Лотос Серебристый

Оно хочет совсем другого. И именно это делает меня уязвимой.

Глава 23. Свадебный танец

Через неделю я стояла на причале в Сайгоне и прижимала к себе рыдающую сестру.

— Ты должна поехать с нами! Должна! — тело Джи сотрясалось. — Как я буду без тебя! О, Киара!

Изо всех сил прикусываю губу, но даже это не помогает сдержать слезы.

На сестре дорогое дорожное платье и черная шляпка с кокетливой вуалью, мистер Томпсон стоит поодаль, сложа за спиной руки, и с молчаливым почтением ожидает, когда его жена закончит прощаться с родственниками.

— Я ведь все знаю, — шепчет Джи, прижимая мокрую щеку к моему плечу, — знаю, сколько боли ты несешь в себе. Знаю, о вашем браке с мистером Фейном. Киара, не делай этого! Откажись! Я попрошу Роя, он говорил, что на теплоходе еще остались места. Мы купим тебе билет! Уедем со мной в Нью-Йорк! Не иди на этот брак! Прошу!

Я кошусь на стоящего тут же отца, курящего сигару и газетой отмахивающегося от назойливых мух. Надеюсь, он ничего не услышал.

— Не могу, Джи. Если поеду сейчас с тобой, то всю жизнь так и буду на попечении твоего мужа. Брак и последующий развод с Эдвардом позволит мне не только забрать причитающуюся долю наследства, но и даст необходимую свободу.

В глазах Джи читалась боль от скорого расставания и страх за мою судьбу. Я знала, она сделает все для моего счастья, точно так же как я для нее. Но...

— Прости, Джи, я не могу поступить иначе, — заявляю твердо, — все решено, через три дня мы с Эдвардом распишемся в муниципалитете.

Тонкие брови Джи поползли вверх.

— Просто распишетесь? Даже свадьбы не будет? Разве так можно? А отец? Разве он согласиться?

— Эдвард сказал, что хочет сыграть свадьбу в Англии, и что после росписи мы отправимся туда. Отец поедет с нами.

Джи горячо стиснула мои ладони.

— Но это же ложь, Киара! — вскричала сестра не в силах больше разговаривать шепотом. — Он обманывает отца, разбивает тебе сердце. Так нельзя! Это бесчестно!

Я прячу глаза. Эдвард сам предложил так поступить, и я согласилась. Он желал, чтобы после развода моя репутация никоим образом не пострадала, и чтобы вся вина легла полностью на него.

— Заботливый какой, — бормочу хмуро себе под нос.

— Ну хватит уже! — вмешался грубо подошедший отец, резко разрывая наши с Джи объятия. — Выйдет замуж и приедет к тебе. Что вы тут развели страдания будто в дешевых женских романах! Джия, марш к мужу, вон он тебя весь заждался, того и гляди пароход без вас уплывет.

Только теперь Рой осмелился приблизиться к Джи и робко протянуть ей руку, словно страшась, что она сейчас передумает уезжать с ним. Но наконец Джи вложила свою тонкую ладонь, и он сразу выдохнул, словно и не дышал до этого, и крепко сцепил пальцы. Сестра обернулась и растерянно прошептала:

— До скорых встреч, моя дорогая сестра, — ее изумрудные глаза словно вобрали в себя всю ослепительную зелень лаоских холмов. Она подняла голову и посмотрела в кобальтовое небо и раскаленное солнце, слепившее, изнуряющее, — прощай, моя милая родина.

Сердце защемило, я давно перестала вытирать щеки, и слезы капали на мое пепельно-розовое платье и сумочку.

Рой и Джи взошли по трапу. Прозвучал гудок. Пароход стал отходить от берега. Двигаясь по речной системе, совсем скоро он выйдет в море, включит двигатели на полную мощь и направит свой курс на Бостон.

— Прощай, моя Джи, — шепчу, и ветер подхватывает мои слова и уносит в даль.

***

Без сестры стало скучно дома. Ее пустая комната выглядела покинуто и сиротливо, хотя Пея и Парамит продолжали окуривать помещение благовониями.

Вечерами, когда все в доме утихало, я любила подолгу бродить в одиночестве длинными темными галереями, погруженная в свои невеселые мысли.

Оставшееся время до нашей с Эдвардом росписи я предпочитала проводить в храме на берегу. И, несмотря на ворчание отца, почти не снимала материнское сари.

Отец злился на это особенно сильно.

— Ты выходишь замуж не за раджу, а за англичанина, — бросил он как-то утром, заметив золотистую кайму у меня на плече. — Прекрати наряжаться, как индийская вдова на празднике.

Я промолчала.

Эдвард приезжал пару раз, но я так страшилась встречи с ним, что, накинув на голову платок молила буддистских монахов спрятать меня ненадолго в глубине храма.

В один из таких вечеров я прокралась осторожно в сад и замерла, услышав знакомые голоса.

Глаза, быстро привыкавшие к сумраку, различили в беседке фигуры Даниэля и Эдварда. Они беседовали, брат то и дело выдавал свои любимые шуточки, порядком всем приевшиеся, но которые он не переставал рассказывать. Лао принесли на стол дорогое бренди и закуски. Отец тоже сидел с ними, широко раскинувшись в плетенном кресле.

Меня удивляло то дружелюбие, с которым с некоторых пор Эдвард стал относиться к моему брату. Он даже пригласил его стать членом закрытого английского клуба. Его! Француза!

Джон Картер и его отец уже давно не появлялись у нас в доме. Оскорбленный бывший инвестор, предпочел полностью забрать свой капитал из дела отца после того, как тот принял решение о партнерстве с Эдвардом.

Выглядывая из тени жакаранды, я напряженно рассматривала лицо Эдварда, освещенное яркими светильниками. Жесткая линия челюсти и затаенный черный огонь в глазах будили во мне нехорошее предчувствие. Не совершила ли я ошибки, так опрометчиво согласившись на брак с этим человеком? Ведь теперь он вхож в мою семью на правах родственника. Отец начал доверять ему, и Даниэль... Брат был слишком горяч, слишком опрометчив, слишком скор на неверные решения, в добавок слишком падок на дурные привычки.

Лао внесли на веранду еще несколько бумажных светильников, и тогда отец достал из кармана часы и удивленно присвистнул.

— Однако, господа, пора и честь знать.

Он тяжело поднялся и протянул руку Эдварду на прощание.

— Месье Марэ, я желал бы перед уходом увидеться с моей невестой, — говорит Эдвард с вежливой улыбкой, и мое сердце ухает в пятки.

— Вот бедовая девка! — воскликнул отец, всплеснув руками. — Как уехала Джи, так никто с ней сладить не может. Подумайте еще, мистер Фейн, нужна ли вам такая жена, которая целыми днями напролет бегает босиком по плантации, разодетая в индийские тряпки. Может и передумаете.

Отец хитро прищурился и хмыкнул. Эдвард же, сложив руки за спиной, решил воздержаться от ответа.

— Пея! Парамит! — заорал отец, выходя из беседки. — Где носит этих лаоских куриц?!

Поняв, что сейчас меня могут найти, а отступать уже некуда, проворно взбираюсь на жакаранду, и прячусь среди сладко-пахнущих цветов, подобно майне.

На зов отца сразу прибежала нянюшка и Парамит, обе перепуганные. На все расспросы хозяина они сложа руки и дрожа от страха честно отвечают, что чаонинг Киара в самом деле была сегодня с ними в храме, творя молитву и воздавая подношения Будде, но затем исчезла. Обе лао были свято уверены, что юная госпожа отправилась обратно домой.

— А вы что за слуги такие?! — взревел отец. — Отпустили мою дочь одну через плантацию. Да вас после этого надо на рынке продать и купить пару молодых буйволов! Пользы будет и то больше.

Несчастные лао бросились на колени и стали молить грозного хозяина не делать этого.

— Чаонинг должно быть где-то в саду или в комнате сестры, — тараторит Парамит, мешая ломанный французский с лаоским.

— Ну так найдите ее немедленно! Что с ней случилось, что уже даже к своему жениху не может выйти, как подобает благопристойной девице.

Отец был в ярости.

- Месье Марэ, позволите мне тоже поучаствовать в поисках? - обратился к нему Эдвард.

- Да, - махнул отец раздраженно, - только время зря потеряете. Эта заноза может быть где угодно. Ума хватит и в лес убежать.

Отец зашагал прочь, попутно подзывая других слуг.

— Ну а вы чего рты разинули! Немедленно найти госпожу Киару!

Эдвард замер на тропинке возле беседки, к нему подошел Даниэль.

— Я хотел выразить тебе свою благодарность, - вдруг произносит брат и горячо трясет руку англичанина, — ты первый, кто поверил в меня. Вот увидишь, все будут локти кусать, когда дело выйдет. Слово Даниэля Марэ!

Лицо брата сияет от удовольствия, лицо же Эдварда скрыто в тени.

— Я в этом не сомневаюсь, - отвечает он сухо.

— Чаонинг Киара! Госпожа! — раздается по всему саду. Лао, кто со светильниками, кто с факелами прочесывают заросли.

Прячусь поглубже в листву. Пусть сначала Эдвард уедет, потом уж я и спущусь.

Больше не слышу брата, видимо он ушел. Я нервно вглядываюсь в смутно различимую в неверном свете фигуру Эдварда. Не понимаю, куда он смотрит, словно в темноту сада.

— Киара? Ты здесь? — спросил он полушепотом.

И настороженно замер, вслушиваясь в звуки вокруг.

Проклятье, а что, если этот англичанин обладает слухом будто у тигра? Тогда он сможет уловить мое дыхание. Зажимаю рот, стараюсь унять бешеный пульс, стучащий в ушах будто колокола на башне.

— Госпожа Киара! Мадемуазель! — вновь раздались совсем рядом крики слуг.

Эдвард повернулся и пошел по дорожке в сторону реки и храма.

— Фух, — выдыхаю с облегчением, — еще немного, и я бы задохнулась.

Но покидать свое убежище все же не стала. Дождусь звуков отъезжающей машины.

Обхватив получше руками толстый сук, я расположилась поудобнее, поджав под себя ноги. Странно, но именно здесь, среди листвы этого величественного и прекрасного дерева я особенно остро почувствовала свое одиночество. Плывшая над головой луна и звездное южное небо, тихий щебет птиц и искрящаяся гладь реки в дали - вот, что делало меня по-настоящему счастливой и свободной. Я была частью этого мира.

— Возможно, мне стоило переродиться птицей в следующей жизни? - бормочу, задумчиво облокотясь о ствол. — Буду свободно летать над холмами, и никакой Эдвард Фейн не сможет потревожить моего покоя.

Наконец вдали послышался звук заводящегося мотора.

— Наконец-то уехал, — шепчу, но сердце болезненно сжимается.

Подождав еще какое-то время и убедившись, что в саду тихо, спускаюсь с дерева. Не хочу сегодня домой. Пусть отец сколько угодно бушует. Лягу на ступенях храма и буду глядеть на луну. Сегодня так невыносимо жарко, что в комнате я не смогу уснуть.

Подхватываю с низкого столика венок из жасмина и направляюсь в сторону храма. Его острые шпили отчетливо выделяются на фоне ночного неба. Тяжелые двери плотно закрыты. Я усаживаюсь на широкий парапет мраморной лестницы и рассматриваю венок в руках.

Завтра у нас с Эдвардом роспись. Отец будет так счастлив, хоть и конечно не захочет подать виду. Пея даже достала свадебный набор украшений, хочет, чтобы хотя бы, если не Джи, то я надела его. А мама... Мама показывала нам с сестрой индийский танец, который танцует невеста. Она мечтала подарить нам золотые браслеты. И не дожила... Не увидела своих дочерей молодыми девушками. Не увидела мужа Джи, и не увидит меня завтра. А может это и к лучшему?

Подношу к лицу жасминовый венок и вдыхаю полной грудью сладкий аромат.

— Прости, мама, — шепчу, — я не смогла найти себе мужа. Того, с кем проживу остаток своих дней. Прости.

Поднимаюсь на ноги, поправляю юбку, решительным движением срываю с головы сари.

— Но я помню все, чему ты меня учила, смотри!

Складываю руки на груди и начинаю плавно двигаться. Пусть сегодня лишь луна и река будут свидетелями моего свадебного танца. Руки плавно изгибаются в воздухе, повторяя движения, которым меня учила мама. Я сливаюсь со стихиями ветра, воды, во мне бьется пульс самой жизни, растекается по венам. Кружусь вокруг, изгибаю стан, я вхожу всем телом в водоворот природы. Наполняюсь ее силой, ее звуками. Из центра моего сердца поднимается песнь и звучит громко, наполняя изнутри ликованием. В бок, вперед, и снова живой рисунок рук, рассказывающих повесть.

Но тут босой ногой наступаю на острый камешек, боль пронзает ногу, и я падаю на одно колено. Словно внутри резко отпустило пружину. Закрыв ладонями лицо, я опустилась на колени и горько зарыдала.

— Киара!

Голос раздался совсем рядом.

Вскидываю голову. Эдвард бежал ко мне вверх по ступеням.

Уже возле меня, бросается на колени. В глазах застыли страх. От былого лоска не осталось и следа.

— Что с тобой? Ты ударилась?

Он принялся ощупывать мою ногу, я же не могла перестать таращиться на него. Среди тишины этого храма, в свете мерцающей луны Эдвард показался мне ненастоящим, каким-то сном или видением.

Заметив мой взгляд, Эдвард нахмурился.

— Почему ты такая бледная? Что-то случилось?

Но поскольку я не отвечала, он продолжал.

— Я отнесу тебя домой, твой отец волнуется.

И, не дав мне даже возразить, подхватил на руки. Я дернулась, выворачиваясь из сильных рук.

— Пусти! Пусти!

— Нет, - отвечает хрипло, прижимая сильнее, — тебе надо в дом, вызвать врача.

Эта его забота, ничем не прикрытая тревога в глазах ранили в самое сердце, и я с удвоенной сильной заколотила ему в грудь.

— Отпустите меня! Отпустите! Иначе я лишусь чувств! Мне противно! Противно быть с вами!

От моих слов Эдвард, казалось, оторопел и наконец опустил меня на землю.

— Противно быть со мной? — произнес он с болью. — Киара, что с тобой случилось?

Меня била дрожь, схватив упавшее сари, поспешила накрыть им голову, спрятаться от горящего взора Эдварда.

— Мне противно быть игрушкой в ваших руках, месье Фейн, - отвечаю с горячностью, - почему вы это делаете? То оттолкнете меня, то бежите спасать, то вдруг поцелуете. И затем снова! Вам так нравится? Это такое развлечение для английского джентльмена?

Свет луны вырисовывал черты лица Эдварда, делая их жестче, резче, а серые глаза непроницаемыми.

— Ты считаешь, что я играю с тобой?

— А как это еще назвать?

Боль, горечь, ревность все это сплелось в такой жуткий ядовитый клубок в моей груди, что стало трудно дышать. Эта несдержанность, эти упреки. Зачем говорю это и не могу остановиться? Эдвард молча слушал. Но в застывшей позе читалось напряжение.

— Почему вы сблизились с моим братом? - задаю вопрос, особенно сильно мучивший меня в последнее время. - Ведь вы ненавидите его также сильно, как и Джона Картера. Отец этого не замечает, но я-то вижу. Ваши глаза, ваши речи. Ваше хладнокровие подводит вас, месье.

— Почему ты так изменилась, Киара? - вдруг спрашивает он. - Почему перестала верить мне? Я ведь поклялся, что сделаю все, чтобы ты не пострадала.

Это было выше моих сил. Я подалась к нему, за секунду оказавшись лицом к лицу.

— Поклянитесь мне, что не навредите Даниэлю! - пронзаю его взглядом. - Поклянитесь под сенями этого священного храма, что мой брат тоже не пострадает!

Молчит. Стиснув челюсти.

— Я лишь дал твоему брату то, чего он просил. Но как он распорядится этим, целиком и полностью зависит от него самого.

— Значит все-таки не дадите клятвы? — отшатываюсь резко.

Опускает голову, чтобы спрятать яростный блеск глаз.

— Твой брат отныне предоставлен своей судьбе.

Бросаюсь прочь по ступеням, но Эдвард скоро догнал меня и, схватив за плечи, прижал к стволу жакаранды.

— Киара! Постой! - сердце царапают хриплые нотки в его голосе. - Не уходи вот так от меня.

— Теперь, Эдвард, я хочу лишь одного, чтобы наша сделка поскорее закончилась, и каждый остался при своем. Я со своим наследством, ты — подальше от меня и моей семьи в горячо любимой тобой Англии со своей законной невестой.

В глазах его вспыхнуло что-то темное.

— Так ты этого хочешь?

— Да.

Меня трясло от ярости, от ненависти, от того, как остро я чувствовала сквозь кружевную ткань тепло его рук, сжимавших мои плечи.

— Ты дрожишь, — сказал он. — А говоришь, что хочешь только свободы.

— Не прикасайтесь ко мне.

Он не послушался.

Слегка, почти невесомо, коснулся пальцами моего виска, потом щеки.

— Я думал о тебе все эти недели, — сказал он так тихо, что я едва услышала. — Каждую минуту. В Сайгоне, в поезде, среди чужих людей. Я думал только о том, как вернусь и увижу тебя.

Сердце оборвалось и взлетело снова.

— Не надо, — прошептала я. — Не надо говорить это, если это тоже игра.

— Игра? — переспросил он, и в голосе его уже зазвенела злость. — Если бы ты знала, чего мне стоит каждый раз не перейти черту с тобой…

Он резко взял мои руки и положил себе на шею.

— Скажи еще раз мое имя.

Я не смогла сопротивляться.

— Эдвард…

Он наклонился.

Поцеловал висок. Щеку. Уголок рта.

— Еще.

— Эдвард…

Я уже почти не понимала, где кончается обида и начинается безумие.

Его руки были у меня на талии. Он целовал меня так, будто и вправду слишком долго ждал и больше не мог терпеть. Рывком стянул сари и прижался губами к шее, к ключице, к обнажившейся коже.

Я схватилась за его плечи, теряя последнюю волю.

Но где-то глубоко билось осознание того, что все это неправильно, что это очередная ложь.

— Нет… — выдыхаю, упираясь Эдварду в грудь.

И встречаюсь с его жадным взглядом, потемневшим от страсти и желания.

— Нет?

Я стояла, стараясь дрожащими пальцами прикрыть сари свои обнаженные плечи, которые горели от следов поцелуев.

— Я больше не хочу быть вашей игрушкой, мистер Фейн.

Эдвард побледнел.

— Ты несправедлива.

Я развернулась и убежала прочь по тропинке в сторону дома.

Больше я не позволю собой играть.

Глава 24. Миссис Фейн

В день росписи я проснулась раньше рассвета.

Сначала долго лежала неподвижно, слушая, как за окнами медленно оживает сад: просыпаются птицы, где-то далеко откликаются друг другу обезьяны в деревьях у реки, шумит листва, а в коридоре уже шуршат осторожные шаги слуг. Все было таким обычным, таким знакомым, что на одно короткое мгновение мне показалось: если я не встану с постели, то день не начнется вовсе, и значит, не наступит тот час, когда моя фамилия изменится, а вместе с ней изменится и вся моя жизнь.

Но день, разумеется, начался.

Пея пришла еще в сумерках. За ней Парамита с подносом, на котором стояли стеклянные флаконы, гребни, заколки, шкатулки с пудрой и украшениями. Они вели себя необычно тихо, словно понимали: любое неосторожное слово может разрушить ту хрупкую поверхность спокойствия, которой я с вечера прикрыла собственный страх.

— Чаонинг, — сказала Пея, глядя на меня так пристально, будто хотела запомнить до последней черты, — сегодня вы должны быть особенно красивы.

Я села на постели.

— Для кого?

Она поджала губы.

— Для судьбы.

Я не ответила.

Они обе принесли мне наряды на выбор. Среди них было и сари матери, и несколько платьев, купленных отцом в Сайгоне, и дорожный костюм, более строгий и почти европейский. Пея явно надеялась, что я надену что-то более нарядное — как-никак свадьба, пусть и без венчания, без церкви, без хора, без белых лотосов и праздничного сияния, как у Джии.

Но мне хотелось другого.

Я выбрала простое платье из тонкого шелка цвета папоротника — гладкое, без лишних украшений, с мягкими складками и чуть заниженной талией. Оно было красивым, но слишком будничным для невесты. Скорее платье для визита или поездки, чем для брака. Я знала, что Пее это не понравится.

Так и вышло.

— Это не свадебный наряд, — сказала она почти укоризненно. — Ваша матушка пришла бы в ужас.

— Мы ведь не венчаться идем, — ответила я как можно спокойнее. — Это всего лишь роспись.

— Брак никогда не бывает всего лишь, чаонинг, — тихо вставила Парамита.

Я подняла на нее глаза.

После всего, что она пережила, ее слова звучали тяжелее любой морали. Но спорить у меня не было сил.

— Зеленый — цвет надежды, — только и сказала я.

Пея покачала головой так выразительно, что я едва не улыбнулась.

— Вам бы впору просить у Будды благоразумия, а не надежды.

Но она не стала дальше настаивать. Помогла застегнуть платье, уложила волосы и, немного поколебавшись, все же достала из шкатулки тонкую нитку жемчуга. Без нее, по ее мнению, я выглядела бы слишком уж просто.

Отец ждал внизу.

Он тоже был уже одет в светлый костюм безукоризненного кроя, вычищенные сапоги, тугой галстук, золотые часы на цепочке. Вид у него был одновременно торжественный и раздраженный, как будто сам себя не мог до конца простить за то, что допускает столь неправильную свадьбу для своей дочери и при этом понимает: другого выхода не осталось.

— Ты выглядишь так, словно едешь на матч по поло, а не замуж, — буркнул он вместо приветствия.

— И тебе доброе утро, папа.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

— Даниэля не жди, — добавил он, поправляя перчатки. — Как умчался вчера вечером по своим делам, так и не вернулся.

Тревога шевельнулась во мне мгновенно.

— Папа… мне нужно поговорить с ним.

— После свадьбы поговоришь, если он вообще сочтет нужным появиться.

Я опустила глаза.

Сказать отцу о том, что меня так мучило, я так и не решалась. О Даниэле. О его странных делах. О деньгах. О тревоге, которую я чувствовала все сильнее. О том, что, быть может, Эдвард специально сблизился с ним ради чего-то, что пока скрыто от всех нас.

Но в день собственной свадьбы начинать такой разговор значило бы лишь вызвать новый взрыв.

Мы вышли из дома.

У ступеней уже ждал автомобиль.

Солнце только поднималось, и на мгновение весь мир: сад, река, белые стены дома, темные кроны деревьев — вспыхнул золотом. Я машинально задержалась на последней ступени и обернулась.

Не знаю, зачем.

Может быть, хотела запомнить дом Марэ таким, каким он был до того, как я окончательно перестану принадлежать ему одной лишь кровью.

— Садись, Киара, — сказал отец уже нетерпеливее.

Я послушалась.

Дорога до Вьентьяна прошла в странном молчании. Отец то и дело поглядывал в окно, словно высчитывал в уме свои дела, долги, сроки и людей, от которых зависело его будущее. Я сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Мысли мои были похожи на птиц в клетке: били крыльями о прутья, но не находили выхода.

Как встретит меня Эдвард после той ночи у храма? С холодом? С насмешкой? С темной нежностью, от которой у меня всякий раз подкашивались ноги?

Здание муниципалитета стояло недалеко от дворца.

Светлое, официальное, слишком правильное для того, чтобы в его стенах совершались события, способные навсегда переломить чью-то жизнь.

Когда машина остановилась, я уже почти не чувствовала собственных пальцев.

— Только попробуй мне упасть в обморок, — мрачно заметил отец, помогая выйти.

Я хотела ответить что-нибудь дерзкое, но не успела.

Потому что увидела его.

Эдвард ждал нас на верхних ступенях.

Белая рубашка. Темный утренний костюм. Перчатки в руке. Собранность в каждом движении. И то лицо, которое я уже не умела читать до конца.

Он шагнул вниз, стоило мне только показаться, и я на секунду замерла, как человек, внезапно увидевший в толпе не просто знакомого, а собственную судьбу.

— Доброе утро, месье Марэ, — сказал он, пожимая руку отцу.

Потом перевел взгляд на меня.

Всего лишь взгляд.

Но в нем за одну секунду промелькнуло так много: напряжение, нежность, боль, осторожность, какая-то почти мучительная решимость, что у меня в груди будто провалилось все.

— Доброе утро, Киара.

Я опустила глаза.

— Доброе утро.

Отец кашлянул.

— Ну что, господа, приступим, пока мои дочери окончательно не превратили любую церемонию в драму.

Эдвард едва заметно улыбнулся.

Потом протянул мне руку.

Я вложила свою ладонь в его.

Пальцы его сжались крепко, уверенно.

Слишком уверенно для фиктивного мужа. Слишком нежно для человека, который обещал мне всего лишь выход.

Мы поднялись по ступеням вместе.

Внутри муниципалитета пахло чернилами, пылью, старой бумагой и воском. Все было сухим, строгим, почти безликим. В такой комнате, подумала я, люди должны регистрировать сделки о земле, грузах, товаре и наследстве, но никак не судьбу двух людей. Однако именно здесь сидел чиновник с холодными бакенбардами, который, не проявляя ни малейшего интереса к нашим лицам, велел подать документы.

Руки у меня дрожали.

Чиновник спрашивал положенные формальности: имя, фамилию, вероисповедание, место рождения, согласие.

Я отвечала почти машинально, чувствуя рядом тепло руки Эдварда и тень отца за спиной. Когда дошло до подписи, чернильное перо в пальцах вдруг стало тяжёлым, как будто весило не несколько граммов, а все мое прошлое.

Я написала:

Киара ФейнИ в ту секунду меня пронзило странное чувство.

Будто я не просто вывела на бумаге новое имя. Будто перечеркнула последнюю черту, отделявшую меня от той девушки, которой была раньше.

Чиновник принял бумагу, просмотрел, кивнул, поставил печать и произнес все положенные сухие слова. Что-то о признании брака действительным по законам Французского Индокитая. Что-то о подписи и реестре. Что-то о копиях, выдаваемых сторонам.