.

Морселье коротко кивнул.

— Есть. И не самые утешительные.

Я сложила руки на коленях, чтобы он не видел, как дрожат пальцы.

— Мы допросили нескольких пленных, — сказал он. — И то, что они сообщили, заставляет думать, что нападение на плантацию вашего отца было не единичной вспышкой. Это часть гораздо более широкой сети.

— Вы думаете, будут новые нападения? — тихо спросила Джия.

— Да.

Он не пытался смягчить ответ.

— Более того. Есть все основания считать, что в ближайшие недели готовятся диверсии в самом Вьентьяне и его окрестностях.

У меня внутри все похолодело.

— Настолько серьезно?

— К сожалению, да.

Он помолчал и добавил:

— На вашем месте я бы воздержался от всяких поездок в столицу. Даже от благотворительных и семейных.

Мы с Джией быстро переглянулись.

Фестиваль Цветов.

Праздники.

Поездки.

Прогулки.

Все это, видимо, уже начинало уходить в прошлое.

— Фестиваль, скорее всего, отменят, — сказал Морселье, будто прочитав наши мысли. — Или сократят до минимума. Пока решений нет, но рисковать в толпе никто не захочет.

В двери показалась тень, и в следующую секунду в комнату буквально влетел отец.

На нем был все тот же светлый костюм, только теперь окончательно утративший всякую безупречность: рукава запылились, воротник был ослаблен, сапоги в грязи. За ним семенил человек в сером костюме с кожаным саквояжем — слишком маленький, слишком гладкий, слишком растерянный для того пространства ярости, в которое он, очевидно, попал.

— Черт бы побрал этих Арткинсонов! — рявкнул отец так, будто стены дома были лично виноваты в его убытках. — Они решили, что без новых барж я буду сгружать хлопок в собственные ладони?

Человек с саквояжем нервно поклонился.

— Мсье Марэ, прошу, выслушайте… Братья Арткинсоны глубоко уважают ваше положение, но в сложившихся обстоятельствах они не считают возможным…

— Не считают возможным? — взревел отец. — Не считают меня платежеспособным?

Мы с Джией и генералом Морселье невольно замолчали.

Человек поспешно открыл саквояж и протянул отцу какие-то бумаги.

— Это всего лишь предварительные долговые обязательства…

Отец даже не взял их.

— Вон!

Тот дернулся назад.

— Но, мсье Марэ…

— Вон из моего дома!

Чао Конг, возникший словно из воздуха, шагнул к гостю с таким выражением лица, что того немедленно вынесло за дверь быстрее любых объяснений.

Я невольно вздрогнула при виде надсмотрщика.

После всего случившегося я не могла смотреть на него спокойно. Щека, которую я когда-то хлестнула плетью, давно зажила, но в памяти моей все еще стоял тот день у хижины Донга, и одно только его молчаливое присутствие вызывало во мне почти физическое отвращение.

Отец резко повернулся к нам.

— А, генерал. Чем обязан?

Морселье повторил ему всё сказанное до нас: о диверсиях, о мятежниках, о столице, о том, что в ближайшее время поездок лучше избегать. Отец слушал, куря сигару, и мрачнел все сильнее.

— Что ж, — сказал он в конце, — моим дочерям и без того нечего разгуливать по стране.

Он бросил короткий взгляд в нашу сторону.

— Женщинам сейчас лучше сидеть дома.

— Мы нужны в лазарете, — сказала я раньше, чем успела себя остановить.

Отец посмотрел на меня.

— На территории плантации — пожалуйста. За ворота — ни шагу.

Это прозвучало уже как приказ, а не как тема для обсуждения.